26. Неореализм в русской прозе конца 1900-х – 1910-х годов (е. Замятин, с. Сергеев-Ценский, и. Шмелев, а. Ремизов, а.Н. Толстой и др.) Истоки и основные художественные признаки неореализма.

НЕОРЕАЛИ́ЗМ — организационно не оформленное течение в рус. реализме 1910-х гг. Термин "Н." возник в критике как результат переосмысления идей С. А. Венгерова о начавшейся с 90-х гг. 19 в. смене психологического настроя и эстетической системы рус. лит-ры. Венгеров характеризовал произведения разных лит. направлений (и модернистских, и реалистических) 1890—1910 единым термином "неоромантизм", как бы нивелируя специфику худож. метода писателей, объединенных "единым психологическим настроем". Но и сам Венгеров признавал спорность подобного объединения. Для обозначения метода творчества ряда реалистов, испытавших влияние модернизма, он употреблял также термин "синтетический модернизм", "символический реализм". Наибольшее распространение в критике 1910-х гг. (Г. Чулков, В. Брюсов и др.) приобрел термин "Н.". Наиб. развернутые характеристики этого течения даны в статьях Е. Колтоновской "Поэт для немногих" (Б. Зайцев), 1909; "Пути и настроения молодой литературы", 1912; "На пути к новому реализму. По поводу “Движений” Сергеева-Ценского", 1912; "Наша художественная литература в 1913 г.", 1914 и др. В обл. проблематики для писателей-неореалистов характерен переход от социологизма и тенденциозности к нравств.-филос. темам, к "вечным вопросам". В обл. поэтики — субъективация и лиризация прозы, усиление роли символа, использование мифопоэтич. начала как худож. средства. Критики отмечали обогащение поэтики неореалистов за счет усвоения худож. открытий символизма. К представителям неореализма относили С. Сергеева-Ценского, Б. Зайцева, И. Новикова, А. Ремизова, А. Толстого и др.

. Между тем ближе всего к этому понятию (и даже самому названию его) определенное течение, возникшее внутри реалистического движения. Сохраняя в полной мере изначально реалистическую природу, оно вместе с тем было особенно вни¬ мательно к опыту модернистских течений. Эта восприимчивость, порой невольная, стала одним из важных источников обновления наследия. Будучи само по себе крупным художественным фактом, неореалистическое течение существенно влияло на литературные взаимоотношения той эпохи в целом. Оно демонстрировало жиз¬неспособность и «конкурентоспособность» традиционной художе¬ственной системы, ее готовность к развитию, самодвижению в условиях нового времени, вопреки распространенной у литера¬турных оппонентов версии о кризисе реализма как отживающей системы.

Как отчетливая художественная тенденция неореализм складыва¬ется во второй половине 1900 — начале 1910-х годов. Особенно значи¬тельные явления, принадлежащие ему, — творчество И. С. Шмелева, А.Н.Толстого, С. Н.Сергеева-Ценского, М. М. Пришвина, Е. И.За¬мятина, И. А. Бунина. Последний был не только самой крупной фигурой среди них, но и в определенном отношении их предте¬чей, поскольку неореалистическое качество сформировалось уже в предшествующем его творчестве, которое в ту пору во многом расходилось с основными устремлениями реалистического дви¬жения.

В течение .1913—1914 гг. платформу неореализма наиболее раз¬вернуто обосновывал Иванов-Разумник на страницах петербург¬ского журнала «Заветы», где печатались многие неореалисты. Ос¬новным же их пристанищем стало образованное в 1912 г. и воз¬главленное В. В. Вересаевым «Книгоиздательство писателей в Мос-зе», издававшее собрания сочинений этих писателей и сборники «Слово», публиковавшие их произведения (с 1913 по 1919 г. выш-ю восемь сборников). И в самом типе изданий, и в принципах организации этого объединения сказалась определенная преем¬ственность по отношению к издательскому товариществу «Зна¬ние», которое к тому времени сходило на нет. Но не только пре¬емственность. «Знание» возникло на волне освободительного дви¬жения 1900-х годов, и его основным направлением в те годы была социально-общественная проблематика. «Книгоиздательство...» воз¬никло в другой период истории, и проблематика, преобладавшая в сочинениях ряда ведущих писателей, связанных с ним, была иной.

Считая «великой общественной заслугой» русской литературы ее «общественное учительство», Иванов-Разумник в то же время был озабочен тем, чтобы оно «не подавляло собою» «высших нрав¬ственных, эстетических, философских и, в широком смысле, ре¬лигиозных запросов человеческого духа» (по отношению к неоре¬ализму последние поняты в философско-антропологическом смыс¬ле — как «религия Человека»), которые и составляют «основу ху¬дожественного творчества». Именно таким и увидел он «новый реализм».

Близкая позиция была в ту пору и у Вересаева. Автор хорошо известных в свое время повестей и рассказов 1890—1900-х годов об отношениях интеллигенции и народа, идеологических спорах в интеллигентской среде, социальных процессах в деревне и городе (повести «Без дороги», «На повороте», «Два конца», рассказ «Поветрие» и др.) на новом этапе своего творчества соприкос¬нулся с неореалистическим движением, предпочитая широкую нравственно-философскую проблематику социально-идеологиче¬ским вопросам. Это отразилось в его своеобразной философско-эссеистской книге «Живая жизнь» (первая часть которой — «О Достоевском и Льве Толстом» — вышла в самом начале 1911 г.) и выдвинутой им программе «Книгоиздательства...». «Верность зем¬ле» и «вера в человека»2 — такое направление готовящихся сборни¬ков «Слово» намечал он в письме Горькому от 8 ноября 1912 г.3. —v. Основные признаки неореализма. Значение новых путей реализма может быть уяснено лишь в общем контексте литературного движения конца 1900 — начала 1910-х годов. Мысль писателей возвращает к недавней истории — «тяжелому похмелью пятого года»4, как сказано в одной из критических статей. Появляются романы, притязающие на осмысление событий революционного времени и вызванных ими духовных изменений в русской жизни: «Творимая легенда» Ф.К.Сологуба (1907—1914), «Сашка Жегу-лев» Л.Н.Андреева (1911), «Чертова кукла» З.Н.Гиппиус (1911), «Петербург» Андрея Белого (1911 — 1913) и др. Что же касается непосредственной общественно-политической проблематики после¬революционного времени, то она отступает на второй план. Это хорошо заметно в реалистическом движении тех лет, основные интересы которого перемещаются в иную сторону. Его особенно" привлекает теперь стихия быта. При этом бытовая тема сплошь и рядом связана с образом обширного российского захолустья, Руси, «загнанной на кулички» («На куличках» Замятина). Среди частых героев литературы — и безнадежно отживающие, и еще не начав¬шие или едва начавшие жить жизнью исторической. Это — и зам¬кнутый мирок дворянских последышей, и патриархальные народ¬ные островки, рассеянные по просторам европейского Севера и Сибири, и косный уклад среднерусской деревни, и уездная глу¬хомань, захлестнутая обывательской стихией, и убогая, обездо¬ленная жизнь городских низов.

Но противоположение «бытового» «историческому» было все же относительным. Творчество многих «бытовиков» удалялось от исторической арены как прямого «объекта», однако при этом со¬храняло постоянное ощущение общеисторического фона. «Исто¬рия через быт» — так можно назвать одно из характерных течений в русском реализме этого времени, сосредоточенное — в духе тра¬диций «социологического» реализма последней трети XIX в. — на изображении социальной среды. Сюда относится и многое напи¬санное в те годы о захолустной Руси, в том числе на деревенскую тему (произведения В.В.Муйжеля, С. П. Подъячева, К.А. Трене¬ва, И.Е.Вольнова, И.М.Касаткина и др.).

Однако ключевым явлением реалистического движения стало неореалистическое течение, обращенное к категориям значительно более широким и общим. Его основную особенность можно опре¬делить как «бытие через быт». Именно ему был прежде всего обя¬зан явственно усилившийся в ту пору читательский интерес к \ реалистической литературе, побудивший критику говорить о «воз¬рождении реализма».

Вместе с тем граница между двумя течениями была проницае¬мой. Они перекликались друг с другом уже близостью ведущих тем, особенно темой российской «глубинки». У неореалистов в фундамент художественной постройки также ложился преимуще¬ственно бытовой материал. Видение «истории через быт», посто¬янное внимание к текущим социальным процессам было свой¬ственно и им. Но разница состояла в том, что оно, это видение, не становилось в их произведениях во главу угла. И это имело объяснения. На смену болезненным настроениям предшествующих лет пришло ощущение исторического движения, лишенное однако, того предвкушения «неслыханных перемен» (вспоминая блоковские слова), которые испытывали многие литераторы пе¬ред первой революцией. Преобладающим в литературе (до начала мировой войны) стал особый тип восприятия исторического вре¬мени — восприятия, чуждого ощущению застоя и вместе с тем достаточно скептического по отношению к ближайшим истори¬ческим перспективам.

Красноречива в этом смысле эволюция литературного героя. В реализме конца 1890-х годов и последующих лет наиболее рас¬пространенное представление об истинном назначении человека связывалось с действенным началом, а в разгар общественных бурь — с активным сопротивлением господствующему укладу и помыслами о героической индивидуальности. Помыслы эти при¬глушаются у реалистов новой волны. Их сочинения чаще всего привержены к строю отдаленного от непосредственно историче¬ской жизни существования, открывая — тут несомненна чехов¬ская традиция — духовную наполненность в частном бытии чело¬века. Много позднее М. М. Пришвин вспоминал о своих настрое¬ниях той поры: «<...> законы истории не всегда совпадают с зако¬нами сердца»1. Но это не тревожило ни его, ни писателей близкой ему ориентации. Осознавая исчерпанность прежних идеологиче¬ских платформ, они чаще всего не ищут новых, предпочитая раз¬мышлять над волнующими их вопросами жизни в другом измере¬нии мысли.

Таким измерением стало своеобразное синтетическое миросо¬зерцание неореалистов. Оно соединило широкие сущностные ка¬тегории мысли с социально-конкретными, возвысив первые над вторыми, отдав конечное предпочтение созерцательно-философ¬скому взгляду, обращенному к тому, что не подвержено времени.

Но говоря о созерцательном мотиве в неореалистической ли¬тературе, важно иметь в виду его чуждую пассивности духовную природу, в которой снова особенным образом выразилась проти-вопозитивистская тенденция, присущая порубежному русскому реализму: созерцательность как проявление внутренней активно¬сти, внутреннего противодействия среде. Человека, то страдающего от окружающей жизни, то внешне уживающегося с ней, оберега¬ет от подчинения силе вещей, поднимает над ней интенсивная жизнь души, влекомой к ценностям высшим. К тем, что возвыша¬ют дух на путях нравственном и эстетическом, освобождают от индивидуалистического отчуждения. Это ценности вековечные — ощущение причастности к единству мирового бытия во времени и пространстве, «пантеистическое» родство с природой, красота, любовь, искусство. Вера в них порой оказывается значительно прочнее веры в текущую историю. Ощущение драматизма окружа¬ющей реальности постоянно и неустранимо, но оно сплошь и ря¬дом просветляется особенно настойчивой в неореализме мыслью о деподвластности эмпирическим обстоятельствам исконных начал существования. Бытийное добро противостоит социальному злу.

Со времени Первой мировой войны в миросозерцании худо¬жественной интеллигенции снова обостряется интерес к истории и одновременно резко усиливаются напряженно-драматические ноты. Иллюзии освободительной миссии воюющей России, за¬хватившие часть писателей, по мере развития событий все боль¬ше теснит ощущение катастрофы. Но и в эти годы основной ду¬ховной опорой остаются ценности «вечные».

Миросозерцательному синтезу соответствовал в произведени¬ях неореалистов синтез художественный. В первой из вводных глав упоминалось о двух стилевых течениях, двух стилевых тенденци¬ях, взаимодействовавших в реалистической литературе рубежа веков, — «изобразительной», ориентирующейся на художествен¬ную объективность, реалистическую конкретность, предметную точность запечатления действительности, и «выразительной», свя¬занной с субъективно-лирическим, экспрессивным образным сло¬вом. На рубеже 1890— 1900-х годов эти тенденции существовали в основном «на равных» (с некоторым преобладанием первой). В литературе революционных лет резко возрастает значение экс¬прессивной формы реализма, отходящего от, условно говоря, че¬ховской стилистической линии в сторону горьковской (публици¬стическое начало, романтическая патетика, сатирический гротеск). Любопытно, что до недавних пор стоявший близко к чеховской школе Куприн писал в 1905 г.: «...Теперь, когда наступает время <...> грубых, твердых, дерзновенных слов, жгущих, как искры, высеченные из кремня, благоуханный, тонкий <...> язык чеховс¬кой речи кажется нам волшебной музыкой, слышанной во сне»1. Но этот период был непродолжителен.

Формирование неореализма на грани 1910-х годов придает осо¬бое направление, определенную законченность отмеченным сти¬левым процессам, укрепляет их общее устремление к синтезу. В ©бновленном реалистическом движении лирическая стихия от¬ступает перед прочно укореняющейся предметной изобразитель¬ностью, вплоть до возврата к дочеховским ее формам — щедро описательному повествованию. И однако, нарастающая описатель-Ность не вытеснила субъективности, а лишь видоизменила ее. Ли¬рическое начало, лирический голос автора то и дело теряют свою обособленность, становятся сплошь и рядом составной частью Картины бытовой внешней жизни, проявляются изнутри ее. Бла¬годаря этому как бы раздвигаются эмпирические границы предметного образа, который часто проникнут интенсивным лирико-символическим содержанием. Происходит дальнейшее значитель¬ное сближение «изобразительной» и «выразительной» тенденций, их «примирение». Оно стало своего рода стилевым аналогом того соединения бытия с бытом, в котором прежде всего выразилось художественное миросозерцание неореализма.