74 La Bruyere. Les. Caracteres et les Moeurs de ce siecle. P., Nelson, s. D. P. 123.

68

Начало широкого развития подлинно демократического нравоописательного очерка во Франции датируется кануном буржуазной революции 1789—1794 гг. и связано с творчеством Себастьяна Мерсье и Ретифа де ла Бретонна. Оба эти автора, игнорируемые буржуазной историко-литературной традицией, были не только плодовитыми и универсальными писателями, работавшими во всех жанрах современной художественной литературы и публицистики, но и видными мыслителями-утопистами, представлявшими идеи левого крыла позднего французского Просвещения. Роман-утопия Мерсье "2440 год", вышедший в 1770 г. и, благодаря завоеванной им популярности, неоднократно переиздававшийся, — мечта интеллигента-демократа кануна Первой буржуазной революции о превращении Франции из страны феодального произвола в идеальное буржуазное государство в духе общественных принципов просветительной философии. Многочисленные утопические проекты, развернутые Ретифом де ла Бретонном в "Южном открытии" (1781), в "Развращенном крестьянине" (1775) и в других произведениях, так или иначе соприкасавшиеся с коммунистическими уравнительными теориями XVIII в. (Морелли, Мабли), тоже не переступали грани мелкобуржуазной идеологии. Оба писателя-утописта, вышедшие из философской школы Руссо, пережив Великую французскую буржуазную революцию, не приняли Франции якобинизма.

Однако лучшие произведения Мерсье и его друга Ретифа, созданные в обстановке предреволюционной "феодальной реакции" и массовых народных движений второй половины XVIII в., несли читателю прогрессивные, боевые, протестующие идеи, приближавшие грозу 1789 года. Утопическая мечта у них, как и у социалистов начала XIX в., соединяется с острой сатирической атакой на современность в интересах "самого многочисленного и самого бедного класса". Горячий гуманизм, устремленность в будущее, пылкая социально-преобразовательная тенденция характеризует и многочисленные очерковые серии обоих французских просветителей. Но главное их оружие как очеркистов — не романтическая мечта, а трезвая, реалистическая, воинствующая сатира.

Лучшие очерки Мерсье собраны в его двенадцатитомной "Картине Парижа" (1781—1789) 75, вызвавшей восторг прогрессивной Франции и запрещенной правительством Людовика XVI. Знаменитая серия Мерсье состоит более чем из 1000 очерков-набросков о жизни французской столицы 1780 гг. Мерсье не отразил в своей нравоописательной прозе всей остроты общественных противоречий, терзавших предреволюционную Францию. Он молчит о десятках выступлений городской и сельской бедноты против самодержавия феодального государства, имевших место в 1770—1780 гг. в Париже, Лионе, Бордо, Турени, Бретани и т. д. и нашедших отражение в революционных памфлетах тех лет.

75 Louis-Sebastien Мегсier. Tableau de Paris. В русском издании: Луи-Себастьян Мерсье. Картины Парижа, т. 1—11. М.—л., Academia, 1935—1936.

69

Чрезвычайно пестрые по тематике очерки Мерсье, казалось бы, хаотически загромождают рамки томов. Однако внимательный читатель скоро обнаруживает в этом потоке субъективно зафиксированных впечатлений не только выразительную авторскую тенденцию, но и объективный облик живой действительности. Созданный Мерсье рисунок многообразных "общественных и частных нравов" парижского населения 1780 гг. интересен также вложенной в него "социальной философией" автора — еоретика и публициста французской демократии кануна Великой французской буржуазной революции. За пестрым своевольным хороводом зарисовок быта и нравов различных слоев населения столицы, за бесконечными описаниями улиц и домов, зрелищ и учреждений, профессий, занятий и сословий парижан отчетливо видна центральная проблема серии — оциальные контрасты абсолютистской Франции и основная задача автора — изображение народной нужды.

С помощью ярких зарисовок и лирических отступлений, политических намеков и немногосложных замечаний, на примерах повседневных фактов разворачивает Мерсье свои обвинения против политической системы и социальной верхушки абсолютистской Франции; он разоблачает королевский двор как главный источник законодательного произвола, разоряющего трудящиеся массы Франции, клеймит абсолютистское правосудие, "более страшное, чем само преступление", показывает упадок паразитарной и хищной аристократии и закат дворянской культуры, безжалостно обнажает пороки духовенства. Не ограничиваясь осуждением феодального общества, очеркист-просветитель проницательно подмечает классовые противоречия. возникавшие с развитием нового капиталистического уклада, рисует банкиров, откупщиков, представителей крупной буржуазии как социальный слой, враждебный народу.

Описание быта столицы Мерсье знаменательно начинает очерком о парижских чердаках, где обитают бедные труженики, которые "не в состоянии заработать на пропитание, благодаря беспощадному налогу"; он называет себя "оратором большинства", "оратором несчастных", который "должен защищать их интересы"76. Мерсье вместе с Ретифом де ла Бретонном впервые вводит во французскую нравоописательную литературу громадное количество народных типов парижской голытьбы, мелких ремесленников и полупролетарских элементов Франции XVIII века. Оставаясь в теории утопистом и филантропом, Мерсье, близко видевший, по его словам, "нищету огромного большинства населения того города, который слывет прекрасным и тонущим в изобилии"7?, практически приходил к выводу о неизбежности народного возмездия.

76 Луи-Себастьян Мерсье. Картины Парижа, т. I. М.—Л., Academia, 1935, стр. 24, 25.

77 Там же, стр. 25.

70

В очерках о знаменитых парижских предместьях Сен-Марсель, Сен-Марсо и др., где через 10 лет народные толпы собирались под знаменем революции, чтобы лавиной двинуться на Версаль, Мерсье, рисуя страшную нужду масс, писал: "Восстания и мятежи зарождаются именно здесь, в этом очаге беспросветной нищеты"78.

Повествовательная манера Ретифа де ла Бретонна во многом отличается от поэтики Мерсье. "Картина Парижа" — ерия бесфабульных, лаконических, документально-насыщенных бытовых зарисовок, где автор-рассказчик выдает себя только короткой репликой, дидактическим примечанием. патетической сентенцией. Лучшее восьмитомное собрание очерков Ретифа — "Парижские ночи, или ночной зритель" (1788—1794) 79 представляет собой хронику общественной жизни предреволюционного и революционного Парижа, преломленную в остро-эмоциональном восприятии автора и перемешанную с многочисленными, стоящими вне канвы злободневных событий, преимущественно "галантными" фабульными вставками. Однако Ретиф, сын бургундского крестьянина, прошедший суровую школу бедности и труда типографского рабочего, далек от традиции дворянской эротической литературы XVIII в. Любовные эпизоды, разжижающие его хроникально-исторические и нравоописательные очерки, имеют обычно реалистический, бытовой, а подчас и нравоучительный характер и связывают Ретифа скорее с народно-фарсовыми источниками, с манерой Рабле, Дидро, Вольтера. Но не в этих эпизодах сущность и значение произведений Ретифа де ла Бретонна как бытописателя-демократа.

По своим социально-политическим убеждениям Ретиф, друг и соратник Мерсье, был левее автора "Картины Парижа". Он изобразил современную Францию с точки зрения широких трудящихся масс, интересы которых отражало его творчество. В очерках "Парижские ночи", а также в громадных сериях "Современниц", "Француженок", "Парижанок" и др. Ретиф де ла Бретонн не только дублирует, но и намного расширяет демократический типаж "Картины Парижа", обогащая его множеством образов рабочих и работниц, вводя в сферу бытописательной литературы до сих пор не освещавшуюся в ней среду крестьянства. Ретифу принадлежит заслуга создания положительного образа французской крестьянки, а также многочисленных живых человечных образов швей, прачек, шляпочниц, фабричных работниц и т. п. В четвертом томе "Ночей" Ретиф с гордостью заявлял:

"Из всех современных писателей я, может быть, единственный, знающий народ и соединивший себя с ним. Я хочу описывать народ и стоять на страже его интересов".

Деятельность Мерсье и Ретифа де ла Бретонна в области художественно-публицистического очерка была новаторской для эпохи Людовика XVI, изобиловавшей нравоописательной литературой пошло-"галантного" "великосветского" образца, и, казалось, прочно прокладывала путь передовому направлению жанра.

78 Там же, стр. 210.

79 Restif de la Bretonne. Les Nuits de Paris, ou le Spectateur nocturne. Ретифу принадлежат также другие многотомные серии новеллистических очерков: "Leri Contemporaines", 1780—1785, 42 vol.; "Les Francaises", 1786 "Les Parisiennes", 1787, etc.

71

Однако литература первых послереволюционных лет не приняла эстафеты просветителей. Эра наполеоновского деспотизма и период феодально-клерикальной реакции 1815—1830 годов не способствовали развитию демократических, сатирико-реалистических тенденций в нравоописательной литературе. Крупнейшим мастером очерка нравов во Франции 1810—1820 гг. считался Этьен Жуй, наводнивший французский книжный рынок длинной вереницей своих "Пустынников" 80 — однотипных очерковых серий, не раз переводившихся в те годы в России и оказавших влияние на русских реакционных бытописателей типа Булгарина. В одном из своих последних очерков, опубликованном в 1831 г. в либеральном альманахе "Париж, или книга ста одного", Жуй отмечал, что в течение 20 предшествующих лет он являлся "почти единственным наблюдателем парижских нравов".

Реакционная зарубежная и русская критика XIX в., минуя Лабрюйера, Лесажа, Мерсье, Ретифа, ошибочно приписывала Жуй заслугу введения очерка нравов в обиход французской национальной литературы. Но даже сам прославленный европейским обывателем Антенский пустынник, как прозвали современники Жуй по имени его наиболее знаменитой серии, не претендовал на роль абсолютного новатора. Одну из мещанских героинь своих очерков он называет "сестрою Тюркаре", признавая, таким образом, типологические уроки Лесажа. Подражая Мерсье, Жуй обещает "наполнить альбом свой портретами всех сословий, и так как подлинники для многих из них... можно найти только на чердаках, на рынках или в шинках... то там и срисовывать их, несмотря на то, что скажут в свете" 81. У "ночного зрителя" Ретифа Жуй мог заимствовать авторскую маску пустынника — наблюдателя нравов.

Не будучи новатором. Жуй стоял вне цепи развития французского демократического очерка. Своеобразие его деятельности заключалось, пожалуй, именно в этом отклонении, в снижении передовой национальной традиции жанра. Жуй в 1810—1820 гг. нельзя назвать реакционным, пошлым или бульварным писателем. Он скорее писатель безликий. В своих популярных очерковых сериях, появившихся в годы Империи и Реставрации, Жуй дал с позиций либерально-дворянского наблюдателя необозримое количество субъективных, лишенных какой-либо тематической связи и идейных обобщений зарисовок нравов современного Парижа.

80 Е. Jоuу. L'Hermite de la Chaussee d'Antin, ou Observations sur les moeurs et les usages parisiens au commencement du XIX-e siecle. P., 1812—1815; L'Hermite de la Guyane. P., 1816-1817; L'Hermite en Province. P., 1820 etc.