3. Сборник стихов «Пепел» а. Белого. Структура образов. Основные мотивы. Интертекст.

Белый в 1904—1908 гг. «Пепел» и «Урна». С 1904 г. Белый начи¬нает систематически выступать как критик и публицист, печата¬ется во всех основных модернистских журналах — «Весах», «Золо¬том руне» (до августа 1907 г.) и «Перевале». Отвержение «широ¬ковещательных апокалипсических экстазов», провозглашенное щ в одной из статей 1905 г., не было безоговорочным (эсхатологизм Белого наиболее полно проявился именно в четвертой «симфо¬нии», окончательная редакция которой создавалась в 1906—1907 гг.) однако основной вектор его исканий в эти годы связан, скорее, с углубленными занятиями современной западной, прежде всего неокантианской, философией. В 1904 г. Белый снова поступает в Московский университет, на историко-филологический факуль¬тет, где проучится около полугода и, в частности, будет посещать курсы по философии и логике. Перетолковывая неокантианство, Белый начинает строить собственную философско-эстетическую концепцию символизма и теорию культуры. Одновременно эти годы связаны у Белого с тяжелыми личными кризисами, вызван¬ными его сложными отношениями с Н.И.Петровской (создав¬шими тот «треугольник» Белый —Петровская —Брюсов, который лег в подтекст брюсовского «Огненного ангела») и с любовью к жене Блока, Л. Д. Менделеевой-Блок. Мучительный разрыв с ней означал для Белого и фактическое прекращение (до 1910 г.) друж¬бы с автором «Стихов о Прекрасной Даме».

Следующие две книги стихов Белого, «Пепел» и «Урна», вы¬шедшие в 1909 г., отразили характерную для символистов эволю¬цию: как и в поэзии Блока тех лет, символика хаоса и порядка, смерти и возрождения сопрягалась здесь с образом России — ее городов и деревень, железных дорог, бесконечных пустых про¬странств. Главное настроение «Пепла» сам автор в предисловии описывал так: «...целое — беспредметное пространство, и в нем оскудевающий центр России. <...> картина растущих оврагов с бурьянами, деревеньками — живой символ разрушения и смерти патриархального быта. Эта смерть и это разрушение широкой вол¬ной подмывают села, усадьбы, а в городах вырастает бред капита¬листической культуры. Лейтмотив сборника определяет неволь¬ный пессимизм, рождающийся из взгляда на современную Рос¬сию (пространство давит,-беспредметность страшит — вырастают марева: горе-гореваньице, осинка, бурьян и т.д.)». В сборнике до¬минирует символика смерти, распада, угрозы. Эту основную то¬нальность «Пепла» задавало уже открывающее его стихотворение «Отчаянье»: «Довольно: не жди, не надейся — / Рассейся, мои бедный народ! / В пространство пади и разбейся / За годом мучи¬тельный год!».

Книга посвящена памяти Некрасова, и это оправдывается ка^ ее темами, так и формой: прежде всего в ней ощутима ориента¬ция на народно-песенную традицию (ее воспроизведение Белы^

вызвало восторг современников -- В.Пяст, например, говорил, :#го в «Пепле» Белый проявил «несравненную власть художника звучащего слова»). Яркий пример этого — «Веселье на Руси» (1906), которое выразительно передает интонацию залихватской песни, сопровождающей жест и пляску. Замедленный и ускоренный темп коротких и длинных строк:

Д'накдчался — Я.

Д'наплясался Я-

словесные повторы, разбивающие строку:

Дьякон пляшет —

Дьякон, дьякон — Рясой машет —

Дьякон, дьякон —

создают ритмику не стихотворения и даже не песни, а лихой пляс¬ки — разгульного трепака.

Обращение к демонстративно «демократической» тематике яви¬лось в данном случае органическим расширением сферы подвласт¬ного изображению художника-символиста. Предисловие к «Пеп¬лу» формулировало эстетическое кредо Белого тех лет: «Да, и жем¬чужные зори, и кабаки, и буржуазная келья, и надзвездная высо¬та, и страдания пролетария — все это объекты художественного творчества». Сборник оказался вехой на пути Белого к созданию стихотворной поэтики нового для него типа — требующей свобо¬ды охвата полюсов действительности, от возвышенного до при-земленно-низменного.

Стихотворения «Пепла» представляют читателю целый конг¬ломерат образов «я» и голосов-персонажей. В сборнике получает продолжение тема юродивого-мессии из «Золота в лазури» — в стихах о «полевом пророке» (одноименное стихотворение» 1907 г.) или обитателе сумасшедшего дома, вообразившем себя умершим и грезящем о воскресении («Утро», 1907). Одно из стихотворений этого ряда — «Успокоение» — Белый комментировал, подчерки¬вая, что в нем «рифмуется "камер" и "замер"; "я": в моих усилиях и чаяниях замер средь камер сумасшедшего дома». Трансформа¬ции лирического героя включают в «Пепле» многочисленных из¬гоев-изгнанников — «горемык» (так называется один из отделов сборника). В «Пепле» есть стихи, написанные от лица висельника, Убийцы и даже мертвеца («Хулиганская песенка», 1906). Герои Некоторых стихотворений («Телеграфист», 1906—1908; «Купец», 1908) формально отделены от «я» сюжетным описанием и воссоз¬данием элементов их суверенного сознания, но и их горести и же¬стокие страсти включаются в целостный образ России, над которой «встала Смерть» («Веселье на Руси») и которая становится сим-волическим коррелятом смятенного авторского мира.

В стихи Белого беспрепятственно вовлекаются самые разнород„ ные языковые пласты: и литературные, и разнообразные фольк¬лорные, и живой городской и деревенский говор. Поэт посвятщ] сборник памяти Некрасова, но, рассматривая присутствующие в «Пепле» явные или скрытые некрасовские цитаты, нельзя не за¬метить, что все они представляют собой обыгрывание особенно известных его текстов («Коробейники», «Огородник»), ставших хрестоматийными или уже спустившихся в низовую культуру. В этом отношении цитаты из Некрасова в «Пепле» продолжают тради¬ции скоморошьих перепевов, подхваченные самим Некрасовым (ср. его перепев «Казачьей колыбельной песни» Лермонтова). Вме¬сте с тем стихи «Пепла» широко эксплуатируют прием игрового введения в «высокую» поэзию низовых художественных форм — цыганского и «жестокого» городского романса, ассоциации с ко¬торыми возникают зачастую благодаря самой ритмической струк¬туре, основанной на легко узнаваемых метрических схемах (ср., например, первую строку стихотворения «Каторжник», 1906 — 1908: «Бежал. Распростился с конвоем» с «По диким степям За¬байкалья»), частушки, трепака, «камаринского», ритмы которых легко уловимы в ряде стихов сборника. Поэтика «Пепла» отчетли¬во выразила стремление Белого к отходу как от канонических сти¬ховых структур, так и от самого понятия поэтической нормы.

Сборник «Урна» тематически и стилистически представляет собой иную грань поисков Белого: его ядро составляет философ¬ская лирика, создававшаяся в обновленной традиции Пушкина, Баратынского, Тютчева, контаминированной со стилистикой дер-жавинской эпохи и пропущенной сквозь призму поэтической ма¬неры В.Брюсова. Центральные разделы сборника («Зима», «Разу¬веренья», «Тристии») скреплены вариативным повтором настро¬ений «зимы души», ночи и скорби. Лишь стихи-посвящения кон¬цовки сборника, обращенные к Л.Толстому и особенно к близ¬ким Белому в то время С. М. Соловьеву и Э. К. Метнеру, отсылают к надеждам, воскрешающей силе памяти. Белый сделал темой «Урны» и собственный внутренний спор с неокантианством. По¬жалуй, никому из предшественников Белого не удавалось так орга¬нично сопрячь философские категории и бытовой жест, создавая атмосферу комического, как в стихах раздела «Философическая грусть»:

На робкий роковой вопрос Ответствует философ этот, Почесывая бледный нос, Что истина, что правда... — метод.

(«Мой друг», 1908)

4. Роман С. Сергеева-Ценского «Бабаев». Стилистика. Неомифологическое начало в произведении.