45. Л. Андреев. «Рассказ о семи повешенных».

отвлечение от резко выраженной индивидуальности, тяготение к максимально большей степени обобщенности в изображении человеческих судеб. Это выражается в специфике называния героев, когда не важно даже имя персонажа («тот, другой», «старичок» и т.д.), а если оно есть, то из ряда самых ходячих, индивидуально не выразительных – Петров, Иван Иванович, Сергей Петрович, просто Человек в пьесе «Жизнь Человека».

психология героя, взятая в предельно натянутом, напряженном, взвинченном состоянии и выражении – в крике, на грани исступления, истерики, безумия.

включение в повествование нервных, кричащих, резко экспрессивных средств выразительности. В нарисованных им картинах для Андреева важна не столько точность предметного изображения, не правдоподобие психологических деталей, сколько нагнетаемая сгущенноэмоциональная атмосфера, которая идет от героя, от его состояния крайнего неравновесия, «шока», но захватывает и подчиняет себе также и автора, повествователя.

«Рассказ о семи повешенных» (1908)

исследование состояния человека перед казнью, перед насильственной смертью, день и час которой точно известен, надежда исключена.

Семь портретов, семь человеческих индивидуальностей в момент чрезвычайного испытания – так построено произведение.

Разные типы отношения к смерти: полнейшая беспомощность перед смертным страхом неразвитого, вялого сознания, почти не способного вместить в себя происходящее (случайный убийца Янсон), бессилие физической, инстинктивной смелости бунтующего «разбойника» Цыганка, хотя и наделенного искрой благородства (отказ стать палачом), мучительное раздвоение сознания, вместившего сразу и жизнь и смерть (Сергей Головин), холодное спокойствие усталости от жизни, от затаенного презрения к людям ( Вернер вначале), привычное умение жить заботами о других, о товарищах, растворенность в них, материнское начало, способное от смерти отрешиться (Таня Ковальчук), романтическое подвижничество, готовность пострадать, жертвенность самозабвенной веры в молодое человечество (Муся и Вернер после перелома).

Мотив безумия окружающего мира, его бездушной механичности и кукольности.- подчеркивает мотивами деловитости, аккуратности, старательности, вежливости, любви к порядку тех, чьими руками совершается насилие над человеком. В сцене казни возникают детали: рука, любезно протянутая к смертнику с портсигаром, забота о расчищенной от снега дорожке к виселице, вежливая просьба к казнимым построиться парами и поторопиться.

Своеобразным ответом на обвинения Андреева в «реакцион¬ности» стал «Рассказ о семи повешенных». Непосредственным стимулом к его созданию явился протест против смертных казней, с помощью которых правительство в эти годы пыталось остановить инерцию революционного террористического движения. Но со¬циальная актуализированность фабулы не помешала Андрееву со¬здать «вневременную» по своей сути, уникальную хронику душев¬ной жизни в «пограничной ситуации» семи ожидающих казни пер¬сонажей, чрезвычайно разных по своему жизненному статусу и интеллектуально-эмоциональной конституции. Постижение их внутреннего мира здесь достаточно далеко отходит от традицион¬ных «дневников мысли и чувств», хотя писатель и опирается на приемы классического психологизма (прежде всего Толстого и До¬стоевского). Наряду с ними в рассказе даны новаторские для ли¬тературы того времени измерения душевного состояния: это и при-родно-биологические (на грани с животностью) импульсы (осо¬бенно в поведении двух уголовных преступников «из народа», Янсона и Цыганка, а также революционера Василия Каширина), и погружение в глубины подсознания (практически всех персона¬жей), и выход на «сверхсознательные», медитативно-мистические высоты духа (таково просветленное виденье революционером Вернером жизни и смерти — «двух сверкающих, глубоких пре¬красных морей», сливающихся «в один безграничный широкий простор»). Он и трое его других товарищей (Сергей Головин, Таня Ковальчук, Муся) каждый по-своему «попирает смерть», и пото¬му рассказ, получив множественное толкование критики, в це¬лом не воспринимался как безнадежно-пессимистическое пове¬ствование (здесь можно отметить неадекватную, но знаменатель¬ную интерпретацию его в неохристианском ключе Д. Мережков¬ским в его едва ли не единственной статье, где позитивно оцени¬валось андреевское произведение1).

Повесть «Мои записки» наполняет антипозитивистский пафос, который направлен одновременно и на расхожие среди интелли¬гентской среды штампы мещанского «приятия мира», и на изощ¬ренные философские построения неопозитивистов (включая фи¬лософов марксистской ориентации)2. «Мои записки» — повесть о человеке, полюбившем свою тюрьму, оказывается чрезвычайно емкой художественной философемой: «Парадокс повести "Мои записки" состоит в том, что герой ее — рассказчик, "гений при¬способляемости", мыслитель-рационалист — путем логических спекуляций создает философию "приятия жизни", и реализация этой философии шаг за шагом ведет его к постепенному вытравливанию в себе личности»1. Помимо всего прочего, она ока¬зывается еще и прообразом будущих романов-антиутопий, а ее герой — апологет прекрасной на закате солнца тюремной решет¬ки — является ранним предтечей героя-математика из романа «Мы» Е. Замятина, человека-«нумера» с ампутированными фантазией и стремлением к свободе. У Андреева будущий «прекрасный новый мир» тоталитаризма пока еще не протянулся за пределы тюрьмы, но философы, оправдывающие благостность и целесообразность всеобщей «пронумерованности», уже имеются (и воссоздают ис¬кусственную тюрьму в собственном доме)2.

Особое концептуальное начало в творчестве Андреева второй половины 1900-х годов представляет своеобразная «евангельская дилогия» — рассказ «Елеазар» (1906) и повесть «Иуда Искариот и другие».

Замечательным примером обращения Андреева к формам реалистического повествования является "Рассказ о семи повешенных" (1908). Снова испытующий взгляд художника останавливается на фигуре террориста, и снова он отыскивает в ней не политически или идеологически значимое, а общечеловечески ценное. Автор отказывается и от прямого, публицистически заостренного протеста против смертной казни: мастерски обрисованные образы, тонкая и меткая характерология сделали этот протест гораздо более сильным, чем самый громкий лозунг. За темой казней, столь актуальной в годы реакции, стояла другая, родственная ей, но уже сугубо "андреевская" тема: человек перед лицом объявленной и неизбежной смерти.

Но достоверное воспроизведение переживаний того или иного человека перед безумием и непостижимостью смертной казни тоже не было здесь самоцелью. Автор, исследуя психологию своих персонажей, пытался найти - и прежде всего для самого себя - способ преодоления страха смерти. И именно революционеры, люди, идейно убежденные, люди сознательного выбора, показали ему возможный выход.

Удивительно правдоподобно, просто, но со свойственной ему экспрессивностью стиля передает Андреев внезапный приступ ужаса у министра, доведенного до дурноты коротким докладом о готовившемся на него покушении; уверенно, со знанием дела дает он портреты Янсона - тупого, неразвитого существа, и разудалого Цыганка, сделавшего смерть своим промыслом. Портрет, пейзаж, звуковые и зрительные впечатления, речевые интонации - все это соединяется автором в яркие, выпуклые, физически ощутимые образы живых людей, каждый из которых по-своему осваивает дикую мысль о назначенной ему казни. Василий Каширин - единственный из террористов, не справившийся с собой: готовый взорвать себя вместе с министром, он теперь сломлен тем, что "уже не может выбрать свободно: жизнь или смерть, как все люди, а его непременно и неизбежно умертвят". Таня Ковальчук - воплощенная материнская самоотверженность, чуждая всякой рефлексии. Муся - это тот самый тип влюбленного в свою героическую судьбу борца, который Андреев использовал в рассказе "Тьма". Фанатично преданная своему делу, она и не замечает, что смыслом ее существования становится не светлое будущее, а собственное бессмертие в прекрасном подвиге. С большой симпатией нарисован автором Сергей Головин: розовощекий и широкоплечий, он представляет собой вопиющую антитезу смерти, и, действительно, усилием воли он подавляет пришедший к нему после приговора незнакомый, "чуждый страх". Вернер - характер самый сложный и спорный. "Гордая и безграничная свобода" его напоминает о Керженцеве, о Савве... Но здесь, перед лицом смерти, она вдруг сменяется "нежной и страстной жалостью" к людям, еще совсем недавно вызывавшим только презрение. Автор никак не мотивирует этой перемены: высокомерного "сверхчеловека" делает сострадательным и любвеобильным... близкая смерть. Характерно, что никто из террористов не думает перед казнью об оставленном ими деле, как будто эта казнь и была целью их опасной работы. Но в этом - весь Андреев, в любом социальном явлении отыскивающий его метафизический смысл.

46. Творческая эволюция И. Шмелева (1900 – 1910-е годы).