50 Феликс Пиа. Избранные произведения, стр. 155, 158.

51 К. Маркс и ф. Энгельс. Сочинения, т. XXIV. М— л., 1931, стр. 191.

41

Несмотря на личные связи и творческие взаимовлияния, существовавшие между писателями-романтиками различных направлений, эстетика и художественная практика французского демократического романтизма в целом составляла воинствующий антитезис к концепции «христианско-рыцарского, современно-феодального», по выражению Маркса, т. е. реакционного романтизма. Основное различие между лагерями реакции и демократии в романтизме заключалось прежде всего в характере отхода от действительности, в направлении художественного вымысла, в качестве фантазии как поэтической сущности романтического метода в искусстве.

Программа французского прогрессивного романтизма начала складываться еще до Июльской революции на социально-исторической и философской основе, вскормившей различные системы утопического социализма, влияние которых этот романтизм испытывал на всем протяжении 30—40-х годов. Произведения передовых французских романтиков первой половины XIX в., как и теоретические работы современных утопистов, содержат «критические элементы», «нападают на все основы существующего общества» 52, и в этом их главная общественная заслуга. Поэтический метод романтиков-демократов предполагал не реакционное отрицание итогов революции, не пассивное бегство от пошлой буржуазной действительности во имя антигражданского индивидуализма в духе Шатобриана или Готье, а активное обличение современности в интересах, как говорил Сен-Симон, «самого многочисленного и самого бедного класса». «Разлад между мечтой и действительностью» носил у них прогрессивный, социально-протестующий характер. Их мечта была творческой, общественно-преобразующей. По словам Салтыкова-Щедрина, они распространяли «пропаганду идеалов будущего» 53.

В истории французской идейной и художественной жизни первой половины XIX в. демократический романтизм сыграл большую новаторскую и прогрессивную роль. Ему принадлежит почетное место и в лагере прогресса на фронте общественных столкновений того времени и среди строителей новой демократической культуры.

Говоря над могилой Бальзака о животворном, оплодотворяющем влиянии современного революционного движения на великого романиста, Гюго определил, по сути, судьбу всего поколения передовых французских писателей 30—40-х годов XIX в.

Несмотря на разлад с действительностью, невзирая на свойственную не только отдельным писателям, но и всему направлению пассеистическую тематику, французский демократический романтизм по своим общественно-эстетическим интересам и тенденциям был глубоко современен.

52 К. Маркс и ф. Энгельс. Сочинения, т. 4, стр. 456.

53 Н. Щедрин (м. Е. Салтыков). О литературе. М., Гослитиздат, 1952, стр. 595.

42

Сила и новаторство романтиков-демократов 30—40-х годов заключались в том. что с их творчеством, то ли в современном, то ли в историческом жанрах, к французскому читателю хлынули волнующие насущные вопросы социальной и политической борьбы, новые, связанные с живой действительностью образы, неисковерканная аристократическим жаргоном французская народная речь.

Романтикам передового лагеря принадлежит заслуга успешной борьбы против реакции в искусстве. Однако победа над классицизмом, в силу полного идейно-художественного контраста между обоими направлениями, была для прогрессивных романтиков, пожалуй, более легкой, чем борьба против реакционного романтизма. Передовая писательская молодежь, пришедшая в литературу в период подготовки Июльской революции и массовых революционных движений начала 30-х годов, застала уже прочно сложившуюся к тому времени традицию дворянского романтизма, завладевшую всеми жанрами и всеми рангами беллетристики, начиная с торжественной религиозно-мистической эпопеи и кончая бульварно-готическим детективным чтивом. Романтики-демократы частично использовали, как это было с Петрюсом Борелем или с молодым Фредериком Сулье, отдельные жанровые и стилистические штампы «средневекового» романтизма. Однако мощный подъем освободительных идей, отметивший конец 20-х и начало 30-х годов XIX в. во Франции, внес в романтическое искусство новые темы, образы и элементы новой поэтики.

Пример Гюго убедительно свидетельствует о блестящей метаморфозе романтического искусства под воздействием передовых идей. Гюго-романтик родился в период «Консерватёр литтерер» и «Мюз франсэз», но великий поэт Гюго начинается только с «Марион Делорм», «Эрнами» и «Собора Парижской богоматери» — шедевров социально-протестующего романтического театра и новой романтической прозы.

Гюго в этом периоде имел еще мало живых связей с трудящейся массой и революционным движением. Пушкин, Белинский, Чернышевский, Герцен единодушно, с высоты передовой реалистической эстетики, критиковали ложные, исключительные, неправдоподобные положения и образы, горячечный тон, искусственную экзальтацию и риторичность ранних драм и «Собора», напыщенный, «метафизический» стиль «Ориенталий». Однако в условиях современной Франции романтический протест Гюго оказался общественно-действенным. Дворянско-буржуазная реакция при Карле Х и при «короле-буржуа» Луи-Филиппе встретила в штыки романтический театр и средневековый роман Гюго, учуяв в них отзвуки растущего возмущения масс против современной монархии и современного социального угнетения.

Помимо замаскированного политического вызова произведения Гюго конца 20-х и начала 30-х годов содержали попытку борьбы против искусства и общественных теорий реакции.

43

Новаторская идейно-художественная трактовка фигуры священника Клода Фролло ударила не только по шатобриановско-ламартиновской эстетической концепции, но и по идеям легитимистов и ультрамонтанов. Образы слабоумного Людовика XIII и жестокого развратника Франциска I, подрывая авторитет «короля эмигрантов», компрометировали в то же время монархический принцип в целом. Трибюле, Дидье, Марион Делорм, Эсмеральда, Квазимодо и парижский плебс, широко действующий в сюжете «Собора», вносили в романтико-исторический жанр элементы народности, изгонявшейся из национальной истории Франции не только дворянскими учеными типа Монлозье, но и перешедшей после 1830 г. на консервативные позиции либерально-доктринерской историографией.

Исторический жанр, господствовавший в творчестве прогрессивных романтиков 30-х годов, служил одним из путей к социально-политической критике современности. Эту цель, наряду с произведениями Гюго, преследовали ранние антимонархические драмы А. Дюма, исторические романы и пьесы писателей-республиканцев — Феликса Пиа, Фредерика Сулье, Рей-Дюссюэйля, Петрюса Бореля, Огюста Люше и др. Ф. Пиа и О. Люше в своей драме на средневековый сюжет «Анго» (1835) с помощью исторической параллели выдвигали лозунг цареубийства, являвшийся в период разгрома второго лионского восстания и покушения Фиески на Луи-Филиппа отзвуком настроений революционных масс. Авторы левореспубликанской исторической драмы о купце Анго, возглавлявшем народное возмущение против Франциска I, которая вызвала бешеную травлю со стороны правительственной цензуры и реакционной критики, сознательно ревизуют прославленные дворянско-буржуазной историографией «национальные святыни», используют исторические уроки прошлого для конкретной революционной пропаганды. Люше и Пиа писали в предисловии к «Анго»: «Мы показываем народу, что с его правами и силой он может успешно бороться против короля, а при благоприятных условиях — и против всех королей» 54. Исторический жанр привлекал писателей-демократов и другими возможностями, до сих пор не реализовавшимися во французской литературе XIX в. Обращение к лучшим традициям национальной истории открывало пути патриотической пропаганде, столь существенной для сторонников демократической оппозиции в годы правления реставрированных штыками интервентов старших Бурбонов и в эпоху антинациональной диктатуры банкиров. Характерным образцом исторической беллетристики подобного типа может служить, например, роман Эли Берте — «Замок Монбрен», русский перевод которого публиковался «Отечественными записками» в 1844 г. В своем романе из эпохи Столетней войны между Францией и Англией и народно-освободительных движений XIV в. Эли Берте выдвигает патриотическую идею объединения французских земель и борьбы против английской оккупации, разоблачает «пороки феодализма» и с симпатией изображает самоотверженное мужество народных повстанцев.