Раздел 5

ПРОСТРАНСТВО ПРИРОДЫ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

О поэтике пространства в

«Записках ружейного охотника

Оренбургской губернии» С.Т. Аксакова

П. Н. Колесник

Россия, Ульяновск

kolesnik_polina@mail.ru

В последние десятилетия интерес к творческому наследию С. Т. Аксакова заметно вырос. Тем не менее, отдельные произведения («Записки ружейного охотника Оренбургской губернии», «Записки об уженье рыбы») так же, как некоторые аспекты поэтики писателя, еще ждут своего исследователя.

«Записки ружейного охотника Оренбургской губернии» вышли отдельной книгой в 1852 году. Сам Аксаков всегда с осторожностью относился к своему поэтическому таланту. В своих письмах он признавался, что постоянно ограничивает себя в передаче собственных чувств, впечатлений, старается подчинить текст не художественной логике, а логике жизни и природы. Отсюда тяготение писателя к наблюдательности, аналитичности, научно-натуралистической и энциклопедической точности описаний, стремление к практической полезности своих «Записок»: «Признаюсь <…> желал бы я быть хоть несколько полезным» [Аксаков 1987: 6]. Но именно на этом пути намеренного сдерживания своих поэтических порывов Аксаков делает свои художественные открытия, на которые обращали внимание как знаменитые современники писателя (Н. В. Гоголь, И. С. Тургенев), так и современные литературоведы (Е. И. Анненкова).

Однако в имеющихся публикациях почти без внимания остались пространственные характеристики прозы Аксакова, элементы которой обладают определенной пространственной конфигурацией. Можно выделить два аспекта пространства: первый – это «пространственная архитектоника» текста, второй – «художественное пространство». Писатель, отражая в произведении реальные пространственно-временные связи, создает пространство, которое становится формой осуществления авторской идеи. Архитектоника «Записок охотника Оренбургской губернии» явлена уже в оглавлении книги, поделенной на разряды, разделы, главы и параграфы, и определяется установкой писателя на энциклопедичность и научную точность. Разветвленность оглавления продиктована желанием автора классифицировать, научно представить объект изображения (в данном случае речь идет о ружейной охоте и описании дичи).

Парадоксально, но четырехчастное строение было устойчивым композиционным принципом описательной поэмы XVIII столетия («Времена года» Томсона, «Сады» Делиля, а также «Поэтическое искусство» Буало). Такое построение выступало «своеобразной универсальной моделью мира, синтезирующей макрокосм – вселенную – и микрокосм – человека» [Жирмунская 1987: 180]. Этой традиции следует и С. Т. Аксаков в «Записках ружейного охотника»: «Вступление. Разряд I. Болотная дичь. Разряд II. Водяная, или водоплавающая, дичь. Разряд III. Дичь степная, или полевая. Разряд IV. Дичь лесная».

Но это авторское деление книги на 4 разряда задает, в какой-то степени, и художественное пространство текста, в определении которого возникают некоторые трудности. Дело в том, что проза Аксакова жизнеописательна по своему характеру, а следовательно, является своеобразным «сплавом» документального и художественного начал. Как известно, каждое художественное произведение является отражением реальной действительности в индивидуальном творческом ракурсе. Что касается жизнеописательных произведений, то автобиографические тексты по своей установке более приближены к реальному пространству и менее насыщены образностью и символичностью, чем «чисто» художественные. «Записки» Аксакова занимают промежуточное звено между художественным и научным текстом. Тем не менее, тонкое понимание природы и неразделимой взаимосвязи человека с ней, эстетическое восприятие окружающего мира самим Аксаковым, вольность подачи материала активизируют присутствие автора в тексте «Записок» и способствуют поэтизации и лиризации внешне чисто «научного» произведения. Вышесказанное позволяет говорить о присутствии в описании природных стихий «Записок» поэтического начала: Болота, Воды (ручьи, реки, озера), Степи (поля), Леса показаны как яркие, художественные образы. Более того, художественное пространство книги заполняют все четыре стихии Универсума: Вода, Воздух, Земля и Огонь. Последняя представлена, когда описываются степные пожары ранней весной и крестьянское «опаливание» сухой травы в степи.

Болото, Вода, Степь, Лес одушевлены не только своими обитателями, но индивидуальным характером своей жизни. Иногда эти образы у Аксакова даже наделяются антропоморфными чертами: «оживает мертвое болото» [Аксаков 1987: 39], «плотина, как две руки, готовые схватиться».

Важным топологическим признаком любого пространства является граница. Как писал Ю. М. Лотман, она делит пространство текста на «не пересекающиеся подпространства» [Лотман 1970: 278]. Внешней архитектоникой «Записок» это условие выдерживается (I разряд – Болото, II – Воды, III – Степь (поле), IV – Лес), хотя и здесь все не так однозначно. А вот что касается организации художественного пространства, то здесь все сложнее: границы характеризуются подвижностью, размытостью и изменчивостью. Условно разделив все породы птиц по месту их жительства, автор уточняет, что некоторая дичь может обитать в разных местах или менять место своего проживания в процессе жизни. Таким образом, границы между пространственными образами Болота, Воды, Степи и Леса косвенно размывают сами их обитатели. Преодолевать границы призывает и сам автор, потому что имплицитно склоняется к мнению о том, что настоящий охотник (курсив С. Т. Аксакова) должен гоняться «за всеми породами дичи: за болотною, водяною, степною и лесною, пренебрегая всеми трудностями и даже находя наслаждение в преодолении этих трудностей» [Аксаков 1987: 6]. Подвижность границ данных элементов природы также находится в прямой зависимости от природных явлений и влияния жизнедеятельности человека: дождливая продолжительная осень может способствовать образованию болот [Аксаков 1987: 39], вырубка леса – сокращению лесного пространства [Аксаков 1987: 266-267] и т.п.

Принятый в «Записках ружейного охотника…» принцип классификации материала связан с охотничьими руководствами, выходившими в XVIII-XIX вв., и томами «Естественной истории» графа Бюффона, прекрасно известной Аксакову. В самих формулировках названий многочисленных охотничьих руководств обнаруживает себя гносеология их составителей: мир природы велик, но познаваем, он вполне поддается классификации. Абсолютное, всеохватывающее познание, во всех подробностях – возможно (одно из названий подобного руководства «Совершенный егерь, или Знание о всех принадлежностях к ружейной и прочей полевой охоте», в трех частях, перев. с нем. В. Левшина. СПб., 1779).

Иную точку зрения выражал Бюффон: «Естественная история, взятая во всем ея пространстве, есть почти беспредельна». Сводить все природное многообразие к сухой и однозначной системе – значит умалять величие Бога. С Т. Аксаков связан с обеими традициями. При этом 1–й разряд «Записок ружейного охотника Оренбургской губернии» – «Болотная дичь», где создается уникальная характеристика болот как пространства, характеризующегося постоянной изменчивостью, невероятной подвижностью, опасной непредсказуемостью, отсутствием твердой горизонтали, провалами и возвышениями, в максимальной степени соотносится с характеристикой, данной Бюффоном природному миру в целом: составить всеобщую систему природы и установить в ней совершенный порядок – невозможно. Всю природу нельзя объять нашими разделениями, в ней всегда остается что-то произвольное, неизвестное, неприметное нашему глазу, находящееся в переходном состоянии и приводящее в беспорядок предначертания всеобщей системы. Именно такими свойствами обладает в книге С. Т. Аксакова природное пространство вообще и болото – в частности.

В силу жанрового своеобразия и научно-натуралистического характера «Записок» мифологический подтекст пространственных образов затемняется или снимается вовсе, хотя и не лишается метафоричности. Образ Болота у Аксакова не несет распространенной для русской литературы символики застойности (Чехов, Гончаров), но сохраняет другой символический подтекст данного образа – зловещность и губительность. Этот символический смысл определяется как реальной угрозой, которую таит в себе этот природный ресурс: «тинистая жидкая масса <…> засосет <…> человека» [Аксаков 1987: 43], так и особенностями мифологического восприятия человеком природных стихий: «это особый мир, и народная фантазия населяет его сверхъестественными существами… водяными чертовками…» [Аксаков 1987: 260].

Водное пространство так же, как и болото, представлено большим разнообразием (ручьи, горные ключи, низменные болотные родники, речки, реки, озера, пруды). Вода несет в себе символику жизни, развития, движения: «Все хорошо в природе, но вода – красота всей природы. Вода жива: она бежит или волнуется ветром; она движется и дает жизнь и движение всему ее окружающему» [Аксаков 1987: 115]. Но и водная стихия может носить грозный характер. Автор признается, что не любит больших рек, они пугают его «в грозе и гневе» [Аксаков 1987: 120]. Образ Реки носит противоречивый характер в художественном мире «Записок»: с одной стороны, река как «особенный, уединенный, дикий и вместе важный и торжественный образ» [Аксаков 1987: 118], а с другой стороны, пугающий и «грозный образ» [Аксаков 1987: 120].

С образом Степи связано представление о необозримом пространстве «особенно на Руси, где пространства так обширны» [Аксаков 1987: 21]. Степям, как и водным стихиям, может быть свойственно движение, но это движение здесь будет носить иллюзорный характер. Осенью сильный ветер безгранично властвует степью, и создается впечатление волнующегося и текущего в одну сторону пространства. Пространству Степи свойствен повторяющийся двойственный характер: образу живительной, целебной, роскошной, живописной весенней и раннелетней Степи противопоставляется образ однообразной, унылой, безжизненной осенней Степи.

В заключительной части «Записок ружейного охотника Оренбургской губернии» представлен образ Леса, который является не меньшей, по мнению Аксакова, «красой природы», чем водная стихия. Именно в соединении воды с лесом автор видит «полную красоту всякой местности» [Аксаков 1987: 257]. Леса предстают в качестве хранителей рек, жилища зверей и птиц. Вся глава «Лес» насыщена образной выразительностью. Несомненно, одним из самых грустно-поэтичных мест «Записок» является описание рубки дерева: «по мере того как топор прохватывает до сердцевины, звуки становятся глуше, больнее… еще удар, последний: дерево осядет, надломится, затрещит, зашумит вершиною, на несколько мгновений как будто задумается, куда упасть, и, наконец, начнет склоняться на одну сторону, сначала медленно, тихо, и потом, с возрастающей быстротой и шумом, подобным шуму сильного ветра, рухнет на землю!» [Аксаков 1987: 267]. А. Ф. Лосев отмечал: «Красота и мощь дерева у С. Аксакова <…> только с виду кажется незаинтересованным художественным предметом, на самом же деле С. Аксаков очень подробно, а главное, глубоко и сердечно изображает бессмысленность рубки леса для хозяйственных или промышленных целей и тем самым превращает созерцательную картину природы в моральную и жизненную проповедь» [Лосев 1976: 148].

Таким образом, несмотря на научно-натуралистический характер «Записок ружейного охотника Оренбургской губернии», текст книги художественно организован и насыщен пространственной образностью (образы Болота, Воды, Степи, Леса). Границы данных пространственных образов носят размытый и подвижный характер. В центре главных природных стихий стоит Человек. В бытовом и творческом восприятии Аксакова гармонична не только cама природа, но гармонично и неразрывное единство человека с природой.