3. Эволюция и процесс

Известен конфликт между Бергсоном и Эйнштейном: 6 апреля 1922 г. в Париже на заседании Философского общества Бергсон в полемике с Эйнштейном пытался отстаивать множественность сосуществующих "живых" времен. Физик категорически отверг "время философов", полагая, что различия между прошлым, настоящим и будущим лежат за пределами физики. Однако длительность, бергсоновское "живое" время относятся к числу фундаментальных, неотъемлемых свойств становления, необратимости, которую Эйнштейн был склонен принимать лишь на феноменологическом уровне.

Действительно, мир динамики, классической или квантовой, – мир обратимый. Но если брать такое явление как культура, то общим историческим инвариантным определением культуры служит ее необратимость, неисчезающее различие между раньше и позже, направленная вперед стрела времени. Но какая сторона культурного процесса, какая компонента культуры служит основанием такой необратимости? Это – познание мира, которое включает постижение объективной необратимости времени, необратимости космического процесса и связывает необратимость культуры с необратимостью четвертой, темпоральной координаты оси пространственно-временного континуума. Что же именно в процессе познания служит основой его необратимости? Логические дедукции в общем случае обратимы, если из высказывания А следует высказывание В, то может существовать и обратное следствие – А из В. Эти дедукции становятся некоммуникативными, если выведение В из А сопровождается переходом к иным логическим нормам. Именно такие металогические переходы заполняют те, кажущиеся алогичными, но на самом деле металогические переходы, которые происходят при интегральном, интуитивном охвате всей еще не реализованной цепи дедукции.

Каждый переходный момент в истории человечества характеризуется реализацией сильной необратимости (как правило, различают слабую необратимость времени – отсутствие повторений, неисчезающее различие между раньше и позже, и сильную необратимость времени, которая характеризует каждое мгновение, каждое теперь и может быть обнаружена без апелляции к прошлому и будущему, без сопоставления раньше и позже), проявляющейся в локализации познания и принципиальной наблюдаемости или, говоря иначе, в синтезе идеи и образа. Современная наука не вернулась к идеям Платона, как думал Гейзенберг, но обратилась к характерному и для Платона, и для всей греческой мысли, и для наиболее ярких моментов истории человечества синтезу образа и идеи.

Современная наука демонстрирует необратимость определений, например, в квантовой механике –динамических переменных частиц. Эти определения некоммуникативны: каждое из них меняет состояние частицы, изменяет другую, сопряженную переменную. Следующее измерение не может быть повторено, оно происходит в изменяющихся условиях. Это –физический эквивалент уже упоминавшейся необратимости в логике, в которой новый вывод может изменить нормы и таким образом закрыть обратный вывод к исходному высказыванию. Логическое обобщение квантовой механики форсирует превращение частной необратимости в более общую, перенос этого понятия в другие области, приближение эйнштейновского времени в мире движущихся материальных точек к бергсоновскому субъективному времени.

Но насколько далеко заходит процесс перехода от необратимой эволюции науки к необратимой эволюции культуры? Ответить на этот вопрос помогает определение роли познания в необратимости культуры. Здесь прежде всего необходимо отметить, что ощущения и волевые акты обратимы, необратимая компонента внутреннего мира человека – это познание. Оно соединяет необратимость природы с необратимостью сознания. Но и в культуре, в общественном сознании, в эволюции духовных ценностей основой необратимости служит необратимый процесс приближения познания к объективной истине. Необратимость культуры соответствует связи между ее компонентами, связи экономики, морали, искусства, преобразования с познанием мира.

Современные успехи математики позволили создать весьма общую концепцию необратимого времени. Современная физика широко пользуется схемой многомерного и даже бесконечномерного пространства. Если применить понятие многомерного пространства к бытию в целом, то размерности соответствует обилие групп, классов, определений, множеств и подмножеств – одним словом, структурность бытия, его дифференцированность. Возрастанию объективной дифференцированности мира соответствует развитие абстрактных определений в познании, а следовательно, и возрастание конкретности. Возрастание размерности пространства – это дополнительная мера: время. Оно определяет рост множества измерений многомерного пространства. Это уже не метрическое преобразование, это не фиксированные расстояния, а ранги структурности, упорядоченности, дифференцированности мира, мера негэнтропии мира. Рост цивилизации измеряется целесообразной компоновкой объектов природы в структуры, ростом негэнтропии, и, таким образом, направление эволюции цивилизации совпадает с направлением физического времени, оно – необратимо.

В обратимом мире, мире динамики эволюция невозможна, поскольку "информация" остается постоянной. Но по мере усложнения системы начинается шквалообразный рост "информации", доходящий до определенного уровня. Превышение определенного порога как в информационной массе, так и в сложности системы сокрушает прежние установки на обратимость и приводит к необратимости. Значение ориентированного времени возрастает по мере того, как повышается уровень биологической организации и достигает кульминационной точки в человеческом сознании. На человеческом уровне необратимость обретает более глубокий смысл, чем, предположим, в термодинамике, смысл, который для нас неотделим от смысла существования. С этой точки зрения мы не усматриваем во внутреннем ощущении необратимости такое субъективное впечатление, которое отчуждает нас от внешнего мира, а видим в нем своего рода отличительный признак нашего участия в мире, находящемся в постоянном процессе эволюции.

Возвращаясь к спору физика и философа, можно констатировать, что в некоторых сугубо физических вопросах Бергсон, несомненно, заблуждался, но его задача как философа состояла в том, чтобы попытаться выявить в физике те аспекты времени, которым, по его мнению, физики пренебрегли. Попытки согласовать фундаментальные понятия, являющиеся одновременно физическими и философскими, несомненно, сопряжены с определенным риском, но диалог между разноплановыми мыслителями всегда был плодотворным. В этом нетрудно убедиться при беглом знакомстве с идеями Пифагора и Лукреция, Аристотеля и Лейбница, Вольтера и Локка, Уайтхеда и Пригожина, не говоря уже о целой плеяде великих мыслителей эпохи Ренессанса.

В современном мире наблюдается характерная интеллектуальная коллизия: явно наблюдается рост новых идей, инноваций, новых тенденций мысли и в то же время отсутствует общепризнанная новая аксиоматика. Примирение пафоса трансформаций с пафосом сохранения находится явно в будущем. Сегодня наглядно проявляется стремление к выходу за пределы данной научной концепции и перенос ореола парадоксальности с конкретных эмпирических констатаций на максимально общие исходные принципы, преобразование исходных принципов, применение научных идей как исходный пункт их радикального преобразования. В свое время Гегель говорил о коллизии становления и наличного бытия. Наличное бытие – это определенное бытие, локальное, обладающее некоторыми определениями, это реализация и конкретизация предыдущего неопределенного бытия. Сегодня, переживая переходный период, человечество находится в том периоде, когда динамическое представление о мире ищет воплощения в некоторое определенное наличное бытие, в некоторую систему вариантов, которые могли бы стать чем-то близким к общепризнаваемым парадигмам. Однако опыт человечества показывает, что появление такой объединяющей системы происходит лишь после гибели ее творцов. Трагедия Фауста – вечна, когда он достигает мгновения, достойного бессмертия, слышен стук лопат: лемуры роют ему могилу. Эта трагедия сильной необратимости, которая демонстрирует необратимость времени в теперь, не расширяя ее за пределами этого теперь или сжимая ее в этом теперь, не зная раньше и позже, не видя повторяемости, обратимости времени, неотделимой от его необратимости, игнорируя бессмертие мгновения, наличия в нем инвариантных определений наличного бытия. Не поэтому ли так сильна в современной культуре мелодия катастрофизма?

Вместе с тем начальные условия, воплощенные в статичном состоянии системы, ассоциируются с бытием, а законы, управляющие темпоральным изменением системы, – со становлением. Применяя образное видение ситуации, мы вынуждены будем констатировать, что бытие и становление не могут существовать друг без друга: они не две противоположности, а два соотнесенных аспекта реальности. Состояние с нарушенной временной симметрией возникает из закона с нарушенной временной симметрией, распространяющего ее на состояние, принадлежащее той же категории, что и начальное. Как отмечает И.Пригожин: "Для большинства основателей классической науки (и даже для Эйнштейна) наука была попыткой выйти за рамки мира наблюдаемого, достичь вневременного мира высшей рациональности – мира Спинозы. Но быть может, существует более тонкая форма реальности, охватывающая законы и игры, время и вечность"^[4]. В этом направлении сегодня развивается естествознание, обращая все большее внимание на микроскопическую теорию необратимых процессов.