14. Мотивы одиночества и их художественное воплощение в творчестве л. Андреева.

Л.Андрееву, наделённому богатым воображением, достаточно было незначительной детали, чтобы выстроить на ней целый сюжет. Один знал жизнь досконально, подходил к ней как исследователь, добиваясь как можно более полного и подробного знания, остро ощущал мир во всём его чувственном многообразии; для другого знание реальности служило в основном толчком к философским обобщениям и постановке “проклятых вопросов” о жизни и смерти, одиночестве и отчуждении, любви и ненависти, чувстве и разуме (Чуковский)

Леонид Андреев – поэт смятения и страха. Страха детского, стихийного, безотчётного, которому он пытается придать “взрослость” своими излюбленными словами вроде “безумный”, “мучительный”, “необъятный” и тому подобных. В его описаниях этих пороговых психологических состояний есть некоторая истеричность и немотивированность.

Новым в его методе становится отрыв от социально-бытовых мотивировок. Человек сам по себе оказывается игрушкой в руках тёмных сил – от внешних до внутренних, игрушкой собственных неконтролируемых страстей. Так действует у него заморыш Янсон в “Рассказе о семи повешенных”, зарезавший хозяина из-за денег и покушавшийся на изнасилование хозяйки. Подвластный инстинкту, он даже не осознаёт аморальности своих действий. Так же происходит и в нашумевшем рассказе “Бездна”, где студент вслед за хулиганами насилует собственную возлюбленную.

Человек в изображении Л.Андреева беззащитен перед этими безликими тёмными силами: он страшен своей непредсказуемостью, он жалок в своей слабости. Пессимистические настроения в творчестве писателя берут верх, представляя жизнь как хаос и неуправляемую стихию. Иррациональность бытия, одиночество человека, не способного обрести гармонию и использующего разум во зло самому себе, являются у Л.Андреева основными мотивами.

Леонид Андреев работает на контрастах: непроглядная тьма и слепящий свет, грязь и чистота, красота и уродство, тепло и холод, безутешное горе и искрящаяся радость, взлёт и падение, бунт и кротость – всё рядом, рука об руку. Писатель сгущает краски, доводя их до крайности, как и человеческие состояния. Он часто изображает глаза своих персонажей – “чёрные, бездонные зрачки”, в которых “бездна ужаса и безумия”. Его образы сгущаются до аллегорий и символов: “красный смех”, “бездна”, “Некто в сером” и тому подобное. Для своих произведений он выбирает кризисные состояния человека: ожидание гибели, болезнь, смерть и так далее. Средних состояний Л.Андреев как писатель не признаёт, основа его художественного мира – именно экстремальность; “безумие” – одно из главных ключевых слов.

Однако чем более аллегоричной и абстрактной становится проза Л.Андреева, тем более она теряет в силе и убедительности. Ранний Л.Андреев в этом отношении выигрывает у позднего, хотя именно поздний пытается раздвинуть рамки реалистического канона – не столько отражать, сколько выражать, захватывая читателя своим субъективным видением и подчиняя своим эмоциям.

Отталкивание от бытовизма, стремление к философской проблематике влекли Л.Андреева к другим жанрам, и прежде всего к драматургии, где условность является более органичной. Его пьесы, так же как и проза, сочетали реалистические тенденции (“Дни нашей жизни”, “Анфиса”, “Профессор Сторицын”, “Екатерина Ивановна”, “Тот, кто получает пощёчины”) с символико-аллегорическими, опирающимися на художественный опыт античной трагедии и средневековой мистерии, выдвигающими на первый план проблемы добра и зла, гармонии и хаоса, судьбы и индивидуальной воли, бунта и покорности, разума и чувства (“Жизнь человека”, “Царь-голод”, “Анатэма”, “Мысль” и другие). Богоборческие мотивы сочетаются у Л.Андреева с антибуржуазным пафосом, негативно он относился и к индивидуалистической морали, считая её проявлением интеллигентского мещанства.

Как отмечал К.Чуковский, Л.Андреев был “трагиком по самому своему существу”, а его “чисто театральный талант, влекущийся... к традиционным преувеличенным формам, был лучше всего приспособлен для метафизико-трагических сюжетов”.

Л.Андреев видит страдания человечества в злой власти рока. Конфликт «Жизни Человека» основывается на столкновении его с роком, судьбой. И то, что от Человека не зависит ни счастье, ни горе, – вот в чем ужас человеческого существования.

Мотив одиночества присущ драматургии Андреева. Человек одинок в своем существовании, он беспомощен пред судьбой, роком, властью смерти,- говорит Андреев.

Леонид воспринимал мысль как «злую шутку дьявола над человеком»; она казалась ему лживой и враждебной. Увлекая человека к пропастям необъяснимых тайн, она обманывает его, оставляя в мучительном и бессильном одиночестве пред тайнами, а сама — гаснет.

Да, он был очень одинок, но порою мне казалось, что он ревниво оберегает одиночество свое, оно дорого ему, как источник его фантастических вдохновений и плодотворная почва оригинальности его.

Сологуба, и этимъ самымъ Л. Андреевъ вполнв ясно выражаетъ свое отношеше къ проблемв солипсизма; больше онъ на ней не останавливается. Но зато твмъ мучительнее звучитъ у него мотивъ одиночества.

Всё герои Л. Андреева — одиноки: это сразу и всвмъ бросается въ глаза при знакомстве съ его творчествомъ; и почти въ каждомъ изъ этихъ героевъ рано или поздно «сознаше одиночества какъ молшей освещаетъ черную пропасть, отделяющую его... отъ всего Mipa и отъ людей», какъ замвчаетъ Л. Андреевъ въ разсказв «Праздникъ». «Смертельно одинокъ онъ былъ, — говоритъ Л. Андреевъ про одного изъ своихъ героевъ («Губернаторъ»), — и даже не (по)чувствовалъ этого, словно всегда, во всё дни его долгой и разнообразной жизни одиночество было естественнымъ, ненарушимымъ его состояшемъ, какъ сама жизнь»... И чёмъ больше людей окружаетъ челов1зка, тёмъ больн1зе чувствуеть онъ свое смертельное одиночество, твмъ ясн1зе видитъ онъ, что нътъ ни малЁйшей возможности связать свою жизнь крЁпкой нитью съ жизнью другихъ людей, связать такъ, чтобы весь этотъ жизненный потокъ сталъ объективноцЁлесообразнымъ. Экономичесюе интересы, несчаспя, общ1е вкусы, стремлен1е къ общимъ идеаламъ — все это сближаетъ людей, но это сближеше, по Л. Андрееву, не уничтожаетъ ужаса одиночества, ибо не имЁетъ объективнаго смысла. Тёмъ то и страшна для Л. Андреева городская толпа, что въ ней мы видимъ безсмыслицу отдельной человЁческой жизни утысячеренной, повторенной сотни тысячъ, миллюны разъ. Этой темЁ Л. Андреевъ уже давно посвятилъ небольшой разсказъ «Городъ», а поздн1зе развилъ эту тему въ разсказЁ «Проклят1е зв1зря». «Всего ужасн1зе было то, — такъ намЁчается эта тема въ первомъ разсказЁ, — что во всёхъ домахъ жили люди, и по всёмъ улицамъ двигались люди. Ихъ было множество, и всё они были незнакомые и чуж1е, и всё они жили своей особенной скрытой для глазъ жизнью, непрерывно рождались и умирали и не было начала и конца этому потоку»... И въ этомъ многолюдш «было чтото упорное, непобедимое и равнодушножестокое»... Поздн1зе это непобедиможестокое равнодугше Л. Андреевъ олицетворилъ въ сакраментальной фигуре «Некоего въ свромъ», и мы на этомъ еще остановимся; а теперь два слова о «городе», какъ о подобномъ же олицетворении всей неизбежности того объективнобезсмысленнаго процесса, который мы называемъ человеческой жизнью. Въ разсказе «Проклят1е зверя» эта тема переплетается со многими родственными другими — здесь и психолопя толпы, здесь и старые герценовсюе мотивы о шаблоне и мещанстве массы, о растворении въ ней всякаго индивидуальнаго «я». Л. Андреева ужасаетъ даже «эта роковая, трагическая похожесть того, что должно быть различно, эта убшственная необходимость для каждаго влезать въ одну и ту же форму; иметь носъ, желудокъ, чувствовать и мыслить по однимъ и темъ же учебникамъ логики и психологш»...; его ужасаютъ въ городе эти «два миллюна живыхъ людей, два миллюна разъ повторяющихъ одно и то же безумно сходственное я » ... Онъ чувствуетъ, что въ этой толпе его «я уже начало расплываться въ многоликую, то смеющуюся, то плачущую гримасу», ему казалось, что въ толпе «я чтото потерялъ, а это потерянное есть мое я». И сначала, въ одиночестве леса и моря, ему кажется, что въ городе, въ толпе онъ спасется отъ своего одиночества, и скорее спешить онъ въ городъ, чтобы «поскорее стать одною изъ этихъ маленькихъ волнъ, умалиться ихъ малостью, умножиться ихъ множествомъ, растворить свое одинокое, сумасшедшее я въ однородности всехъ этихъ такихъ же одинокихъ, сумасшедшихъ я, сделавшихся мы»... Свое одиночество среди равнодушной природы онъ хочетъ утопить въ волнахъ городской жизни, единичную жизнь онъ хочетъ осмыслить жизнью массы: какъ видимъ, это все та же попытка человека найти спасете въ человечестве, это все то же самоотсылаше отъ Понт1я къ Пилату. Солнце, луна и звезды говорятъ человеку о вечности и тайне, говорятъ ему о ничтожестве и безсмысленности его личной мгновенной жизни, — и отъ ужаса этихъ речей человекъ хочетъ загипнотизировать себя толпой, массой, человечествомъ: ведь толпа — безсмертна, а потому, можетъ быть, и жизнь ея имеетъ больше смысла, чемъ мгновенная личная жизнь? Человекъ старается спасти себя иллкиией будто неопределеннобольшое количество отрицательныхъ чиселъ можетъ дать въ сумме положительное число... И отъ пугающей его природы онъ бежитъ къ людямъ, къ массе, къ сумме.

почемуто не хотятъ сразу увидеть, что въ этой последней области рвчь можетъ быть только о субъективной, а не объективной целесообразности. Не видитъ этого и Л. Андреевъ, упорно ища въ массовой человеческой жизни того объективнаго смысла, какого нетъ въ жизни каждаго отдвльнаго человека; ясно, что поиски эти кончаются гнетущей душу неудачей — и въ этомъ весь смыслъ разсказа «Проклят1е зверя», смыслъ, быть можетъ, несознаваемый самимъ Л. Андреевымъ. Въ двухмиллюнномъ городе онъ чувствуетъ себя еще более одинокимъ, чемъ въ лесу, такъ какъ безсмысленность его жизни усугубляется для него зрелищемъ еще двухъ миллюновъ подобныхъ же безсмыслицъ. «Извозчикъ номеръ 14.800», «комната номеръ 212й» — все это для него становится символомъ одной и той же нелепости, повторенной двести разъ, четырнадцать тысячъ разъ, миллюны разъ, и нелепость эта — человеческая жизнь. И не только не находитъ онъ себе спасешя въ этой многомиллюнной нелепости, но, наоборотъ, теперь онъ страшится сл1ян1я съ темъ, къ чему раньше такъ стремился; теперь онъ признаетъ объективную безсмысленность всей м1ровой жизни. Въ грязномъ бассейне зоологическаго сада онъ видитъ умирающаго тюленя и слышитъ его дикии предсмертный крикъ. Мы уже знаемъ, что все творчество Л. Андреева является такимъ крикомъ объ ужасе жизни, о смерти, проклят1емъ человека, безплодно ищущаго объективную целесообразность въ своей человеческой жизни. Нетъ такого объективнаго смысла человеческой жизни въ «вечности и тайне» — объ этомъ говоритъ намъ «Жизнь Васил1я 0ивейскаго»; нетъ такого объективнаго смысла и въ «шоколаде и какао» — таковъ выводъ изъ «Проклят1я зверя». Жизнь массы, жизнь человечества имеетъ не более смысла, чемъ жизнь одного человека.

(ВАРИАНТ №2)

Главный ужас Андреева – одиночество, взаимное непонимание людей. В художественном мире совершается неумолимое крушение традиционных нравственных ценностей – веры, любви, сострадания, разума, красоты. Трагедия обесчеловечивания и обезличивания приобретает в его представлении тотальный размах.

Ключевые проблемы творчества – социальные и философские проблемы отчуждения, одиночества, обезличивания человека.

Человек, словно навечно заключенный в камеру одиночества – в рассказах «Большой шлем» (1899), «В темную даль» (1900), «Рассказ о Сергее Петровиче» (1900), «В подвале» (1901), «Город» (1902), драма «Жизнь человека» (1906), повесть «Иуда Искариот» (1907), «Рассказ о семи повешенных» (1908).

«Большой шлем» - предельно узкая ситуация – игра в карты, за которой регулярно встречаются приятели. Нет сюжетного действия как такового. Все сфокусировано в одной точке, сведено к описанию карточной игры, остальное – лишь фон. Этот «фон» - сама жизнь. В центре композиции – фиксация обстановки, в которой происходит игра, отношение к ней ее участников, героев рассказа – как к некоему серьезному, поглощающему их занятию, ритуалу. Все, что вне игры – читателю почти неизвестно. Ничего не говорится о службе героев, об их положении в обществе, о семьях. Исчезновение из поля зрения кого-либо из игроков тревожит их всего лишь как отсутствие партнера. Исчез Николай Дмитриевич – оказалось, что арестован его сын. «все удивились, так как не знали, что у Масленникова есть сын». Крайне условна развязка (смерть одного из героев от радости из-за выпавшей на его долю счастливой карты) и следующий за тем финал (никто не знает, где жил покойный), который до абсурда доводит ключевой мотив рассказа – непроницаемость людей друг для друга, фикция общения.

Не вкладывая себя, своей души ни во что вокруг, человек отчуждается от мира, от общей жизни, от людей, даже от тех, с кем общается долгие годы. Этот реальный процесс, характерный для общества, где властвует разобщающий людей капитал, запечатлен в образах «Большого шлема». Безликость человеческих фигур подчеркивается условностью фантастической: карты одушевляются и оживают.

Как страдание и нелепость, с которыми нельзя примириться, показано одиночество в рассказе «Город». Тема внешнего, формального общения людей, которые, встречаясь, не встречаются, зная, не знают, видясь не замечают друг друга. Сюжет рассказа – цепочка встреч, подобие общения. Символом разобщающего людей зла обрисовывается сам «огромный город» с множеством лиц, бесконечной их сменой, пугающей героя, который пытается удержать в памяти знакомые лица и не может.

Разрыв с людьми, одиночество, ставшее уже катастрофой, бунтом и гибелью – содержание «Рассказа о Сергее Петровиче». Рассказ строится как история самоубийства, прямо связанного с проблемой самоопределения личности, ее самостоятельности, свободы и зависимостей. Для героя, студента Сергея Петровича, вопрос, быть или не быть личностью, отстоять или нет свое человеческое «я», становится вопросом жизни и смерти в прямом смысле слова. Герой страдает по двум причинам. Он слывет среди всех окружающих человеком ограниченным, неинтересным, безликим и потому не имеет друзей. И, кроме того, он сам вынужден признать себя личностью слабой, «обыкновенным, не умным и не оригинальным человеком» и мечтает о бунте против людей и природы. Единственным посильным для него бунтом ему представляется самоубийство.

Причина разрыва с миром живых людей, отчуждения от них героя – неравенство людей – и социальное, и природное. Если случай, прихоть природы обделила героя какими-то своими дарами, то общество, положение человека в нем (мотивы нищего детства, безденежья, зависимости от других, незавидное будущее акцизного чиновника) мешает тому, чтобы в герое реализовались иные его возможности, лучшие задатки его натуры (чувство природы, склонность к музыке, к любви).

Андреев показывает в герое, в массовом человеке, мучительный процесс личностного самосознания. Герой видит себя в стенах сплошной зависимости, преград, загнавших его в угол полнейшей несвободы, подчиненности чужой воле, и бунтует против этого. Рождение личности – открытие в себе своего «я». Лишенный права на выбор в жизни – герой выбирает смерть.