17. Ирония в лирике и. Анненского. Ее художественные функции.

Прав был Н.Гумилев, говоря, что в лирике Анненского не «чувство рождает мысль», как обычно, «а сама мысль крепнет настолько, что становится чувством, живым до боли даже»1. Поэзия Анненского, рожденная «красотой мыс¬ли», которую он ценил превыше всего, по стилю и методу была ассоциативно-психологической или ассоциативно-символической (Вяч. Иванов относил поэзию Анненского к «символизму ассоциа¬тивному»)2 и глубоко интеллектуальной. Примечательно, что сама манера чтения стихов у Анненского, по воспоминаниям М. Воло¬шина, была логичной3. Не случайно в одном из стихотворений Анненский уподобляет свою музу не «светлой фее», но «старому мудрецу» («Пусть для ваших открытых сердец...»).

Особенности лиризма. Ирония и рефлексия. В лиризме Аннен¬ского сливаются воедино три различных потока: философическая рефлексия, трагическая ирония и «поэзия совести». В его лирике любви находит свое органическое выражение не только «душа нежная и стыдливая»4, «душа-мимоза», томимая неутоленным желанием счастливого «слияния» с близкой душой («Стансы ночи», «Среди миров», «Весенний романс», «В марте» и др.). Его лири¬ческое «я» исполнено непримиренности непосредственного чув¬ства с «высокомерием сознанья», драматизма от столкновения не согласующихся между собой внутренних законов личности — сво¬боды желаний и требований добра («Тоска сада», «Что счастье?», «Нет, мне не жаль цветка, когда его сорвали...», «Осень»). «Нераз-решенность разнозвучий» представляется Анненскому сущностью самой поэзии («Поэзия»). В эпоху, когда человеческая жизнь пре¬вращается в «хаос полусуществований», поэтическим средством выявления половинчатости чувств и мыслей, разорванности со¬знания становится в творчестве Анненского ирония. На ирони¬ческой игре образов строятся стихотворения, где звучат мотивы двойничества («Двойник», «Который?», «Тоска миража»), маска¬рада и декораций жизни («Трилистник балаганный», «Спутни¬це», «Декорация» и

Стихотворение «Который?» имеет строгую, даже симметри¬чную композицию, что, в общем, свойственно поэзии Анненского. Начальная строфа намечает тему стихотворения -- тему двойничества, раздвоения личности, финальная строфа ее дра¬матически подытоживает. Центральная же часть стихотворения как бы распадается на две половины (по три строфы в каждой, во второй половине две укороченные строфы), которые соотно¬сятся между собой как стороны спора. Первая часть запечатлева¬ет возвышение духа, вторая — его спад. Вглядываясь в самого себя, лирический герой открывает в глубине собственной души другое, незнакомое прежде, сильное Я, откинувшее «докучную маску», свободное от «уз бытия», смелое, способное на «нездеш¬ние», огненные страсти и «дерзостный смех». Однако в следую¬щий момент, как в минуту пробуждения от сна, герой трезвеет и стремительно опускается на землю, сдается, возвращается к сво¬ему обыденному сознанию — к привычной безучастности и ра¬нимости («безучастен... недвижим лежу», «за раной слежу»), го¬товности отказаться от мечты как «дерзости обмана» и признаться в «позоре» «сдавшейся мысли». Финал стихотворения вопрошаю¬щий:

О царь Недоступного Света, Отец моего бытия, Открой же хоть сердцу поэта, Которое создал ты Я.

Концовка мрачная, в ней, кажется, нет и отзвука смеха. Но в общем контексте стихотворения финал неотделим от начала и потому несет в себе отсвет его иронической насмешки. Вот оно, это ироническое начало стихотворения:

Когда на бессонное ложе Рассыплются бреда цветы, Какая отвага, о боже, Какие победы мечты!..

Иронический эффект достигается здесь смешением образов, взятых из разных, далеких друг от друга планов жизни — из обла¬сти конкретно-достоверного, бытового существования и из сферы фантазии, мира нереального. Гордые слова «отвага» и «победы Мечты», поставленные рядом с образами «бреда» и бессонницы, Как бы рифмующиеся с ними и оглядывающиеся на них, неуст¬ранимо приобретают насмешливый, иронический оттенок — отваги в дремоте, победы в воображении.

Мотив второго лица, маски, двойника коренится в глубинных Проблемах художественного мира Анненского — проблемах под¬линности и неподлинности человеческого существования, его Мьюла и бессмыслицы, реальности и призрачности. Этот мотив Реализуется в иронических символах балагана, маскарада, декораций жизни. Стихотворений на эту тему у Анненского не так у^ много, и все-таки эту тему можно признать сквозной в его поэзии Детали «маскарада» разбросаны в поэтическом мире Анненского всюду. Смысл их широк, даже космичен. В театральности уличает¬ся у него сама природа. В его стихах ясное небо может превратить-ся в «свод картонно-синий», луна может явиться «в облаках теат¬ральных», клены стать — бумажными («Декорация», «Спутнице» и др.). Понятно, что в подобных пейзажах — в перевернутом, оп¬рокинутом виде — запечатлена психология самого наблюдателя лирического героя Анненского, уличающего себя в ненатураль¬ности, театральной фальши и раздвоении. Заметим, что Аннен¬ского у нас воспринимают и оценивают иногда односторонне — как поэта-импрессиониста верленовского толка, с мерцающей образностью, мягким, «тихим», даже «робким» лирическим голо¬сом1. Однако поэзия Анненского, хотя в ней есть названные мо¬менты, не укладывается в эти рамки. Голос Анненского — голос сдержанно сосредоточенный, трезвый, интеллектуальный и му¬жественный, даже порой беспощадный ко всяческой фальши и человеческим иллюзиям. Недаром Вяч. Иванов в посвященном ему стихотворении «Ultimum vale» назвал Анненского так — «обна-житель беспощадный...».

И.Анненский — поэт трагический, поэт «сократической», т.е. трагической, иронии. Об этом свидетельствует прежде всего его лирика любви — лирика трагических разуверений, а также его стихотворения общефилософской проблематики — о смысле и пустоте человеческого существования, о свободе и невольниче¬стве жизни, о смерти, власти времени и бесконечности («Чело¬век», «У Св. Стефана», «Кулачишка», «оо («Девиз таинственный похож»), «Идеал», «Опять в дороге» и др.).

В сонете « Человек» из «Трилистника шуточного», выдержанно¬го в шутливо-иронической форме, все строфы построены на тра¬гической коллизии, неразрешимом противоречии необходимости свободы для человека и ее невозможности. Стремление лиричес¬кого «я» к цельности (в основе бытийное) сталкивается с невоз¬можностью его жизненного осуществления, с реальной расщеп¬ленностью личности («На "да" и "нет", на "ах!" и "бя"...»), за¬данной всем заведенным порядком вещей («Я завожусь на трид¬цать лет...»); желанию быть поэтом угрожает непреложность «вы¬думывать себя» («И был бы, верно, я поэт, / Когда бы выдумал себя...»), тяготению к свободе противостоит неустранимость за¬претов, болезней и смерти:

Но был бы мой свободный дух — Теперь не дух, я был бы Бог... Когда б не пиль да не тубо, Да не тю-тю после бо-бо! (курсив автора. — Л. К.)

Сама ироническая лексика из детского обихода («бя», «бо-бо») иди (вдруг!) из лексикона дрессировщика («пиль», «тубо») замы¬кает круг ассоциаций со всей жесткостью безысходности: не Бог, а полуребенок, полузверь — таким видится человек. Троекратно повторенное в стихотворении «был бы», затрудненное в произ¬ношении, тяжелое по звучанию (был бы... был бы... был бы...), с усиленным повтором «ы» — словно злое бормотание самой судь¬бы, символ ее роковой насмешки над человеком. Стихотворения названного ряда («Человек», «Кулачишка» и т.д.) внутренне диалогичны, их образная логика развивается в духе спора лирического «я» с самим собой, когда нечто утвержда¬ется и одновременно опровергается. Так, например, в стихотво¬рении «.Кулачишка» (1906) из «Трилистника проклятия» образ, заключенный в его названии, — взмах кулака, жест проклятия, авторской иронией превращенный в жест жалкого, игрушечного кулачшики, — как бы опровергает итог авторского раздумья в сти¬хотворении, ставит под сомнение правоту и мудрость сплошного отрицания жизни, ее «проклятия».

«Поэзия совести» и формы ее выражения. Необычайно вырази¬тельны стихи Анненского, проникнутые «поэзией совести» и со¬страдания. Среди них такие шедевры, как «Старые эстонки. Из стихов кошмарной совести», «То было на Валлен-Коски» или сти¬хотворения «Тоска кануна», «Бессонные ночи» и др. Совесть кара¬ет лирического героя не только за сделанное зло, но и за несде¬ланное добро, высвечивает лежащую на дне души фальшь или готовность к злу. Стихотворение «То было на Валлен-Коски» — из числа тех, нередких у Анненского, где отчетливо выявлено собы¬тийное, даже драматическое начало. В стихотворении намечен не¬кий сюжет с развивающимся во времени действием, в котором Можно уловить три различных композиционных момента. Это пей¬заж-зачин, затем «комедия» с куклой, придуманная для «утехи» гостей местным «чухонцем» (он бросает куклу в водопад в расчете На то, что ее кувыркания в водовороте рассмешат зрителей), и, Наконец, изображение реакции наблюдателей на это зрелище, чреватое их скрытым конфликтом.

Пейзаж дождливого утра задает основной тон стихотворения. Конкретные детали, предметные и пейзажные («мокрые доски», «Дымные тучи», «ночь холодная»), в сочетании с эмоционально стихотворение, становясь символом доли лирического героя, об¬реченного на вечные муки совести, — знак высокой духовной сущности личности.