Арсений Несмелов

Самым крупным художником слова русского зарубежного Востока был Арсений Несмелов (Арсений Иванович Митропольский, 1889–1945), поэт, прозаик, публицист1.

После большевистского переворота 1917 г. А. Несмелов, имевший к этому времени не только литературный, но и боевой опыт (участие в Первой мировой войне), примыкает к белому движению, после поражения которого, как тысячи других его соратников, бежит в Харбин. Именно там, в соседнем, но в культурном отношении бесконечно далеком Китае, поэт обретает свою Музу. Однако первая поэтическая книга А. Несмелова – «Стихи» была издана во Владивостоке в 1921 г. Там же в 1924 г. увидела свет и его вторая книжка стихов, символически озаглавленная «Уступы». Более того, до 1927 г. его печатают журнал «Сибирские огни» и советская газета «Дальневосточная трибуна», издававшаяся в Харбине. Всего у А. Несмелова шесть поэтических сборников («Кровавый отблеск», 1928; «Без России», 1931; «Полустанок», 1938; «Белая флотилия», 1942). В 1936 г. была издана книга прозы Несмелова «Рассказы о войне». В наше время большая часть литературного наследия Арсения Несмелова переиздана2.

Для поэта А. Несмелова, автора сборника «Стихи» (Владивосток, 1921), характерно талантливое и плодотворное «ученичество» у русских футуристов. Этот творческий ориентир, думается, был избран не только из эстетических предпочтений; вероятно, поэту‑воину Несмелову индивидуально психологически близок инструментарий футуристов: смысловые контрасты, грубая образность, утяжеленная ритмика, благодаря чему он максимально точно сумел выразить трагедию современной ему России:

Господи, верни меня в исток

Радости звериной или нежной,

Посади голубенький цветок

На моей пустыне белоснежной.

И в ответ: «Исскаль до плача рот,

Извертись на преющей рогоже:

В той стране, где все наоборот,

Будешь ты и глупый и пригожий».

«Урод»3

Лучшие, на наш взгляд, стихотворения сборника – «Перед казнью», «Монгол», «Враги», «Бронзовые парадоксы», «Страдающий студент» – выполнены в такой же стилевой манере. В целом же сборник «Стихи», написанный на «нейтральной», порубежной земле (Дальневосточная республика прекратила свое существование в октябре 1922 г., когда во Владивосток вошли войска Уборевича), показал, что А. Несмелов еще не обрел своего подлинного поэтического голоса:

Моя душа – на цыпочках.

И нечто Поет об изумительном, большом

И удаленном в бесконечность… Речь та –

Как контур, сделанный карандашом.

Прикосновенье вечного – интимно,

И может быть, задумчивость моя

В туманности, светящейся и дымной –

Летящее, оторванное Я.

«Перед казнью» (С. 31)

В стихотворении «Бронзовые парадоксы» философический настрой лирического героя осложнен «парадоксальным» психологическим феноменом:

Ты гигант, но ты еще мальчишка,

И ослеп тобой поднятый сук.

Мы стоим на разных гранях рока,

И далеки наши берега.

Но в тебе, идущем так широко,

Не умею чувствовать врага!4 (С. 44)

Этот «психологический парадокс» означал не что иное, как внутреннее, быть может, до конца еще не осознанное стремление лирического героя и, конечно, самого поэта при любых обстоятельствах сохранить себя как личность, как человека. В дальнейшем творчестве Несмелова это стремление приобретет характер императива.

Во втором сборнике «Уступы» (Владивосток, 1924) Несмелов продолжает тематику, обозначенную в «Стихах», все более совершенствуя свое поэтическое мастерство (не случайно эта книжка стихов получила одобрение Б. Пастернака). В «Уступы» вошли шесть стихотворений из первой книги. Сборник открывается знаковым стихотворением «Воля», лирический герой которого – моряк, усилием воли противостоящий (в буквальном плане) водной стихии, но в действительности – гибельному року:

Если ветер лодку оторвал,

Если вал обрушился и вздыбил,

Опускает руку на штурвал

Воля, рассекающая гибель (С. 49).

Необычным (по теме и стилистике) в сборнике выглядит стихотворение «Морские чудеса», в котором словно в противовес безрадостной жизни на земле повествуется об обетованном месте – подводном мире, где царит любовь. Так, водяные, «укладываясь на ночлег», мечтают о любви, и вот уже им снятся женщины, «похожие на белых рыб». – «А утром знойно пахло мятой / Над успокоенной водой, / Казавшейся слегка измятой, / Вдали разорванной слюдой». Чудо преображения благодаря любви свершилось:

И воздух был хрустящ и хрупок,

И сквозь его стеклянный слой –

Дождем чешуек и скорлупок

К воде просеивался зной.

Казалось, солнце, сбросив шляпу,

Трясет кудрями, зной – лузга,

А море, как собака лапу,

Зализывало берега (С. 51–52).

Лирический герой «Уступов» – alter ego Несмелова – амбивалентен: наряду с мужественностью, гордостью, непреклонностью – чертами человека‑бойца в нем проявляются мягкость, нежность, жажда счастья. Впрочем, в ряде других произведений сборника, имеющего многозначное заглавие, амбивалентность лирического героя проявляет себя иначе: «Город задернут шторой, / Гул от тупых копыт его. / Я уж не тот, который / День на себе испытывал». – «Снова у сердца руку / чувствую двойниковую» («Шесть»); герой «Уступов» переживает различного рода кризисы, как правило, связанные с ощущением изгойства: «В твоей лаборатории, бессонница, / Перерабатываю мужество в тоску» («Бессоннице»), «Золотой человечьей тоской / В этот вечер тоскую» («В скрипке») и т. д. Центральный мотив сборника – идея возмездия, одно из ключевых слов его – тоска (см. «Возмездие», «Урок», «Ожидание»).

Характерна двуплановость и для поэтики «Уступов». Наряду с сюжетными (в духе Гумилева) стихотворениями, отмеченными «картинностью», внешней яркой изобразительностью, в сборнике есть и другие стихи, представляющие собой лирический поток и отличающиеся тонким психологизмом. В стихотворении «Тишина», наиболее удачном в сборнике, отчетливо заметно стремление Несмелова к синтезу изобразительности, предметности, с одной стороны, и лирического настроения, с другой. Но более значимой представляется утверждаемая здесь мысль, глубоко выстраданная и подлинно человеческая: перед лицом мироздания, всеблагого Бога, сотворившего природу, как не отбросить свои обиды, не задуматься об относительности многих казавшихся самыми важными вещей:

Право, не знаю, зачем я нужен,

Все же сегодня, скажу по чести,

Мне не добудет разбойный ужин

Мой поцарапанный злой винчестер (С. 56).

В июле 1924 г. А. Несмелов переходит китайскую границу и поселяется в Харбине, где живет почти безвыездно до своего смертного часа. «Харбинский период, последнее двадцатилетие жизни А. Несмелова, – самый спокойный, стабильный в его биографии, в творческом отношении самый зрелый и продуктивный»5, – отмечает современный исследователь. Основное место в первых, собственно эмигрантских, сборниках – занимает тема России.

Сборник «Кровавый отблеск» (Харбин, 1928) получил благожелательный отклик и на русском Западе. В частности, М. Слоним в своей обзорной статье «О молодых поэтах» выделяет этот сборник Несмелова как «любопытный именно по тому единству», которого недостает некоторым другим поэтам: «Это единство стилистическое – прерывистые ритмы, “вольный стих”, резкая изобразительность, граничащая с имажинизмом, – и единство тематическое. <…> Это стихи войны и революционной борьбы, порою озаренные чувством родины, порою отравленные сознанием поражения и горечи»6.

«Кровавый отблеск» составляют 13 стихотворений, из которых лишь 6 новых. В жанровом плане это лирические фрагменты‑картины, прямые лирические монологи‑размышления, баллады. Основная тема сборника обозначена в эпиграфе, которым стали строки из стихотворения А. Блока «Рожденные в года глухие…»: «От дней войны, от дней свободы / Кровавый отблеск в липах есть»7.

Склонность Несмелова к балладности (опять же в истинно гумилевской манере) была заметна уже в книге «Уступы» («Бандит», «Лось», «Рассказ»), но в сборнике «Кровавые отблески» она проявляется как осознанная черта стиля. Самое значимое стихотворение такого рода – «Баллада о Даурском бароне» – в мистическом ключе повествует о жестоком сумасшедшем бароне Унгерн фон Штернберге:

К оврагу,

Где травы ржавели от крови,

Где смерть опрокинула трупы на склон,

Папаху надвинув на самые брови,

На черном коне подъезжает барон (С. 70).

Зловещ и страшен образ даурского барона, который способен в ярости, «бредом ее истомяся», пронзать «кавказским клинком» уже «гниющее красноармейское мясо», чего даже его конь не способен выдержать, а потому проявляет непослушание, поскольку безмерен ужас, испытываемый им. У жестокого воителя‑мистика есть лишь одна отрада – любимец‑ворон («И каркает ворон, / И слушает всадник, / И льдисто светлеет худое лицо»), который вдруг перестает каркать. В зловещей тишине, ничего хорошего не предвещающей, барон приказывает вылечить свою «последнюю отраду», грозя жестоким наказанием в случае неуспеха. Врач, получив от безумного барона безумное указание, совершает самоубийство. Следующий эпизод повествует о казни пленных – партизанки и комиссара («На ночь сведите их вместе, / А ночью – под вороном – расстрелять»). Но вопреки ожиданиям барона Унгерна ворон, обычно каркавший при казнях, на этот раз молчит; более того, сообщают предводителю, «гнили объевшись… ворон издох!». После гибели единственного «друга» барон отдает приказ к отступлению, описанию которого посвящены две (наиболее выразительные) строфы баллады:

Стенали степные поджарые волки,

Шептались пески,

Умирал небосклон…

Как идол, сидел на косматой монголке,

Монголом одет,

Сумасшедший барон.

И шорохам ночи бессонной внимая,

Он призраку гибели выплюнул:

«Прочь!»

И каркала вороном –

Глухонемая,

Упавшая сзади,

Даурская ночь (С. 73).

Балладу венчают слова автора‑рассказчика о «монгольских унылых улусах», где женщины поют своеобразную «устрашающую» колыбельную: о бароне на черном коне… А в дни, когда начинается песчаная буря, призрак барона можно и лицезреть:

Огромный,

Он мчит над пустынею Гоби,

И ворон сидит у него на плече (С. 73).

Балладой, в сущности, является и стихотворение «Броневик» – одно из многих на тему войны и революции. «Это стихи, – точно подмечает М. Слоним, – <…> порой озаренные чувством родины, порою отравленные сознанием поражения и горечи. Они неровны, зачастую их романтическая резкость переходит в грубость, но есть в них что‑то очень настоящее, этим стихам веришь, потому что даны в них, хотя далеко не всегда удачно и искусно, переживания не выдуманные, а подлинно жизненные»8. В «Броневике» речь идет о боевой машине, «с честью» носившей на фронте имя известного белого генерала Каппеля. Но вот война кончилась, а вместе с нею пришел конец подвигам и славе «Каппеля». Незавиден мирный удел «ветерана»: «Ободранный и загнанный в тупик, / Ржавеет «Каппель», белый броневик».

После поражения, после окончательной утраты «надежд восемнадцатого года» русский Харбин («надменный, как откормленный буржуй») встретил каппелевцев и их железного соратника «холодно и грубо»: «Коль вы, шпана, не добыли Москвы, / На что же, голоштанные, мне вы?». Как израненный («от обиды») «уполз покорно серый броневик / За станцию, на затхлые задворки»; и вот уж «девять лет на рельсах тупика / Ржавеет рыжий труп броневика». Но симпатии автора, конечно, всецело на стороне тех, кто реально, с оружием в руках, сражался «с восставшими рабочими, с судьбой». Славную и одновременно грустную историю о «Каппеле» завершает сочувственное восклицание рассказчика:

И рядом с ним – ирония судьбы,

Ее громокипящие законы –

Подняв молотосерпные гербы,

Встают на отдых красные вагоны…

Что может быть мучительней и горше

Для мертвых дней твоих, бесклювый коршун! (С. 76)

Тему «жизнь после поражения и исхода» развивает и стихотворение «В ломбарде», герой которого наблюдает безотрадную, даже позорную картину: «В ломбарде старого ростовщика, / Нажившего почет и миллионы, / Оповестили стуком молотка / Момент открытия аукциона»:

Чего здесь нет! Чего рука нужды

Не собрала на этих полках пыльных,

От генеральской Анненской звезды

До риз с икон и крестиков крестильных (С. 77).

Перед героем дилемма: смириться, сдавшись обстоятельствам, или продолжать духовную борьбу. Чувство горечи переполняет его («Твоих отличий никому не жаль / Бездарное, последнее дворянство»), но «грозный крест Победоносца» – не может быть обесценен (как и оценен в денежных знаках), по определению. Важно помнить, что сам автор был награжден четырьмя боевыми орденами. Он не только доподлинно знает, как достаются на фронте высокие награды, но и помнит, что этот «знак носил прекрасный Гумилев, / И первым кавалером был Кутузов!». Правда, наблюдая за соплеменниками, деловито участвующими в торжище, он не выдерживает и уходит, поскольку «сердце все в слезах / От злобы, одиночества и муки».

«Кровавый отблеск» завершается стихотворением «Восемнадцатому году» – своеобразным поэтическим реквиемом и манифестом веры. Восемнадцатый год – «гремящий год», «и обреченный, он пылал отвагой. / Был щит его из гробовой доски. / Сражался он надломленною шпагой, / Еще удар, и вот она – в куски». Но у лирического героя есть духовные силы, подкрепляемые верой, что «не напрасно по полям Сибири / Он [Восемнадцатый Год] проскакал на взмыленном коне»:

Кто пил от бури, не погасит жажды

У мелко распластавшейся струи,

Ведь каждый город и поселок каждый

Сберег людей, которые – твои (С. 79).

Хвала «году‑витязю», «году‑наезднику» поется еще и потому, что он – Восемнадцатый Год – «выжег» во многих «столетние болезни»: «покорность, нерешительность, тоску». В целом же сборник «Кровавый отблеск» наметил постепенный отход от романтизации прошлого: автор реалистически воспринимает действительность, какой бы драматичной для него она ни была.

Стихотворения следующего сборника, получившего характерное для эмигрантской литературы заглавие – «Без России» (Харбин, 1931), эту тенденцию отчетливо закрепили. Впервые сборник Несмелова составлен полностью из новых стихотворений; и это уже второй сборник, на который отреагировала эмигрантская критика русского Запада (если не считать «отклика» Г. Струве на «Стихи», 1921). В частности, о нем высказался Ю. Терапиано, в самом начале своей рецензии заверивший читателей «Чисел», что «всякая дошедшая до Парижа книга, даже отдельные рассказы, отдельные стихи и статьи “заграничных” (!) молодых авторов, внимательно читаются»9.

По прочтении сборника «Без России» А. Несмелова «столичный» критик приходит к выводу, что «отсутствие воздуха, атмосферы современной поэзии, т. е. средоточия остроты ощущений, идей, – само по себе для поэта губительно». И хотя, «конечно, атмосфера не может создать поэта из ничего», но «поэт, ее лишенный, остается в замкнутом кругу, где не с чем сравнить свое, некого любить, некого ненавидеть – литературные же любви и ненависти – сложная лестница развития данной индивидуальности»10. В своих рассуждениях, отметим, Ю. Терапиано и прав и не прав одновременно. Не прав потому, что «литературные любви» у Несмелова, разумеется, были (Асеев, Гумилев, Маяковский, Цветаева). С М. Цветаевой харбинский «затворник» состоял в переписке.

Несмелов производит на автора рецензии «впечатление человека одаренного, искреннего», но в то же время Ю. Терапиано не может обойтись без оговорок, отчасти, быть может, вызванных «разноприродностью» русской эмиграции (при всей внешней схожести, у каждого из ее представителей – своя жизнь, своя неповторимая судьба). Приведем одну из них, наиболее принципиальную: «Искренность есть отказ от нас возвышающего обмана. Лишь благодаря ей становится возможным научиться выбирать слова, знать цену внешнему и внутреннему, – стихотворству и поэзии. Мне кажется, А. Несмелов не подозревает о подобном искусе. Поэзия для него – стихи. Он довольствуется всяким словом, всяким приемом, внешне усвоенным, от классиков до Есенина и Маяковского включительно»11. Еще более строг (и так же как и в предыдущих замечаниях, не совсем убедителен) рецензент в своем «прощальном напутствии»: «А. Несмелову следовало бы серьезно поразмыслить о себе, отказаться от внутреннего благополучия, которое в нем явно присутствует, несмотря на внешнее крушенье и безысходность, ему нужно потерять свою душу, чтобы обрести ее вновь и тогда, быть может, он сумеет поэтически возвратиться к своей теме» (разрядка Ю. Терапиано. – Н.Н.)12.

Думается, при всей шероховатости и «литературности», порой «вторичности» стихов А. Несмелова никакого кардинального разлада между внешним и внутренним ни в его жизни, ни в его творчестве не существовало13. Попытаемся «обосновать» это мнение, обратившись к стихам сборника «Без России».

Потерянная Россия – лирическая тема книги. Она выражена, собственно, и в ее названии. В отличие от предыдущего сборника здесь больше прямых лирических высказываний, монологов‑размышлений о себе, родине, о современной и будущей жизни. А прошлой уже нет и никогда не будет, о чем прямо говорит герой первого, открывающего сборник стихотворения:

Свою страну, страну судьбы лихой,

Я вспоминаю лишь литературно:

Какой‑то Райский и какой‑то Хорь:

Садовников кладбищенские урны! (С. 80)

«Конечно, – иронизирует лирический герой, – список может быть длинней, / Но суть не в нем; я думаю, робея, – / В живой стране, в России этих дней, / Нет у меня родного, как в Бомбее!». Иронический настрой не отменяет осознания горестного своего удела: «И от страны, меня отвергшей, вот – / Один пустой литературный облик».

Основной темой и сборника, и всей поэзии А. Несмелова в целом была тема Родины. «В поэтическом воображении Несмелова действительный ход событий часто метафорически преломляется, обнажая свою истинную суть: нет, не он, Несмелов, оставил Россию, а наоборот – Россия бросила его»14:

Россия отошла, как пароход

От берега, от пристани отходит.

Печаль, как расстояние – растет.

Уж лиц не различить на пароходе.

<…>

Сегодня мили и десятки миль,

А завтра сотни, тысячи – завеса.

И я печаль свою переломил,

Как лезвие. У самого эфеса.

«О России» (с. 103–104)

Как и прежде, в основании поэтических штудий Несмелова – воспоминания, то радостные, то печальные, а то и трагические; они и мотив, и структурный, композиционный стержень большей части стихотворений сборника. Отсюда, по признанию лирического героя, и «неостывший пепел наших строф» («Хорошо расплакаться стихами…»), и в то же время нежелание и неумение быть врагом Родине: «Мы расстаемся по‑хорошему,/ Чтоб никогда не докучать / Друг другу больше» («Переходя границу»), и отчетливое ощущение искусственности (анормальности) разрыва с отечеством, хотя уже «душа у нас совсем пустая, / Злая, беспощадная душа»; но когда «тошно сердцу» и «неизбывен горечи родник…», мука становится непереносимой, и вот уж грезится ему: то «не волчиха, родина, пожалуй, / Плачет о детенышах своих» («На водоразделе»).

Одними воспоминаниями лирический герой Несмелова пытается вытеснить другие:

Окутанный прошлым, былое, как кошку, маня,

В веселом подростке, но только в мундире кадета,

Узнаю себя, это память выводит меня

Из склепа расстрелянных десятилетий.

«Все чаще и чаще встречаю умерших…» (С. 85)

Но никак не удается ему избавиться от постоянного ощущения собственного изгойства, от холода одиночества: не по этой ли причине человек столь охотно и часто выуживает из прошлого счастливые воспоминания? Целый ряд стихотворений сборника «Без России» – произведения о счастливом детстве, о восторженной юности, о том, что осталось где‑то далеко‑далеко, но этот оставленный мир – самый светлый… В настоящей «жизни без радуг» все большее значение приобретает «отраженная жизнь», заботливо воскрешаемая в памяти, когда время реальное уступает место «мемуарному времени» («Спутнице», «Женщины живут, как прежде, телом…», «Ночью», «Прикосновения»).

О суровом настоящем, действительно страшной жизни, об ее уродствах говорится в стихотворении «Голод», в котором Несмелов прибегает к натуралистическому приему изображения как средству раскрытия трагических обстоятельств жизни и смерти человека. В произведении атмосфера ужаса намечается противопоставлением человека и природы: «Удушье смрада в памяти не смыл / Веселый запах выпавшего снега»… Исподволь, одним намеком, обрисовывается зловещая ситуация, в которой угадывается тема каннибализма:

Американец поглядел в упор:

У мужика, под латаным тулупом

Топорщился и оседал топор

Тяжелым обличающим уступом (с. 88).

Многое способен понять и прозреть лирический герой сборника «Без России», например, то, что со временем люди меняются и, увы, не в лучшую сторону: «Смешно! Постарели и вымрем / В безлюдьи осеннем, нагом, / Но все же, конторская мымра, – / Сам Ленин был нашим врагом!» («Встреча вторая»); как и то, что революция неуклонно вырождается: во многих сердцах ее (Революции) глаза «не вздрагивают» («Р. В. 15»).

Снова и снова тревожная память возвращает героя к трагедии, разыгравшейся в России в конце 1910‑х – начале 20‑х годов («Леонид Ещин», «Я вспомнил Стоход», «Агония»). Так, в стихотворении «Агония» поэт возлагает вину за происшедшую в стране катастрофу как на официальные власти, так и на бесчестных и вероломных большевиков, в первую очередь на Ленина: «– Сильный, державный, на страх врагам!.. / Это не трубы, – по кровле ржавой / Ветер гремит, издеваясь: вам, / Самодержавнейшим, враг – держава!» и «– Враг, ускользнувший от палача, / Я награжу тебя, зверя, змея, / Клеткой железной, как Пугача, / Пушечным выстрелом прах развею!» (С. 97, 99)

Российская империя в сознании автора предстает неким иллюзорным образом‑идеей, как нечто безвозвратно канувшее в прошлое, что само по себе говорит о его трезвом восприятии современной национальной истории. В эмиграции Несмелову волей‑неволей и в то же время вполне осознанно пришлось многое передумать, переосмыслить. В частности, в нем формируется внепартийный, глубоко личный взгляд на народ, интеллигенцию России. Все чаще внимание поэта сосредоточивается на вечных ценностях: любви, искусстве, творчестве («За», «Мы», «Мастерство», «Изнеможение»). Все более Несмелову дается трудная для него тема любви. Так, в полном изящества и благородства стихотворении «За» одна первая строфа может быть воспринята как любовная поэма:

За вечера в подвижнической схиме,

За тишину, прильнувшую к крыльцу…

За чистоту. За ласковое имя,

За вытканное пальцами твоими

Прикосновенье к моему лицу (С. 105).

Никогда прежде Несмелов не писал так тонко, трепетно и нежно о любви. Постоянный, непростой, а то и мучительный диалог с самим собой требовал от поэта‑изгнанника максимальной сосредоточенности на собственном психологическом состоянии, на своем «я». Закономерным итогом стало рождение у героя Несмелова ощущения свободы, обрести которое ему помогает любовь. Только любовь… Любовь ко всему сущему, к жизни как самому уникальному феномену на планете Земля, и что немаловажно – к самому себе как индивидуальной личности. Именно любовь, а не размягчающая волю ностальгия и тем более не политическая идея составляет теперь смысл его существования.

Лирика сборника «Без России» свидетельствует о преодолении поэтом пессимистических или ультрарадикальных («ницшеанских») настроений. Не случайно сборник заканчивается стихотворением «Уверенность», герой которого – alter ego поэта – твердо уверен, что

И голубь с беззащитной розовой шеей,

Бесполезный,

Которого тщитесь убить, –

Будет бродить по крышам,

Все выше, выше И,

Закидывая горло, –

Пить! (С. 109)

Сборник «Полустанок» (Харбин, 1938) состоит из четырнадцати стихотворений. В нем получают развитие эмоциональные, философские, художественно‑стилевые тенденции предыдущих сборников. «Полустанок» окончательно подтвердил неслучайный характер основных мотивов лирики Несмелова.

«С большой теплотой описывает Несмелов свою временную родину – “полустанок” Харбин. Возможно, что здесь у него интуитивное предчувствие того, что когда‑то случится на просторах его “большой родины”, где миллионы его соотечественников, целые города и веси в миг окажутся на уже “чужих” территориях – в так называемом “ближнем зарубежье”»15. Вполне допустимое предположение, но отчетливо ясно другое: жизнь на «полустанке» априори позволяет совершить не одно горестное открытие…

Однако главная тема творчества Несмелова – тема России в сборнике «Полустанок» знаменует происшедший поворот в воззрениях поэта. Суть его в переакцентировке мотивов при осмыслении темы «Россия и эмигранты»: лирический герой отказывается принять повторную эмиграцию – отъезд русских из Харбина («Уезжающий в Африку или…»). Налицо – возросшее мужество и подлинная, глубокая мудрость героя «Полустанка»:

Даже гибель и та чудесна,

И напрасен тревоги вой:

Погибая, я стану песней,

Поднимающей, заревой!

«Все настойчивее и громче…» (С. 112)

О высоком смирении (не о слабости, не об отступничестве) героя – суть твердой уверенности в правильности сделанного выбора – сообщают стихотворения предпоследнего сборника Несмелова. Например, стихотворение «В сочельник» завершается признанием его героя в любви, в преданности России, верой в которую он только и живет:

Но и ныне, как прежде, когда‑то,

Не осилить Россию беде,

И запавшие очи подняты

К золотой Вифлеемской звезде (С. 125).

«Белая флотилия» (Харбин, 1942) – самый объемный из «китайских» сборников лирики Несмелова. Только одно стихотворение сборника – «старое», все остальные – новые, написанные поэтом на рубеже 30–40‑х годов. В нем собраны произведения, которые повторяют все характерные мотивы предыдущих его книг. С другой стороны, «две последние книги стихов Несмелова (“Полустанок” и особенно “Белая флотилия”) свидетельствуют об усилении в творчестве писателя религиозной проблематики»16. Другие тематические группы в «Белой флотилии» составили антивоенные («Подарок», «Солдатская песня»), историко‑мифологические («Эней и Сивилла», «Неразделенность»), любовные («Флейта и барабан», «Разрыв») стихотворения.

Особенностью всех произведений сборника следует признать присущий им гуманистический пафос. Катаклизмы в жизни людей, происходившие в истории человечества с древнейших времен и никуда не исчезнувшие в новейший ее период (причем не важно: возникали ли они в интимной или социально‑политической, военной или религиозной сферах), – все они интересны автору как некий «полигон», «театр действий», где проявляются сила и слабость, любовь и ненависть, доброта и жестокость человека.

Подлинной удачей Несмелова как автора любовной лирики стало стихотворение «Флейта и барабан», замечательными достоинствами которого являются яркая и неожиданная метафорика (и связанная с нею контрастность), единство верно найденного тона, богатая инструментовка, завершенность композиции:

У губ твоих, у рук твоих… У глаз,

В их погребах, в решетчатом их вырезе, –

Сияние, молчание и мгла,

И эту мглу – о, светочи! – не выразить (С. 134).

Но трудно достучаться, даже посредством музыки до сердца, которое не склонно или не способно ответить взаимностью (но, быть может, здесь герой Несмелова пытается, пользуясь своеобразным музыкальным заклинанием, обнаружить и воплотить образ идеальной Женщины, другими словами – выразить свою Мечту):

На лыжах звука, но без языка,

Но шепотом, горя, и в смертный час почти

Рыдает сумасшедший музыкант

О Лидии, о лилии и ласточке! (С. 135)

Герой других произведений итогового сборника Несмелова («В этот день», «Цареубийцы», «Кого винить») никаких иллюзий, напротив, не питает, так как хорошо знает, насколько редки высшие проявления человеческого духа. Впрочем, винить кого‑либо за ту или иную подлость в отношении человека, народа, России он уже не желает.

…Несмелов словно предчувствовал свою скорую гибель. Не этим ли вызвана «прощальная нота», столь часто и тревожно звучащая в «Белой флотилии» (см. «Моим судьям», «Потомку», «Цветок», «Отречение», «Эпитафия», «До завтра, друг!», «Последний путь»). Знаковыми для последнего сборника поэта‑харбинца стали стихотворения «Моим судьям» и «Цветок». В первом описана сцена суда, увиденная героем во сне: «Сяду, встану, – много раз поднимут / Господа в мундирах за столом. / Все они с меня покровы снимут, / Буду я стоять в стыде нагом». Но невозможно сломать человека с «непокорным взглядом», готового до конца испить горькую чашу жизни:

И без жалоб, судорог, молений,

Не взглянув на злые ваши лбы,

Я умру, прошедший все ступени,

Все обвалы наших поражений,

Но не убежавший от борьбы! (С. 151)

В стихотворении «Цветок» примечательны два полярных, символически обобщенных образа: «застенков мгла» и «неба лазурь», которые выражают противоборство двух стихий человеческого бытия – вечное противостояние любви и ненависти, добра и зла, света и тьмы. Как завет всем остающимся жить воспринимается заключительная строфа стихотворения:

Любите птиц, любите облака.

Недолговечную красу цветка.

Крылатость, легковейность, аромат

И только тех, что все и всех щадят! (С. 153)

В стихотворениях «Родина», «Тихвин», «Новогодняя ночь» и «Русская сказка», заключающих сборник, собственная судьба и судьба многострадальной России воспринимаются лирическим героем с позиций вечности; перед нами предстает человек, обогащенный религиозной мудростью. Взгляд в прошлое, в котором было немало и счастливых дней, но еще более горестных, просветлен неистребимой верой в лучшее и достойное России будущее. Изгнанный, он по‑прежнему верен родимой земле, которая вновь и вновь предстает перед его взором: «Я снова вижу из Китая / Почти через двенадцать лет» («Родина»).

Что касается темы любви, ставшей в «Белой флотилии» одной из центральных, то она выражает в лирике Несмелова не только интимное чувство, но и такие ценности, как всепрощение, спасение, добро. В сущности, эти стихи, утверждающие вечное, и есть последнее и главное напутствие (своего рода урок доброты и мужества) всем нам, потомкам русского писателя Арсения Несмелова – «настоящего поэта, для которого вся жизнь была в стихах» (В. Перелешин).

В 1945 г. А. Несмелов был вывезен в СССР, где вскоре после болезни умер. Так закончил свой земной круг самый яркий представитель русского литературного Харбина.

_________________________________________________________________________

1 Такого мнения о роли и месте А.И. Несмелова в литературной жизни дальневосточной эмиграции придерживается абсолютное большинство из писавших о его творчестве. К примеру, Ю. Крузенштерн‑Петерец утверждает, что «если был когда‑нибудь поэт владевший сердцем Харбина, то это был Несмелов». (Цит. по: Крузенштерн‑Петерец Ю. Чураевский питомник (о дальневосточных поэтах) // Возрождение. № 204. С. 60.) Полностью согласен с этим и Э. Штейн: «Общепризнанным мэтром не только харбинского Парнаса, но и всекитайского был Арсений Иванович Несмелов (Митропольский)». (Цит. по: Штейн Эммануил. Предисловие // А. Несмелов. Избранная проза. Antiquary, 1987. С. 5.) Не раз в подобном духе высказывался второй по значению поэт‑харбинец Валерий Перелешин, например: «Старшим по возрасту и наиболее влиятельным среди харбинских поэтов двадцатых, тридцатых и сороковых годов нашего века был Арсений Несмелов (Арсений Иванович Митропольский)». (Цит. по: Перелешин В. Об Арсении Несмелове // Ново‑Басманная, 19 / Сост. Н. Богомолова. М., 1990. С. 665.)

2 Укажем известное нам издание: Несмелов А. Без Москвы, без России: Стихотворения. Поэмы. Рассказы / Сост. и коммент. Е.В. Витковского и А.В. Ревоненко. М., 1990. И недавно вышло Собрание сочинений А. Несмелова в 2‑х томах.

3 Стихотворение «Урод» и все другие, рассматриваемые в статье поэтические тексты Несмелова, цит. по: Несмелов А. Без Москвы, без России: Стихотворения. Поэмы. Рассказы. М., 1990. С. 27. Дальнейшее цитирование сопровождается указанием в скобках страницы.

4 В других случаях, когда «философический настрой» ума уступает место памятливому сердцу, тональность произведений, маркирующая позицию лирического героя Несмелова, меняется с точностью до наоборот. См., например, стихотворение «Враги».

5 Иванов Ю. Прошедший все ступени: «Идеологический сюжет» поэзии Арсения Несмелова // Литературное обозрение. 1992. № 5/6. С. 29.

6 Слоним М. О молодых поэтах // Воля России. 1930. № 4. С. 368.

7 По мнению Е. Витковского, Несмелов, скорее всего, «привел цитату по памяти», поскольку «у Блока в стихотворении “Рожденные в года глухие…” стоит не “отблеск”, а “отсвет”». См.: Витковский Е.В. Несмелов Арсений

Иванович // Литературная энциклопедия русского зарубежья (1918–1940) / Т. I. Писатели русского зарубежья. М., 1997. С. 288. От себя же заметим, что если и имеет место здесь ошибка, то совершена она – «в духе Несмелова», поскольку при такой «подмене» эпиграф и заглавие сборника приобретают особо суровое, «металлическое» звучание.

8 Слоним М. Указ. соч. С. 368.

9 Терапиано Ю. [Рец.] Арсений Несмелов. Без России, Харбин, 1931 // Числа. 1933. № 7/8. С. 275.

10 Там же. С. 275–276.

11 Там же. С. 276.

12 Там же. С. 277.

13 Приведем мнение Ю. Крузенштерн‑Петерец – человека близко знакомого с «русским Харбином», а потому, на наш взгляд, более убедительно свидетельствующего о главном поэте дальневосточной эмиграции: «Арсений Несмелов под маской циника прятал романтика: романтик в нем никогда не умирал». И далее, о том, что скрывалось за маской (масками) А.И. Митропольского: «Арсений Несмелов, деловито торговавшийся из‑за нескольких лишних рублей с лавочником или его вдовой, чтобы потом в полчаса пропить эти рубли, Арсений предоставлявший свой поэтический “станок” кому угодно и написавший свою чудесную “Протопопицу”, Арсений – то с тоской цитировавший Оскара Уайльда, то захлебывающийся от восторга перед Барковым, этот Арсений еще задолго до увоза его в СССР был уже не человеком, а сплошным криком “из задохнувшейся гортани”. Свою обреченность он чувствовал». Цит. по: Крузенштерн‑Петерец Ю. Чураевский питомник (о дальневосточных поэтах) // Возрождение. № 204. С. 61.

14 Сюй Светлана Г.Х. Литературная жизнь русской эмиграции в Китае (1920– 1940‑е годы). М., 2003. С. 98.

15 Там же. С. 99, 100.

16 Агеносов В.В. Несмелов Арсений Иванович // Русские писатели, XX век. Библиографич. словарь: В 2 ч. Ч. 2. М – Я / Под ред. Н.Н. Скатова. М., 1998. С. 98.