31. «Иуда Искариот» л. Андреева: система персонажей, суть конфликта. Особенности стиля. Переосмысление евангельского сюжета.

Спор личности с христианской религией, с богом показан в целом ряде его произведений: повести «Жизнь Василия Фивейского» (1903), «Иуда Искариот» (1907), рассказы «Христиане» (1905), «Сын человеческий» (1909).

Путь осмысления героем своего «я» связан с бунтом против бога как главной духовной крепости, держащей человека в страшной зависимости, которая лишает его подлинной самостоятельности и свободы в понимании мира и себя самого, а значит лишает сознания действительной, реальной ответственности.

«Иуда Искариот» (1907)

главная тема – тема предательства – звучит двойственно. Мотив загадочной двойственности – в облике, речах, действиях Иуды. Скользкий, неверный, безобразный, лживый – он умен и проницателен, самый знающий и умелый среди учеников Иисуса. Образ Иуды строится как система парадоксов. Изменник, предающий высшую свою любовь. Иуда, в изображении Андреева, как никто другой, способен к подлинной любви, молчаливой, бескорыстной. Он один умеет угадать скрытые желания Христа и доставить ему самую большую радость. Иуда сам добывает в горах редкую лилию для Иисуса, чтобы она напомнила ему родину, приносит на руках младенцев, чтобы учитель мог порадоваться за них.

Главный парадокс: лжец, вечный притворщик, Иуда в то же время искатель истины. Он губит Христа и погибает сам ради истины. Измена Иуды – это чудовищный, но необходимый эксперимент, который должен проверить его подозрения об учениках Христа, предположения о бессилии человеческой любви, о ничтожестве человека вообще. Подтвердить подозрение может только крайнее испытание. Если выдать Христа на смерть – спасут ли его люди – ученики, верующие, народ? Какой на поверку окажется их любовь, их верность, их мужество? Иуде нужно не доказать, что ученики Христа, как и люди вообще, дурны, - а самому узнать – каковы же они на деле, узнать их реальную цену. Исход эксперимента не оставляет ему никаких надежд. Люди оказались бессильны, ничтожны: беспомощна их любовь, ненадежна их верность. Отступился от Христа Петр, ничего не сделали, чтобы спасти учителя, остальные его ученики, выдали Иисуса на смерть во время Пилатова суда все верующие. Иуда убеждается в правоте своего презрения к людям.

+ повесть – непримиримое неприятие неявного, неочевидного предательства – молчаливого попустительства ему. Андреев как предателей судит всех тех, кто молчит и бездействует перед лицом предательства. Самые яркие страницы повести – когда Иуда приходит к ученикам Христа и обвиняет их в гибели учителя, в предательской трусости.

В дикой связанности Христа и Иуды, добра и зла, виновато не только зло, но и добро. Тень противоречивости и двойственности падает и на Христа. Противоречием, хотя и «светлым», выглядит сама любовь его к нелюбимым и отверженным: Христос нес в себе «дух светлого противоречия, который неудержимо влек его к отверженным и нелюбимым», к Иуде.

Повесть заново поднимает проблему «сотворчества» Бога и человека, о которой речь шла в «Жизни Василия Фивейского». В мозаичной структуре образа Иуды (он одновременно труслив и мужественен, вульгарен и лиричен, двойственно-ущербен в сво¬ем эмоционально-физическом облике и монолитно-целен в ин¬теллектуально-волевом усилии) преобладает именно творческое, динамичное начало (особенно контрастирующее со статично-без¬вольными апостолами). Иуда — провокативный хаос, исполнен¬ный креативными потенциями, который противостоит самодос¬таточному космосу других учеников Иисуса, послушных испол¬нителей воли Учителя, трепетно сохраняющих букву Его учения. При всей витальной осязаемости его фигуры невозможно уловить ядро личности Иуды, поэтому он становится наиболее противо¬речивым образом Андреева, делая саму повесть наименее подда¬ющимся однозначной интерпретации произведением писателя.

Из множества трактовок повести самыми уязвимыми представ¬ляются те, что напрямую соотносят андреевскую философскую сагу с новозаветным сюжетом и христианским учением в целом. Автор не ставил своей задачей переписывать Евангелия, в чем его упрекали не только наивно-ортодоксальные черносотенные пуб¬лицисты, но и даже весьма искушенный в извивах религиозно-мистической мысли В.Розанов. Ближе к истине И.Анненский, веско заметивший, что «тоска и стихийность Иуды слишком понятны и близки нам, чтобы искать их на Мертвом море»3, и связавший его с теми героями Достоевского, доминантой характера которых ста¬новятся «выверт» и «надрыв», а в еще большей степени — с тревожной душой современника. Предательство Иуды — это некий чудовищный в своей предельности эксперимент: над учениками, иерусалимским людом, даже над самим собой. Современный ис¬следователь считает основным смысловым стержнем повести имен¬но этот мучительный, дерзкий до саморазрушения креативный порыв, благодаря которому сотворяется новая духовная реальность: «Согласно сюжету произведения, именно Иудой Искариотом, его усилиями, предвидением и самоотрицанием во имя любви <...> обеспечена победа нового учения, создана новая вселенная, ду¬ховным властителем которой становится Христос»1.

Рассказ «Иуда Искариот» стал откликом на распространившееся в русском обществе явление ренегатства и предательства. Андреев так разработал тему предательства, что А.Луначарский имел основания оценить рассказ как произведение «о низости рода человеческого». «Иуда Искариот убеждён в господстве зла, ненавидит людей. Совершая предательство, он хочет проверить и правоту гуманистического учения Христа, и преданность ему учеников. Они оказываются трусливыми обывателями; не встаёт на защиту Христа и народная масса.[2, с 5]»

В основе сюжета рассказа лежит евангельская история, хотя, как писал Горький, «в первой редакции рассказа «Иуда» у него оказалось несколько ошибок, которые указывали, что он не позаботился прочитать даже Евангелие». Действительно, используя евангельский сюжет, автор весьма субъективно передал его. С самого начала и на протяжении всего рассказа рефреном звучат слова «Иуда Предатель», такое имя укоренилось в сознании людей изначально, и Андреев принимает и использует его, но лишь как «прозвище», данное людьми. Для писателя Иуда во многом символический предатель.

У Андреева Иуда в самом начале рассказа представлен как весьма отталкивающий персонаж: неприятна уже его внешность («безобразная бугроватая голова», странное выражение лица, как бы разделенного пополам, странен переменчивый голос «то мужественный и сильный, то крикливый, как у старой женщины, ругающей мужа, досадно-жидкий и неприятный для слуха»). Отталкивают его слова, «как гнилые и шероховатые занозы». Итак, с самого начала повествования мы видим, как порочна природа Иуды, преувеличено его безобразие, асимметричность его черт. А в дальнейшем поступки Иуды будут удивлять нас своей несуразностью: в разговорах с учениками он то молчалив, то чрезвычайно добр и радушен, что даже пугает многих его собеседников. С Иисусом Иуда подолгу не разговаривал, но Иисус любил Иуду, как и других своих учеников, часто искал глазами Иуду и интересовался им, хотя Иуда, казалось бы, недостоин этого. Рядом с Иисусом он выглядел низким, глупым и неискренним. Иуда постоянно лгал, так что нельзя было знать, правду говорит он в очередной раз или лжет. Вполне можно объяснить великий грех Иуды — предательство Учителя своего - натурой Иуды. Ведь возможно, что его зависть к чистоте, непорочности Иисуса, его неограниченной доброте и любви к людям, на которые Иуда не способен, привели к тому, что он решил погубить своего учителя.

Но это лишь первое впечатление от рассказа Л. Андреева. Почему автор в начале рассказа и потом много раз сравнивает Иисуса и Иуду? «Он (Иуда) был худощав, хорошего роста, почти такого же, как Иисус», т. е. писатель ставит в один ряд два таких, казалось бы, противоположных образа, он сближает их. Между Иисусом и Иудой, как кажется, существует какая-то связь, они постоянно соединены невидимой ниточкой: глаза их часто встречаются, и мысли друг друга они почти угадывают. Иисус любит Иуду, хотя и предвидит предательство с его стороны. Но и Иуда, Иуда тоже любит Иисуса! Он любит его безмерно, он благоговеет перед ним. Он внимательно вслушивается в каждую его фразу, чувствуя в Иисусе какую-то мистическую власть, особенную, заставляющую каждого слушающего его преклоняться перед Учителем. Когда же Иуда обвинил людей в порочности, лживости и ненависти друг к другу, Иисус стал отдаляться от него. Иуда чувствовал это, воспринимая все очень болезненно, что тоже подтверждает неограниченную любовь Иуды к своему Учителю. Поэтому не удивляет стремление Иуды приблизиться к нему, быть постоянно рядом с ним. Возникает мысль, не явилось ли предательство Иуды способом приблизиться к Иисусу, но совершенно особым, парадоксальным путем. Учитель погибнет, уйдет из этого мира, и там, в другой жизни, они будут рядом: не будет Иоанна и Петра, не будет других учеников Иисуса, будет лишь Иуда, который, он уверен, больше всех любит своего Учителя. При чтении рассказа Л. Андреева нередко возникает мысль, что миссия Иуды предопределена. Ни один из учеников Иисуса не смог бы вынести такое, не смог бы принять на себя такую участь. Действительно, у Андреева образы других учеников - лишь символы. Так, Петр ассоциируется с камнем: где бы он ни был, что бы он ни делал, - везде используется символика камня, даже с Иудой он состязается в кидании камней. Иоанн — любимый ученик Иисуса - это нежность, хрупкость, чистота, духовная красота. Фома прямодушен, а в действительности, Фома - неверующий. Даже глаза Фомы пусты, прозрачны, в них не задерживается мысль. Так же символичны образы других учеников: никто из них не смог бы предать Иисуса. Иуда - вот тот избранник, которому выпала эта участь, и только он способен на сотворчество в подвиге Иисуса - он тоже приносит себя в жертву. Заранее зная о том, что он предаст Иисуса, совершит такой тяжкий грех, он борется с этим: лучшая часть его души борется с предначертанной ему миссией. И душа не выдерживает: победить предопределение невозможно. Итак, Иуда знал, что будет совершено предательство, будет смерть Иисуса и что он убьет себя после этого, он даже наметил место для смерти. Он спрятал деньги, чтобы потом бросить их первосвященникам и фарисеям — то есть вовсе не в алчности была причина предательства Иуды. Совершив злодеяние, Иуда обвиняет в этом... учеников. Его поражает то, что, когда учитель умер, они могли есть и спать, могли продолжать прежнюю жизнь без Него, без своего Учителя. Иуде же кажется, что жизнь бессмысленна после смерти Иисуса. Оказывается, Иуда не настолько бессердечен, как мы думали сначала. Любовь к Иисусу открывает многие скрытые дотоле положительные его черты, непорочные, чистые стороны его души, которые, однако, обнаруживаются лишь после смерти Иисуса, равно как со смертью Иисуса открывается предательство Иуды. «Парадоксальная совокупность предательства и проявления лучших качеств в душе героя объясняется только предопределением свыше: Иуда не может победить его, но он и не может не любить Иисуса. И вся психология предательства заключается тогда в борьбе личности с предопределением в борьбе Иуды с предначертанной ему миссией».

Первое, что написал Андреев на Капри,- повесть "Иуда Искариот", замысел которой он вынашивал уже давно. "Нечто по психологии, этике и практике предательства" (46) - это, конечно, далеко не полное определение содержания повести. Как мы помним, в образе Иуды возродился уродливый демон-богоборец Оро, один из первых персонажей андреевского творчества. Но Иуда намного сложнее Оро. Он стремится не вниз, а вверх, вслед за Христом; при этом он ненавидит и презирает мир и людей не меньше Саввы. И если уж выстраивать героев Андреева в генеалогические цепочки, то прямым предшественником Иуды следует назвать Царя Ирода ("Савва"), приблизившего себя к Христу муками самоистязания, вечной и страшной епитимьей в наказание за убийство собственного сына.

Но Иуда сложнее и Ирода. Он не просто хочет быть первым после Христа, чтобы упиваться горем своего предательства. Он хочет встать по крайней мере рядом с Христом, положив ему под ноги недостойный его мир. "Он, брат, дерзкий и умный человек, Иуда,- говорил Андреев Горькому.- ...Знаешь - если б Иуда был убежден, что в лице Христа пред ним сам Иегова,- он все-таки предал бы его. Убить Бога, унизить его позорной смертью,- это, брат, не пустячок!" (47) Образ Иуды парадоксален и внушает противоречивые чувства: это одновременно циничный самовлюбленный интриган и гордый, смелый борец с "неизбывной человеческой глупостью"; гнусный предатель лучшего из людей и единственный среди всех учеников искренне и самоотверженно его любящий.

Закономерен вопрос: чем обусловлен выбор Иуды в качестве борца с земным (а в перспективе и с небесным) устройством? Ведь не желанием автора оправдать предательство? М. Волошин писал в своей рецензии: "Для искусства нет ничего более благодарного и ответственного, чем евангельские темы... Только имея под собой твердую основу во всенародном мифе, художник может достичь передачи тончайших оттенков своего чувства и своей мысли" (48). Волошину показалось неделикатным и даже грубым внедрение андреевского "я" в "законченные кристаллы евангельского рассказа" (49), но в этой прямоте и бесцеремонности - весь Андреев. Он смело перекраивает двухтысячелетние образы, чтобы с ними перекроить сознание читателя, заставить его пережить открытую автором бессмыслицу и возмутиться ею. Ведь она не только в небе,- но и в людях, легко предающих своих кумиров, кричащих "Распни!" так же громко, как и "Осанна!". Она - в их извечной несвободе, хотя и избавляющей от непосильного бремени выбора,- но тем самым лишающей их истинно человеческого, превращающей их в камни, в песчинки.

Художественная интерпретация мотива «мысли», разума в прозе Л.Андреева

"Посрамление" мысли чувством — постоянная коллизия андреевского творчества. Но за ней таится другой, глубинный конфликт — спор между сугубо личностным (якобы идущим от мысли) и альтруистическим на¬чалами. Анатэма, мучительно и страстно ищущий истину, но лишь для себя, лишь в целях самопознания это "дух, бессмертный в числах, вечно живой в мере и весе" (иначе — в "чистой", отвле¬ченной мысли, расчленяющей неделимое и живущей конечным), но "еще не родившийся для жизни", тогда как Давид, жертва великой любви, "достиг бессмертия" в подлинном бытии. Таков основной смысл произведения, обнаженный в символическом фи¬нале»1.

Позднее творчество (1910 — 1919). В самом начале 1910-х годов доминирующей в многосоставном андреевском творчестве на ко¬роткое время становится неоромантическая составляющая. Роман¬тическое начало постоянно присутствует в его поэтике (обычно в преобразованном виде в произведениях, соотносимых с экспрес¬сионизмом, — «Красном смехе», «Проклятии зверя», «Дне гне¬ва»), некоторые исследователи даже считают его ключевым для сложного мировидения Андреева-художника2. Однако именно в 1911 г. неоромантическая поэтика оказалась мощным структуро¬образующим фактором двух его крупных произведений — первого (и единственного законченного) романа «Сашка Жегулев» и тра¬гедии «Океан» (оба произведения большинством критиков расце¬нивались как творческие неудачи Андреева).

В 1912— 1914 гг. Андреев приходит к новому синтезу условного и реально-жизненного, более того, пытается теоретически обо¬сновать этот этап своей эволюции в двух «Письмах о театре», выдвигая идею «панпсихизма»3. В этих статьях он пишет о неакту¬альности для современной драмы внешнего действия, предлагая отдать его кинематографу, о необходимости выражения на сцене внутренних, душевных и интеллектуальных движений. «Жизнь стала психологичнее, если так можно выразиться, в ряд с первичными страстями и "вечными" героями драмы: любовью и голодом — встал новый герой — интеллект. Не голод, не любовь, не често¬любие: мысль, человеческая мысль в ее страданиях, радостях и борьбе — вот кто истинный герой современной жизни, а стало быть, вот кому и первенство в драме».

Андреев открыл в литературе свой, новый мир, мир овеянных революционным дыханием мятежных стихий, тревожных мыслей, философских настроений. Остро реагировавший на переходность, кризисность всех сфер жизни переломной эпохи, Андреев выступил как художник-искатель, экспериментатор, заражавший самим процессом напряжённых, мучительных поисков всех, кто с ним соприкоснулся. Блок и Горький, Воровский и Вересаев, Бенуа и Киров, Луначарский и Волошин, Короленко и Р.Люксембург – эти и многие другие современники Андреева повторяли, например, что он сделал жизненно необходимой для каждого из них потребность сейчас, незамедлительно и точно, ответить себе и всем вокруг на вечные, «проклятые» вопросы, открытые человечеством в древние времена и актуальные по сей день: о цели человеческого существования, о трагедиях жизни и смерти, о путях разума, веры и чувства, о борьбе с «мировым злом» за победу человека, за победу добра. Самую эту неистребимую потребность Андреева задавать вопросы и требовать на них ответа А.Блок считал характерно русской чертой, резко обозначившейся в революционную эпоху. Андреев задавал свои вопросы старому миру «от самой глубины своей, неотступно и бессознательно», задавал их от лица «великого дитяти – России», выходившей на арену мировой истории в качестве исполнителя главной роли и нуждавшейся в действенных ответах.

В рассказе «Мысль» наиболее ярко выражена тема «бессилия и безличия человеческой мысли, подлости человеческого разума».] Главный герой рассказа – доктор Керженцев. Этот человек отказывается от нравственных норм и этических принципов, а признает лишь силу мысли. «Вся история человечества, – пишет он в своих записках, – представлялась мне шествием одной торжествующей мысли. …Я боготворил ее, – говорил он о мысли, – и разве она не стоила этого? Разве, как исполин, не боролась она со всем миром и его заблуждениями? На вершину высокой горы взнесла она меня, и я видел, как глубоко внизу копошились людишки с их мелкими животными страстями, с их вечным страхом и перед жизнью и смертью, с их церквями, обеднями и молебнами».

Отказавшись от морали общества, Керженцев опирается на свою собственную мысль. Чтобы доказать свое превосходство над всеми людьми, он решается на убийство. Причем убивает он своего друга Алексея Савелова. Керженцев имитирует свое сумасшествие, и радуется, что ловко обвел вокруг пальца следствие. «Но мысль убила ее творца и господина с таким же равнодушием, с каким он убивал ею других».

Так писатель приводит нас к выводу о том, что эгоцентричная и внесоциальная мысль Керженцева опасна как для него самого, так и для окружающих людей. Трагедия героя не единственная в своем роде, Андреев показывает, что так произойдет с каждым, кто захочет возвысить себя над другими. Художественная мысль Леонида Андреева очень часто, подолгу и упорно задерживалась на «вековечных» вопросах и проблемах – о жизни и смерти, о загадках человеческого бытия, о предназначении человека и его месте в бесконечном круговороте жизни. В рассказе «Мысль» видна трагедия человека, разрушившего в себе «нравственные инстинкты», и который потом разрушился сам