38. Смутное время в русской литературе (“Сказание Авраамия Палицына”, “Летописная книга”, приписываемая князю Катыреву-Ростовскому). Традиции и новаторство в изображении исторических событий:

Картина нравственного одичания людей в пору «Смуты», ри­суемая Палицыным не без влияния, видимо, «Казанского летопис­ца», по своему крайнему реализму превосходит всё, что мы имели в этом отношении в предшествующей литературе.

В «Сказании» вместе с тем показано, с каким высоким пат­риотическим подъёмом и с каким презрением к интервентам рус­ские люди сопротивлялись вражескому нашествию, какой героизм при этом проявляли не только руководители обороны, но и иеименитые воины, вроде Никона Шилова и Слоты, поджёгших и взор­вавших подкоп ценой собственной жизни, или Данила Селевина, решившего смертью за родину смыть позор, лёгший на его голову вследствие измены его брата, или Анания Селевина, бесстрашного удальца, как вихрь носящегося на своём коне и убитого после того, как погиб его конь после седьмой раны.

Изображая скорбные и героические события русской истории, Палицын выдаёт себя за безупречного патриота, а между тем из­вестно, что он был в сношении с поляками и порой действовал в их интересах. Личные корыстные мотивы играли немалую роль в его поведении.

Глубокие социальные сдвиги, бывшие результатом событий «Смуты», само собой разумеется, должны были очень сильно рас­шатать стройную и пышную идеологию богоспасаемого третьего Рима, которую на протяжении XV и XVI вв. созидала официаль­ная Москва и которая к середине XVI в. мыслилась уже оконча­тельно закреплённой и не подлежащей никакой критике, тем более отмене.

В повестях, сказаниях, житиях, связанных с эпохой и напи­санных частью в разгар событий, частью в ближайшие два деся­тилетия после них, нашли своё отражение, с одной стороны, реак­ция на социальные и политические потрясения, бывшие на рубеже двух веков, с другой — патриотический подъём, который вы­зывался напряжённой борьбой с интервентами. Авторами всех этих произведений были почти исключительно представители имущих слоев московского общества — боярства, дворянства, высшего и среднего духовенства и, реже, служилых людей.

Отклики крестьянской массы на события «Смутного времени» нашли своё выражение в песнях и былинах. В них с большим со­чувствием говорится о Ксении Годуновой, о народном герое князе Михаиле Васильевиче Скопине-Шуйском, о Минине и Пожарском и с ненавистью — о «собаке-воре» самозванце «Гришке-расстриж-ке», о Марине Мнишек — «девке Маринке, злой еретице», о «про­клятых народах», «поляках злых» и польском короле Сигизмунде, о «злых собаках» — боярах «кособрюхих».

Обращает на себя внимание литературная традиционность огромного большинства произведений «Смутного времени», их сильная зависимость от устоявшихся образцов предшествовавшей литературы, закреплённых московской книжной практикой XVI в. Почти во всём, что написано было в ту пору, сильно дают себя знать то «добрословие», та пышная риторика, в жертву которым сплошь и рядом приносится фактичность и достоверность изложе­ния.

Любопытно, что некоторые авторы, бывшие свидетелями и даже участниками событий, предпочитают рассказывать о них не на основе личных наблюдений и воспоминаний, а на основе письменных источников. Характерно и то, что в описание реальных фактов здесь сплошь и рядом обильно вплетается традиционная фантастика разнообразных чудес, видений, знамений и т. д. Осо­бенно показательно для литературы «Смутного времени» развитие жанра «видений» с их обличительным пафосом, направленным про­тив виновников бедствий, постигших Русское государство.

Одним из популярнейших произведений, посвященных «Смуте», было «Сказание» Авраамия Палицына, в полном своём составе дошедшее до нас в большом количестве списков XVII—XVIII вв. и частями входившее в Хронографы. Помимо окончательной редак­ции «Сказания», самого обширного из всех произведений на тему о «Смуте», заключающего в себе 77 глав, известны ещё два вариан­та более ранней редакции первых шести его глав, дошедшие до нас в рукописях Забелина и Московской духовной академии и сохра­нившиеся каждая лишь в одном списке. Они по тексту очень близки друг к другу и возникли, видимо, в 1611 —1612 гг., судя по изло­жению, до избрания на царство Михаила Фёдоровича. Что касает­ся редакции распространённой, то в ней мы находим, во-первых, переработку ранее написанных шести глав со стороны стили­стической, а также со стороны содержания (в ряде случаев зна­чительно смягчён обличительный тон ранней редакции), во-вторых, пополнение и продолжение фактической истории событий, вплоть до последних месяцев 1619 г., кончая рассказом о нашествии Вла­дислава на Москву. Завершение работы Палицына над своим тру­дом, судя по собственноручно проставленной им дате, относится к 1620 г.2.

Палицын был одним из очень видных деятелей «Смутного времени», отличался незаурядным умом и наблюдательностью, и потому его сочинение даёт много ценного материала для исто­рии «Смуты». Но оно представляет немалый интерес и с точки зрения чисто литературной. Палицын прекрасно владел литера­турной речью, умел дать порой яркий художественный образ и поднимался до высокого публицистического пафоса и подлинного красноречия. Всем этим он часто преодолевал тяжеловесное ви­тийство, к которому в общем был привержен в той же мере, как и прочие писатели — его современники. Если в картинах воин­ских сражений он в основном следовал установившимся литера­турным формулам, в ряде случаев восходящим к «Повести о Царь-граде» Нестора-Искандера, а в описании видений и чудес — шаблонам агиографии, то в других описаниях и в собственных рассуждениях он обнаруживал настоящий талант и оригинальность письма. Достаточно в доказательство сказанного привести хотя бы следующий обличительный выпад Палицына против сильных мира, взятый из академического варианта ранней редакции «Сказания» и в окончательной редакции значительно смягчённый: «И мнози убо мы и доднесь в скверне лихоимства живуще и кабаками печем­ся, чтобы весь мир соблазнити; и граблением и посулы церкви божия созидающе и красно образы строяще, в судилищех же и на путех и у врат наших всегда по образу божию создание со хранители нашими ангелы божиими, плачюще, рыдают, дабы на милосердие и на правосудие преклонилися! Но никакоже тех гласа не послушаем, и в лице и в перси тех бити повелеваем, и батоги, иже злы зле, кости их сокрушаем и во юзы (узы), и в темница, и в смыки (колодки), и в хомуты тех присуждаем... И клячащаго (просящего) же бедного и померзающаго студению пред враты гласа не слышим, не десятизлатник в чрево свое просящу втис-нути, но токмо от хлеба единого насытитися и от чаши студены воды желая жажду утолити. Но не сих ради готовлена трапеза наша беяше, но тех для, иже имут дары великия, принести: злато и сребро, камки и бархаты, и жемчюг и камение драгое, и вина заморские и птицы и звери и скоты, и всяко ткание, и различная брашна...»

Для ряда повестей о «Смутном времени» характерно внедрение в их прозаический текст стихотворных строк, очевидно, имевших целью придать изложению ещё более цветисто-витиеватый характер. Такие строки мы встречаем в "Сказании", Палицын ввел в своё «Сказание» в двух местах (главы 45 и 47 окончательного текста) целый ряд сплошь идущих стихотворных строк, скреплён­ных притом в большинстве рифмами, составленными из существи­тельных, а также ассонансами

Среди памятников на тему о «Смутном времени», заслу­живает особого внимания произведение, длинное заглавие кото­рого начинается словами: «Повесть книги сея от прежних лет: о начале царствующего града Москвы» и т. д., и которое в стихо­творном послесловии озаглавлено «Летописная книга». Написано оно, как указано в заглавии, в 1626 г. Автором его ранее считался составитель Хронографа Сергей Кубасов, затем, вслед за Клю­чевским, Платонов в своём исследовании о повестях «Смуты» при­писал повесть приближённому царя Михаила Фёдоровича князю Ив. Мих. Катыреву-Ростовскому, но позднее он усомнился в автор­стве Катырева-Ростовского и вновь поставил вопрос о принадлеж­ности повести перу Кубасова2.

Кто бы ни был автором «Летописной книги», она написана в царствование Михаила Фёдоровича, в то время, когда исключи­тельные события эпохи были уже позади и взгляд на них уста­новился относительно объективный. Такое более или менее объ­ективное отношение к пережитым событиям в сильной степени сказывается в «Летописной книге». Автор своей задачей ставил преимущественно простое изображение фактов; он довольствуется последовательным описанием одного события за другим и не всегда высказывает свой взгляд на события и лица. По своему языку, жи­вому, образному, повесть стоит выше почти всех прочих повестей о «Смуте». Она к тому же почти совершенно лишена нравоучений и цитат из «священного писания». Те немногие церковные фразы, которые попадаются в произведении, употреблены кстати и свиде­тельствуют только о том, что автор его был книжным человеком. С исторической стороны «Летописная книга» интересна тем, что впервые даёт цельное описание всей эпохи. Все предыдущие произ­ведения о «Смуте» лишены внутренней цельности, даже «Сказа­ние» Палицына не обладает внутренним единством. Палицын не обо всём писал с одинаковым вниманием и с одинаковой точки зре­ния; наш же автор почти равномерно останавливается на всех со­бытиях «Смуты». Рассказывает он не подробно, не вдаётся в опи­сание мелочей, но все главнейшие моменты эпохи очерчены им хотя и кратко, но последовательно и весьма стройно.

Было указано на то, что повесть, приписываемая кн. Ка-тыреву-Ростовскому, отличается своеобразием поэтического стиля, но, как показал А. С. Орлов ', многие её стилистические особен­ности находятся в зависимости от сделанного в XV в. на Руси перевода с латинского нового варианта «Троянской истории», при­надлежащего Гвидо де Колумна. И в данном случае, как и в отно­шении влияния перевода «Иудейской войны» Иосифа Флавия на памятники русской оригинальной литературы, нужно иметь в виду, что речь идёт преимущественно о влиянии не иноземного памятни­ка самого по себе, а той очень индивидуальной стилистики, кото­рая характеризует искусство прежде всего русского переводчика. Одновременно «Летописная книга» отразила традиционные сти­листические особенности русских воинских повестей, в частности «Повести Нестора-Искандера о взятии Царьграда», и кое-каких других произведений предшествовавшей поры.

Таким образом, «Летописная книга» представляет собой такое же типично книжное в своей основе произведение, как и рассмот­ренные выше памятники, посвященные «Смутному времени», В меньшей мере, чем в последних, но всё же достаточно в ней при­сутствует и обычная риторика, выражающаяся в сложных словес­ных образованиях, вроде «владетельно держати», «благоутишно», «благоюродив», «скифетродержавство», «кровоначальники» и т. п., и в патетических восклицаниях, в которых автор, между прочим, подражает стилю посланий Курбского к Грозному, как например: «О преславный царю Борисе! паче же неблагодарный! Почто душегубнаго таковаго дела поискал еси и властолюбию восхотел еси? Почто беззлобиваго младенца, сына царева суща, смерти горькия предал еси и царский род на Российском государстве пресекох еси?» и т. д. (Ср. у Курбского: «Про что, царю, сильных во Израи-ли побил еси и воевод, от бога данных ти, различным смертем пре­дал еси?» и т. д.)

Книжность автора «Летописной книги» сказывается и в его неравнодушии к стихотворному строю речи, который присутствует у него не только в конце сочинения в форме законченных виршей, но то там, то здесь расцвечивает повесть на всем её протяжении, как это мы видим и в «Ином сказании» или в «Сказании» Авраамия Палицына.