2. Основные тенденции развития советского права в 20-е годы

Законодательные акты по переходу к нэпу были крайне противоречивы. С одной стороны, разрешались элементы рыночных отношений, но с другой сохранялся тотальный контроль государства. В целом кодификация Строилась на основе идеологии коммунизма.

Переход после Гражданской войны к мирному хозяйственному строительству активизировал дальнейшую разработку гражданско-правового законодательства, нормирующего основные направления хозяйственной работы. Новый этап развития поставил ряд важнейших правовых проблем, в том числе вопросы о правовых источниках и юридической технике. Первоначально роль источника права играло «революционное правосознание». Поскольку практика и «революционное мировоззрение трудящихся масс» в тот период еще не могли выливаться в форму определенных законов, а старое законодательство было неприемлемым для нового строя, «революционное правосознание» оставалось единственным источником права. В 1917-1918 гг. принимались новые декреты о суде, в каждом из которых так или иначе интерпретировалось понятие «революционного правосознания. Так, в ст. 5 Декрета о суде № 1 (1917 г.) говорилось о «революционной совести» и о «революционном правосознании» как о синонимах. В ст. 36 Декрета о суде № 2 (1918 г.) упоминается уже «социалистическое правосознание», а в ст. 22 Декрета о суде № 3 (1918 г.) - «социалистическая совесть». Уже на данном этапе делалась попытка разграничить категории «революционная совесть» и «революционное правосознание». Первая означала субъективную способность осознавать и применять «революционное правосознание», второе — объективное содержание права. Правоведы 20-х годов придавали важное значение этим декретам, но все же главное место отводили судебному решению как ведущей форме правотворчества. Объяснялось это от части тем, что декреты этого периода (1917-1920 гг.) представляли собой нечто разрозненное и не приведенное в систему. На данном этапе «революционное правосознание» составляло стереотип «революционной законности» вообще, которая, в свою очередь, почти совпадала с представлением о «революционной целесообразности». Лишь к концу периода «военного коммунизма» в правовой теории произошла определенная дифференциация этих категорий.

С переходом к нэпу развернулась новая дискуссия по вопросу о революционной законности и ее отношении к экономике переходного периода. Под революционной законностью стали понимать тот право порядок, который признавался «верховными органами пролетарской диктатуры» целесообразным и общеобязательным (П. Стучка). Правосознание стало рассматриваться в качестве ведущего принципа правотворчества, положенного в основу законодательства и наиболее определенно выявляющегося в содержании принимаемых кодексов.

Сама кодификация рассматривалась в этой связи только как этап в осуществлении «революционного правосознания» (или целесообразности), как способ «лучшего в данных условиях достижения цели». Законодательные нормы не могли покрывать всего многообразия действительности, в каждый отдельный момент точно отражать «опыт хозяйственного строительства». В этой ситуации «революционное (или как чаще стали говорить в 20-е годы — социалистическое) правосознание» приобретало новую роль — роль метода, восполняющего пробелы в законе. Так, ст. 9 УК РСФСР (1922 г.) определила социалистическое правосознание в качестве руководящего начала для применения статей кодекса, а ст. 10 Ук РСФСР (об аналогии в применении мер социальной защиты) предоставляла этому принципу вполне конкретную область реализации. Та же роль отводилась правосознанию и в ст. 4 ГПК РСФСР (1923 г.).

В целом в правовой теории 20-х годов под революционной законностью стали понимать установленный и определенный государством правопорядок, комплекс правил, что связывалось с необходимостью разработки системы соответствующих норм. Расчет на скорое отмирание права (при социализме) обусловил особое отношение к правовой норме: «Закон отмечает те вехи, по которым определяются границы данного правопорядка, данной системы правовых отношений... Теоретически закон должен дать основной принцип данной системы, а остальное — уже дело пролетарского суда» (П. Стучка).

Ориентация на «революционное правосознание» как на важнейший источник права содержалась в концепциях сторонников психологической теории права (М. Рейснер). Они нередко отождествляли собственно право с «революционным правосознанием». Аргументам психологистов противопоставлялась социологическая Интерпретация права. С этой точки зрения законодательство являлось не чем иным, как Плановой политикой. «Мы не говорим о верховенстве законов, но говорим, что части подчинены целому и что в социальном строительстве отдельные его акты. Увязываются объединяющим их общим планом» (И.Ильинский).

Советские Правоведы 20-х годов столкнулись с важным противоречием, заложенным В Самой правовой системе переходного периода, — между «пролетарским судом» и «буржуазным правом». Преемственность юридических форм («буржуазное» — советское право) выражалась, в частности, в том, что праву Переходного периода наряду с принципом целесообразности был присущ и принцип «справедливости» хотя последняя ни разу прямо не упоминалась в ГК РСФСР, но определенно присутствовала в содержании его статей (что видно из положений ст. 142 ГК РСФСР или ст. 137 ГПК РСФСР 1922 г.), в ряде случаев даже определяя границы применения закона. Судебная и правоприменительная практика представлялась советским правоведам наиболее эффективным средством противодействия «буржуазным» началам, все еще существующим в праве переходного периода. «Творческая активность судебной практики, точно ограниченная исключительно интересами государства и трудящихся, но вовсе не ограниченная неподвижными рамками закона» — в этом виделся Главный корректив правотворческой деятельности в условиях переходного общества.

Разрешение дилеммы «пролетарский суд - буржуазное право» Осуществлялось следующим образом: судья должен был прежде всего попытаться найти прямой ответ в действующем законе. Если это не удавалось, он обращался к анализу «общих начал», которые можно вы вести из существа советского законодательства. Не найдя достаточно определенного ответа там, судьи вправе искать решения в последней инстанции — в «общих принципах классовой политики». Такой поря док обусловливал необходимость тщательно регламентировать процедуру судебного разбирательства, поэтому законодатель значительное внимание уделял разработке норм процессуального права. Например, ст. 4 ГПК РСФСР непосредственно не наделяла судью правом решать дело вопреки существующему законодательству, но в целях восполнения пробелов давала широкие возможности для судебного толкования применительно к «особенностям экономической ситуации»

Уже в 1919 г. П. Стучка предложил начать кодификацию нового права. Главенствующее место должна была занять Конституция. Далее шло «социальное право», включающее семейное право и право социального обеспечения. Затем должны были располагаться «имущественные права» точнее, нормы, отменяющие и ограничивающие эти права (о национализации земли и производства), а также «допустимость применения пережитков частной собственности переходного времени». Завершить сборник должны были кодифицированные правила о труде, «остатки договорного права» и международное право. Систематизированные таким образом нормы составят «обязательное для всех право», тогда как все дальнейшие узаконения будут представлять собой лишь технические инструкции. Этот первый подход к вопросу о системе права был обусловлен практической необходимостью, связанной с формированием системы советского законодательства.

20-е годы стали периодом интенсивной кодификационной работы. В 1922-1923 гг. были приняты и вступили в действие Гражданский, Уголовный, Земельный, Гражданско-процессуальный, Уголовно-процессуальный кодексы, Кодекс законов о труде, разработаны проекты Хозяйственного, Торгового, Промышленного, Кооперативного, Административного кодексов.