Иван Елагин

Иван Елагин (1918–1987) родился 1 декабря во Владивостоке, входившем тогда в состав марионеточной Дальневосточной республики. Вскоре его дед, книгоиздатель и писатель‑краевед Николай Петрович Матвеев‑Амурский, с четырьмя младшими детьми (из двенадцати) переехал в Японию, а его сын Венедикт с маленьким сыном и женой – Симой Лесохиной – в Харбин. Венедикт Матвеев был поэтом‑футуристом. Харбин в 20‑е годы стал восточной столицей русской эмиграции, творческая жизнь там кипела ключом, и Венедикт Март (под таким псевдонимом он был известен как литератор) выпустил за короткое время семь книг.

Поэтическая жизнь России манила его, и он, несмотря на предупреждения близких, рванулся в Россию, да не на родной Дальний Восток, а в столицы. Но встреча с футуристической Меккой оказалась безрадостной, кто‑то эмигрировал, другие занимались чем угодно, но не поэзией, «левых» стихов не печатали, даже у Маяковского были большие трудности. От невостребованности и жизненной неустроенности Март начал пить, в состоянии опьянения говорил все, что думал, за что был выслан на три года в Саратов. Его жена оказалась в психиатрической больнице и оттуда уже не вышла, а десятилетний сын – в беспризорниках.

Судьба в тот раз улыбнулась ему. В поэме «Память», завершавшей сборник «В зале вселенной», поэт вспоминает такой эпизод:

В стае беспризорников‑волков

Я ворую бублики с лотков.

Но однажды мимо через снег

Несколько проходит человек.

И я слышу – говорит один:

«Это Венедикта Марта сын!»

Я тогда еще был очень мал,

Федора Панферова не знал,

Да на счастье он узнал меня…»1

Панферов раздобыл необходимые справки и отправил мальчика к отцу в Саратов. После ссылки они поселились в Киеве, в доме № 33 по Большой Житомирской. Отец снова женился. Сочинил роман «Война и война», который никто не хотел печатать, писал стихи в форме японских хокку. Он хорошо знал японский и китайский языки, занимался переводами. Этого было вполне достаточно, чтобы «пришить» ему шпионаж в пользу Японии. Его арестовали в июне 1937‑го, Клавдию Ивановну, мачеху Ивана, – четырьмя месяцами позже. О судьбе отца следователь сообщил по телефону: «Японский шпионаж, десять лет со строгой изоляцией». Сын не поверил приговору, не понял расстрельного эвфемизма и целый год носил передачи мертвому отцу.

Арест отца запечатлелся в памяти сына навсегда. Об этом свидетельствует и посвященная отцу поэма «Звезды», начатая, вероятно, еще до войны, многократно переделанная и вошедшая во второй поэтический сборник «Ты, мое столетие».

В самые трудные минуты жизни лирический герой Елагина обращает взор к небу, как бы ища поддержки у звезд, но чаще всего – не находит: «Как тогда мне их не доставало, этих звезд, завещанных тобой»; «Впереди величественно стыла к рельсам примерзавшая звезда»; «Нас от звезд загнали в погреба… Наши звезды выдернуты с корнем, наши звезды больше не горят». Через два десятилетия после войны в сборнике с красноречивым названием «Под созвездием Топора» Елагин опубликует стихотворение, где снова переплетутся темы судьбы отца и сына, перемолотые российским беззаконием, и холодных звезд, предначертания которых не сбываются.

Любовь к поэзии передалась сыну от отца‑поэта. Они много говорили о поэзии, иногда переписывались стихами. После окончания школы Иван Венедиктович мечтал поступить на филологический факультет Киевского университета, но «под острым присмотром начальственных глаз» осуществить это желание сыну «врага народа» не представлялось возможным. Тогда он стал студентом‑медиком, но писать стихи не бросил.

Друзья Елагина тоже были поэтами. «Мы говорили друг с другом стихами», – напишет он в одном из поздних стихотворений, включенном в сборник «Тяжелые звезды». «Подобралась, в большинстве своем, очень зеленая компания… и действительно бывало очень весело, потому что мы и чтения по ролям устраивали от Шекспира и Ибсена до гусевской “Славы”, и стихи на конкурс писали, и вроде рефератиков делали на разные темы. Главным образом радовался всему поэт Зангвильд, удивительно талантливое и хорошее дитя»2, – писала подруге Белле Казначей Ольга Штейнберг, тоже поэтесса. Зангвильд – имя, данное сыну при рождении отцом‑футуристом, Иван – имя, данное при крещении. В письмах Ольги о юном поэте говорится все чаще и подробнее, чувства заботы и нежности постепенно выступают на первый план. «Он маленький, щупленький и черный, как галчонок, некрасивый, а когда стихи читает – глаза огромные сияют, рот у него большой и нежный, голос сухой, музыкальный, и читает он великолепно. Он так же сумасшедше, сомнамбулически живет стихами, как и я, я читаю свои стихи, он – свои, потом он мои на память, а потом мы оба взапуски, взахлеб, – кто во что горазд – всех поэтов от Жуковского до Ходасевича и Пастернака, и он это не попусту, а с толком, с большим пониманием. Он маме совсем в душу влез, этот галчонок, а это ведь не так легко. И вот был у нас траур и плач на реках вавилонских, когда тяжело заболел наш поэт – воспаление легких с плевритом, а он и так слабый, заморыш. Материальное положение у него скверное, поэтому ценители таланта носили ему не только апельсины, а еще и масло, и яйца. Вот вчера он в первый раз вышел и был у нас – ослабевший, задыхается от ходьбы, “плохонький такой”, как говорит Царь‑Девица. Очень страшно, чтобы теперь не вспыхнул туберкулез»3.

Чувства Ольги к «галчонку» почти материнские. Она старше на шесть лет, уже была замужем. Он – студент‑первокурсник, одинокий, неухоженный, тянущийся к ласке, к нормальному теплому дому. Такой дом он обрел у Ольги Николаевны Штейнберг и ее мамы, тоже Ольги Николаевны, Орловой. Творческая близость укрепила их союз. 17 июня 1938 г., ночью, они тайно обвенчались. Ольга служила в банке, подрабатывала машинописью и переводами. Иван учился во Втором киевском медицинском. Оба писали стихи, но почти не печатались. В стихах Ивана то и дело мелькали строки, за которые его могла постичь участь отца: «Все суставы перебиты у городов и деревень»; «То Кремль – гигантская амеба – вытягивается к морям…»4. Еще до войны оба поэта, Ольга и Иван, взяли себе псевдонимы. Ольга подписывала свои стихи фамилией автора любимой детской книги – Анстей, Иван стал называться Елагиным в честь любимых мест в Петербурге – Елагина острова и Елагина моста, гравюра с изображением последнего всегда висела над его рабочим столом.

С наступлением войны оставаться в Киеве при немцах они не собирались – оказались в оккупации случайно. Когда «проторенной легкой параболой звезд летели на город голодные бомбы», Иван, студент‑медик, вывозил на «скорой помощи» из пригородов в городские больницы раненых солдат. Едва ли не единственным наблюдением той поры было, что «мошенники и шлюхи», которые по вечерам «слетались в ресторанные хлева», стали поспешно покидать город. «Еще и первый выстрел не остыл, скорей – окно бумажками крест‑накрест, трюмо на грузовик – и в тыл!»5

Наступление фашистских войск было стремительным. Иван и Ольга просто не заметили, что город перестал быть советским. В первую военную зиму немцы снова открыли в Киеве консерваторию и медицинский институт. Учеба в них спасала студентов от угона в Германию. После лекций Иван дежурил в родильном доме, который почти бездействовал. Без воды, тепла, продуктов жизнь семьи едва теплилась. Но они прекрасно понимали, что советская власть не простит им «сотрудничества с оккупантами», как могли быть истолкованы дежурства Ивана в родильном доме. Конечно, вспомнили бы и отца – «японского шпиона». Немецкая фамилия Ольги и наличие живущей в Праге сестры дали им возможность перед наступлением Красной Армии на Киев уехать на Запад. 8 октября 1943 г. по дороге в Лодзь у Матвеевых родилась дочка‑первенец Инна, которой суждено было прожить всего три месяца. В стихотворении, посвященном ее памяти, поэт пишет, что ее похоронили «в снегах Алленштайна»: «Там короткое выжжено имя на кресте раскаленным гвоздем»6. В начале 1945 г. в Берлине во время бомбежки родилась их вторая дочь Елена.

Сообщение о победе застало Ивана и Ольгу под Мюнхеном, в бывшей казарме СС, приспособленной для жизни «перемещенных лиц». «А мы уже в сотом доме – маемся кое‑как. Нет для нас дома – кроме тебя, дощатый барак!» – писал Елагин, но это было даже не самое страшное. Сталин считал всех «перемещенных лиц» предателями, изменниками, «полицаями», достойными если не расстрела, то ссылки на Колыму. Союзники выдавали их войскам НКВД. Раздобыв поддельную справку, что он до 1939‑го жил вне территории СССР, Елагин отдалил репатриацию, а «железный занавес», опущенный между СССР и Западной Европой в 1946 г., положил конец насильственному возвращению «перемещенных лиц» в Россию. Но дальнейшая судьба семьи все еще была неопределенной. В стихотворении «Спят на фасаде даты…» говорится о том, как они по надписи на броне проходящих мимо танков гадали, в каком уголке земли найдут приют:

В какую трущобу канем?

Кто приберет к рукам?

Скоро ль конец гаданьям

По танкам и по штыкам?

И черт ли нам в Алабаме?

Что нам чужая трава?

Мы и в могильной яме

Мертвыми, злыми губами

Произнесем: «Москва»7.

Вера в то, что после войны мир изменится и прошедшие по странам Европы русские не смогут жить по‑старому, что Сталин не вечен, а те, кто придет после него, положат конец тоталитаризму, беззаконию, в то время была еще сильна. Верили в это и Анстей с Елагиным. В другом послевоенном стихотворении – «Родина, мы виделись так мало…» – он пишет: «Мы вернемся, если будем живы, если к дому приведет Господь».

Первый сборник стихов поэта, вышедший в Мюнхене, назван «По дороге оттуда» (1947). Это название можно толковать по‑разному: некоторые стихи сборника рассказывают о дороге «Оттуда» – из России. Но в стихотворении, посвященном памяти дочери, слово «оттуда» выделено курсивом, и под ним подразумевается дорога обратно: «Мы к тебе по дороге оттуда… / И расскажем мы, сидя в тепле, / Как мы наше короткое чудо / Незнакомой отдали земле». Но пока путь в Россию для них был закрыт. Ольга Николаевна‑старшая умерла на чужбине. Семья ждала американской визы.

Критик Р. Менский пишет, что сборник «По дороге оттуда» получил хорошие отзывы в зарубежной прессе. «Лишь немногие, отдавая дань форме, находят содержание слишком мрачным и требуют от поэта «плясовую»… Мужественная, обличительная поэзия Ивана Елагина смущает их. Его глубокая любовь к человеку и к христианской правде стыдит и обязывает идти на подвиг»8. «Эта книга такая же», – говорит Р. Менский о новом сборнике стихов поэта «Ты, мое столетие» (1948), вышедшем тоже в Мюнхене. Из двадцати двух стихотворений сборника к разряду «мужественной обличительной лирики» относится большая часть. Строчка, давшая название сборнику, рефреном повторяется в одноименном стихотворении семь раз. Что характеризует столетие? Почти полное отсутствие позитива – «подъемного крана клык» да «поле в рубцах дорог» – вот и все атрибуты мирной жизни. Зато «бомбы истошный крик», танки, «мученический венец проволоки колючей», «ринувшиеся вспять, все растеряв, знамена», «брошенное на штык, дважды от крови ржавый» поколение – вот, по Елагину, зримые приметы ХХ в. Этому стихотворению в сборнике предшествует лишь одно, совсем маленькое, как бы играющее роль эпиграфа ко всем последующим стихам:

Тупик. И выход ни один

Из тупика еще не найден.

И так от детства до седин,

От первых до последних ссадин…

Судьба мира, судьба родины, наконец, собственная судьба – поиски места в жизни и для жизни – все соединилось в этом небольшом поэтическом сборнике в полсотни страниц. Уже в начале творческого пути автор различает Родину и Государство. Прощанию с родной землей посвящаются нежные лирические строки, например:

Родина! Мы виделись так мало,

И расстались. Ветер был широк,

И дорогу песня обнимала –

Верная союзница дорог.

Разве можно в землю не влюбиться,

В уходящую из‑под колес?

Даже ивы, как самоубийцы,

С насыпей бросались под откос! (С. 25)

Государству, власти адресованы обличающие строки. Первое обвинение – в беззаконных расправах с собственными гражданами, в гибели тысяч ни в чем не повинных людей. В этом отношении очень характерно стихотворение «Не страшен эшафот…». В нем автор уверяет, что его поколение должно завидовать умершим на эшафоте, перед смертью гордо поднявшимся вверх по ступеням, «когда колокола оповещают с башен, когда на площади тебя увидят все», и с горечью добавляет: «Мы – те, кто умирать спускается в подвал».

Не может поэт простить советской власти и абсолютную неподготовленность к войне: «Прохвастали, прохлопали, чуть полстраны не отдали!». Стихотворение «Над ветлами, над ульями…» отличается от прочих стилизацией под народный говор и народный песенный стих. Такие народные причитания в начале войны ему наверняка приходилось слышать не раз:

Родимые, да что это?

Никак землица наша‑то!

Вся жизнь на вобле прожита,

А пушек‑то не нажито!

Была Россия мамонтом,

А не прошло полвеку‑то –

Сожгли тебя! От сраму‑то

Тебе деваться некуда! (С. 10)

Автор снова вспоминает о геноциде, в этом смысле собственный правитель ничуть не лучше пришлого: «Из‑под кнута‑то отчего / да под дубину отчима! / Тот Соловками потчевал, / а этот смертью потчует!». И русский человек, «коль скрестились гибели», выбирает гибель за родину.

Елагин раньше других эмигрантов осознает, что Победа, доставшаяся столь жестокой ценой, в жизни народа в сущности ничего не изменила. «Ветер нищих, ветер вдов» по‑прежнему веет над Россией. Проблемы войны и мира в глобальном масштабе тоже волнуют поэта. Он не верит, что Вторая мировая война была на земле последней. В стихотворении «Кто нам солгал, что умерла война?» он упоминает не только отголоски прошедшей мировой бойни, но и предсказывает, что еще не раз «из‑за угла нас оглушат по черепу и ребрам»:

Она идет за нами по пятам

И валит нам на головы руины,

И к пароходным тянутся бортам

Блуждающие в океанах мины.

Она лежит на дне сырого рва

В гранате, как в заржавленном конверте.

Не верьте ей! Она еще жива,

Жива еще, беременная смертью (С. 22)

(Здесь и далее курсив наш. – ТА.).

Размышляя о времени и о себе («Загнаны в загоны, а все‑таки живем!»), поэт говорит о необходимости борьбы за свободу родной страны («Пока еще не на слом, / дышим еще покамест – / гневу псалом! / Ненависти акафист!»). В 40‑х годах в России возрождалась религия, многие уповали на нее в деле пробуждения у нации чувства собственного достоинства, самоуважения, свободомыслия. Такие размышления ненадолго успокаивали («Мне в эту ночь в садах клялись дубы, / что близок день, что мы увидим Бога»), давали возможность приподняться над повседневностью. В стихотворении «Я проходил по улицам чужим» поэт, любуясь красотой старинного собора, как бы слышит его голос:

Он говорил: ты наглухо прибит

К тяжелому, заплаканному миру.

Сойди на миг с твоих земных орбит,

Плыви со мной по звездному пунктиру…

Это божественное предначертание – новый поворот «звездной» темы. В поэме «Звезды», тоже опубликованной в сборнике «Ты, мое столетие», поэт, обращаясь к памяти отца, распахнувшего перед сыном звездное небо, с сожалением констатировал: «Наши звезды больше не горят». В стихотворении «Уже закаты прикипают к кленам», посвященном спутнику по заграничным кочевьям Вячеславу Завалишину, он снова обращается к теме своей звезды: «И где‑то в самой грязной подворотне / Мне суждено споткнуться о звезду». И опять возникает образ отца, который наблюдает за своим единственным потомком ОТТУДА и не отказывается от слов о счастливой звезде, сказанных на Земле:

Мой бедный сын, тебя зовут сады.

Мой бедный сын, идущий по дорогам,

Оставленный на произвол звезды (С. 24).

Стоит отметить, что в единственном стихотворении этого сборника, относящемся к пейзажной лирике, тоже присутствует образ звезды:

Еле виднеется

Большая Медведица.

Сутулятся у крыльца

Хрустальные деревца.

На улице гололедица (С. 31).

Радовать читателей подобными поэтическими жемчужинами – тоже нужное дело, считает Елагин. В стихотворении «Снова Муза моя взаперти» он признается, что творческое вдохновение приходит к нему в счастливые минуты, а такие минуты чаще всего дарит общение с природой:

На деревьях плоды вороша,

Наливается соком август.

И как плод, тяжелеет душа,

И молчанье становится в тягость.

Эту плотную ночь расколоть

Может только певучее слово.

На земле человеку Господь

Утешения не дал иного (С. 28).

Особенностям поэтического творчества посвящено и еще одно из 22‑х стихотворений сборника «Ты, мое столетие». Показывая, что стихотворчество – дело исключительно трудное, но в то же время и радостное, автор находит массу совершенно неожиданных образов:

Ты разгребаешь пальцами тоску

И, наконец, разламываешь губы,

И сваливаешь грузную строку,

Как сваливают сосны лесорубы.

Не тронь ее: еще ей небо снится.

И топором не обрубай мечты !

Уже плывут куда‑то по страницам

Твоих стихов веселые плоты! (С. 45).

Интересно, что в том же ключе решен и образ критиков, которые «цепляются за сучья», не выражая собственного мнения, а стараясь угодить кому‑то, от кого зависит их собственное благополучие: «Их ремесло – пилить пилой тупою / За то, что не нанялся в пастухи, / Которые их гонят к водопою».

К моменту выхода в свет сборника стихов «Ты, мое столетие» личная жизнь Елагина дала трещину. У Ольги возник роман с эмигрантом первой волны князем Николаем Кудашевым. Судя по стихам, Елагин тяжело переживал это событие: «По стенам комнатушки разбросаны наших кленов последние письма»; «Мы привыкли готовиться начерно и к разлукам, и к бедам, и к зимам»; «Под какими крестами без имени на разлуку последнюю ляжем?»; «Слушай, Господи! Жизнь уже порвана!»… Официально разводиться они не стали, так как по‑прежнему ждали американской визы.

В это нелегкое время тревоги и ожидания Ольга публикует свой первый поэтический сборник «Дверь в стене», а Елагин вдруг создает комедию‑шутку (в этом жанре он ни разу не выступал ни до, ни после) «Портрет мадмуазель Таржи». В этой лирической комедии положений интрига развивается за счет неправильного понимания случайно услышанных реплик, подслушанных разговоров (рецензия на картину принимается за любовное письмо и т. д.).

Появление в творчестве поэта именно комедии его биограф Е. Витковский объясняет так: «Фантин в первом акте щеголяет в калошах на босу ногу… а во втором акте она появляется в пальто, сплошь изукрашенном фиалками. Эти фиалки – настоящая подпись автора на уголке картины. Перед нами римейк, проще говоря, переделка, «вторичный подход к теме», созданная русским поэтом в Германии, в лагере «ди‑пи»… «Фиалка Монмартра», версия прославленной оперетты Имре Кальмана. Ничто не случайно: когда весной 1948 года президент Трумэн подписал закон о «ди‑пи» и начался широкий въезд перемещенных лиц в США, а сами «перемещенные лица» «ждали у моря погоды», т. е. визы, сочиняя римейк уже вошедшей в классику жанра оперетты, Елагин попросту заполнял время ожидания… «Меня от гибели спасала только шутка»9.

Пьеса была опубликована в Мюнхене, в издательстве «ди‑пи» очень маленьким тиражом и нигде не продавалась, о ее существовании почти никто не знал. В 1989 г. вдова поэта подарила один экземпляр пьесы Е. Витковскому, при его содействии «Портрет мадмуазель Таржи» опубликовал журнал «Современная драматургия» и поставил на Российском телевидении Роман Виктюк.

Летом 1950 г. Елагин, Анстей и их пятилетняя дочь Елена на военном транспорте «Генерал Балу» приехали в Нью‑Йорк. После получения развода Ольга вышла замуж за писателя Бориса Филиппова, но вскоре разошлась и с ним. Она, как в довоенном Киеве, занималась переводами, через десять лет после приезда в Нью‑Йорк ее пригласят на работу в ООН, а Елагин первое время был в растерянности. «За первый мой американский год / Переменил я множество работ», – напишет он впоследствии. Работы были самые разные, чаще всего – не требовавшие умственного напряжения. Журналистику он отмел сразу, решив, что совершенно к ней не способен. Но вскоре газета «Новое Русское Слово» обратила внимание на его импровизаторский дар и предложила должность фельетониста, создателя рифмованных фельетонов. За десять лет работы в газете он был и корректором, и приемщиком объявлений, но основным содержанием его трудовой деятельности были все‑таки фельетоны, вышедшие отдельной книгой «Политические фельетоны в стихах» в 1959 г. Ни в одном из них Елагин не выглядит сторонним наблюдателем, он везде активный комментатор событий.

В 1952 г. СССР отмечал 35‑ю годовщину Октября. В фельетоне, посвященном этому событию, поэт вспомнил самые тяжелые страницы новейшей истории страны и спокойную реакцию Сталина на спровоцированные им народные бедствия:

Когда свои колхозы строить начал

Великий всесоюзный поводырь,

Он несколько мильонов раскулачил

И отрядил на каторгу в Сибирь.

Расстреливая, мучая, ссылая,

Вождь приучал крестьянство к трудодням.

Опять, как в дни нашествия Мамая,

Великий стон стоял по деревням.

Броневиком деревню переехав,

Вождь известил с улыбкой на устах:

Мол, головокруженье от успехов,

Мол, злоупотребленья на местах10.

(Высказывания Сталина на эту тему приведены автором фельетона дословно.)

В конце войны и сразу после нее во многих странах мира с успехом шла пьеса Евгения Шварца «Дракон», которую многие считали сатирой не только на Гитлера, но и на Сталина. Советским идеологам приходилось доказывать Западу, что Дракон – исключительно Гитлер. Ситуацию тут же использовал Елагин, избрав для ее воплощения так называемый «фельетон в чужой форме»11, а именно интервью, якобы взятое у Сталина иностранными журналистами.

Улыбаясь очень мило,

Интервью давал дракон.

По дракону выходило,

Что дракон – совсем не он!

А что когти у дракона

Кровью вымазаны сплошь,

Это сплетни Вашингтона,

В этом правды ни на грош!..

Он, мол, жертва злых наветов,

Споров он не затевал,

Даже атомных секретов

Никогда не воровал!12

За фактическую основу другого фельетона была взята большая статья в «Правде» о безыдейности цирковой клоунады. Комизм ситуации был настолько очевиден, что даже не нуждался в гротесковом усилении: по существу, оставалось лишь зарифмовать написанное в газете: «Клоун Марксом не подкован, Клоун – он космополит! / Возмутительнейший клоун, / Безыдейно он шалит…». Но, – делает вывод автор, – если качество работы клоуна определяется политической подкованностью, то выходит, что Сталин – это лучший клоун «всех народов и эпох». В фельетоне «Интурист» Сталин выступает в образе «великого изобретателя», с помощью «Интуриста» втирающего очки иностранцам. Но в эти «сказки», по словам фельетониста, не верят даже маленькие дети. Четкая формула‑концентрат: «Повсеместно оскандален интуристский лживый рай», – заканчивается призывом к «мудрому гению» изобрести что‑либо новое для обмана «наивных иностранных простачков».

Не остались незамеченными фельетонистом мелкие и крупные ссоры в коммунистическом лагере – то «вывернулся Тито из‑под отцовского хлыста», то заявляют о несогласии с «генеральной линией» итальянские коммунисты. «Отец их пробует учить: / Грозится в коминформе высечь, / От Карла Маркса отлучить»… Но – процесс пошел, недовольных становится все больше – и не только за пределами СССР. В фельетоне «Коровий саботаж» нелепая комическая ситуация: «Ведь доярки‑комсомолки изучают диамат! / Отчего же это телки подчиняться не хотят?» – усиливается шуткой: «Лозунг пущен по газетам: / «Перевыполним удой!» / Поклялись доярки в этом / Карла Маркса бородой» (С. 17). Но… коровы продолжают «саботировать». Использование «чужого терминоряда», в данном случае политико‑газетного, применительно к коровам усиливает комический эффект. На игре прямого и переносного значений одного слова строится запоминающийся вывод: «Против скотского режима протестует даже скот».

На многозначности слов выбор – выборы – выбирать строится фельетон «Выборы». Народу, замечает фельетонист, выбирать особенно не из чего: «Калош либо вовсе нету, либо повсюду одни». Зато вожди «имеют распределители! Им есть из чего выбирать». На выборах в советы всех уровней ситуация, как с калошами: надо выбрать одного из одного предложенного. Но автор фельетона на этом не останавливается, он продолжает развивать ситуацию по смысловой оси и приходит к выводу, что выбора нет и у избираемых : любой может исчезнуть бесследно: «На Дальстрой ли? На тот ли свет / Но у выбранного кандидата / В этом смысле выбора нет».

Окружение Сталина тоже неоднократно избиралось мишенями для сатиры. В ответ на высказывание Микояна на XIX съезде партии: «Надо увеличить количество напитков, улучшающих аппетит», – Елагин рисует перспективу:

И крестьяне будут пьяны,

И рабочий будет пьян,

Спиртоводочные планы

Развивает Микоян.

Сей вопрос уладит быстро

Министерский кабинет,

К сожаленью, у министра

О закуске данных нет (С. 36).

Их отсутствие от имени министра пищевой промышленности объяснено не без сарказма: «Запивают водкой горе, / С горя пьют, а не едят». В выводе сарказм усиливается социальным контрастом:

От народного дохода

Прибыль поровну деля,

Водка будет для народа,

А закуска для Кремля.

Часто объектом фельетона становится идеологическая деятельность советского руководства:

Торгуют все. Наш грешный мир корыстен.

Кто масло продает, кто серебро.

А вот продажа абсолютных истин

Находится в руках политбюро (С. 44).

Особенно возмущает Елагина вмешательство партийных бонз в дела литературы и искусства:

Под крылышком партийных нянек

Там литераторы растут.

Послушным выдается пряник,

Строптивых ожидает кнут.

Вдохновитель политики кнута и пряника в фельетоне назван:

Для непослушных плетка есть,

И так тебе пропишет Жданов,

Что будет не на чем присесть.

Вывод – опять‑таки четкая формула‑концентрат:

И этот вот партийный пряник,

И этот вот партийный кнут

На языке партийных нянек

Свободой творчества зовут (С. 26).

Свободе творчества в СССР посвящен также очень выразительный фельетон «Сказка о Музе», написанный по поводу, казалось бы, незначительного события: 15‑летия выхода в свет руководящей правдинской статьи «Сумбур вместо музыки». Предысторию вопроса Елагин хорошо знал, так как в то время еще жил в России. В январе 1934 г. Малый оперный театр в Ленинграде и Театр им. В.И. Немировича‑Данченко в Москве дали премьерные спектакли оперы Д.Д. Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда». К. Станиславский, Ромен Роллан и другие знатоки искусства отмечали огромный успех оперы. Началось ее триумфальное шествие по самым престижным сценическим площадкам мира: Нью‑Йорк – Кливленд – Филадельфия – Стокгольм – Прага – Копенгаген – Лондонское радио. Лучшие музыканты мира поздравляли Шостаковича с удачей.

Но… 26 декабря 1935 г. в филиале московского Большого театра оперу прослушал Сталин, а через месяц в «Правде» появилась злополучная статья, положившая начало выработке жестких канонических норм регулирования художественного творчества на основе предписанных ЦК ВКП(б) правил. Жданов преуспел в политической кампании против «формализма» в искусстве, но – Елагин убежден – началось все со Сталина, не понявшего музыки Шостаковича. Сталина он и делает главным героем фельетона, преподнося абсурдные вульгарно‑социологические суждения от его имени:

Здесь фигурирует некая леди.

Так величают друг друга в беседе

Женщины из буржуазных элит.

Сей композитор – космополит!

Постановляю отныне и впредь

Искоренять воспевание ледь!

И не купеческий Мценский уезд,

А прославлять девятнадцатый съезд!

Сноска: В печатаньи этих листков

Кровно ответствен товарищ Лесков!

Из‑за естественной смерти Лескова

Справиться, нет ли потомка какого.

Если отыщется внук или зять,

То неестественной смертью изъять.

Чтоб укрепить композиторский фронт,

Сдать композитора срочно в ремонт (С. 30–31).

В ответ на эмигрантские суждения о том, что Сталин не вечен, Елагин не советует особенно обольщаться ожиданием серьезных перемен в России: «Вслед за сталинской кончиной / Через несколько деньков / Власть диктаторской дубиной / Установит Маленков». Предвидение оправдалось:

Под кремлевскою стеною

В гроб вождя заколотив,

Объявили, что страною

Управляет коллектив.

Коллективно три недели

Удалось прожить Кремлю.

На четвертую надели

На Лаврентия петлю.

Днем и ночью друг за другом

Наблюдая и следя,

Каждый вождь глядит с испугом

На соседнего вождя (С. 56).

Не меньше досталось от Елагина и сменившему недолговечный «коллектив» Хрущеву. Один из фельетонов («Хрущев и корова») написан в форме басни, название соответствует форме. Животное обращается к вождю монологом:

Я ничем не знаменита,

Я – бессмысленная тварь,

Ты же, как никак, Никита,

Генеральный секретарь.

Я скажу тебе открыто

Мой, Никита, приговор:

Мне б в Кремле сидеть, Никита,

А тебя на скотный двор (С. 75).

О некомпетентности и недостаточной грамотности генерального секретаря говорится в фельетоне «Хрущевский доклад»: «Был доклад Хрущевым начат, / И в теченье первых фраз / Повторил он слово «значит» / Девяносто девять раз» (С. 76). Далее излагается абсурдная ситуация: доклад никто не понял, но его перевели на китайский язык и переслали в Китай. Но там тоже ничего не поняли «и отправили Никите с благодарностью назад».

Елагин прекрасно знал, что его политические фельетоны – стихи‑однодневки. Он не ставил их рядом с высокой поэзией и не собирался издавать нигде, кроме страниц «Нового Русского Слова», но случилось так, что ЦОПЭ (Центральное объединение политических эмигрантов из СССР) собрало их и опубликовало в своем Мюнхенском издательстве отдельной книжкой в 115 страниц.

Период 50‑х годов был очень благодатным в жизни и творчестве Ивана Елагина. Приехав в Америку без знания английского языка, он в совершенстве овладел им. Он печатает свои стихи в «Новом журнале», сборниках эмигрантской поэзии, публикует в нью‑йоркском издательстве им. Чехова очередной сборник, который снова называет «По дороге оттуда» (1953). На этот раз слово «оттуда» трактуется однозначно: из России и из Европы, намеков на возможное возвращение в Россию в этом сборнике нет. В него вошли стихотворения из двух сборников, изданных в Мюнхене, и множество новых. В отличие от первых двух, в новом сборнике почти нет политики, возможно, потому что все мысли о российской политике он вкладывал в фельетоны «Нового Русского Слова». Отдельные стихотворения на политические темы, включенные в этот сборник, написаны им еще в России или сразу после отъезда из нее, что видно из контекста:

О Россия – кромешная тьма…

О куда они близких дели?

Они входят в наши дома,

Они щупают наши постели…

Разве мы забыли за год,

Как звонки полуночные били,

Останавливались у ворот

Черные автомобили…

И замученных, и сирот –

Неужели мы все забыли?13

Тема памяти погибших возникает и в другом стихотворении, очевидно, относящемся к тому же времени: «И равнодушие изведав, / Увязнем в слякоти житья, / И внуки позабудут дедов, / Как позабыли сыновья». Сам поэт постоянно возвращается мыслями на родину, чаще всего – в детство: он вспоминает вкус березового сока, детские забавы: как строил шалаш, как «птицу хоронили и крестик ставили над ней». В стихотворении «Луна огибает барак…», относящемся к мюнхенскому периоду, есть строки: «Мне домом не этот сарай, / И ночью дышу я не этой». Образ родного дома в Абрекской (окраине Владивостока) постоянно возникает в стихах: «Пускай он перед смертью мне приснится, / Мой детский дом с моим окном кривым». Мысленно стремясь «туда, туда, где снег высок и помнят папоротник стекла», он тут же вспоминает, что туда нельзя, и новый образ – «льда отточенный кусок под крышею» – напоминает ему дамоклов меч. Из Америки Елагин с интересом, иногда даже без обиды, наблюдает за восстановлением родной страны, мысленно возвращается туда вместе с героем‑сверстником:

Но труден день очнувшейся земли.

Уже в портах ворочаются краны,

Становятся дома на костыли…

Там города залечивают раны.

Там будут снова строить и ломать,

Но человек идет дорогой к дому.

Он постучится – и откроет мать.

Откроет двери мальчику седому (С. 169).

Стихотворение «Уже последний пехотинец пал…» было для Елагина знаковым. В 1958 г. он опубликовал его в сборнике‑антологии «Литературное зарубежье» и несколько раз помещал в последующие издания. Последнее стихотворение сборника «По дороге оттуда» заканчивается светлой нотой: не сегодня, не завтра, а лет через сто или триста «на земле моей будет чисто. / Бог умоет землю мою».

В отличие от предыдущих сборников, в нью‑йоркском много стихов, посвященных литературе. Он вспоминает литературные вечера в киевской квартире Ольги и сожалеет, что эта традиция исчезает: «Не огласятся впредь дома / Рабами Джиованниоли / Иль мушкетерами Дюма».

Блуждая по книжным полкам, его лирический герой пытается отыскать такую страну, где тепло, светло и нет места обидам. Он находит ее в книгах Александра Грина «о гаванях, где каждый парус пьян, / Где родина несбывшаяся наша», которые учат «бороться врукопашную с волнами, и побеждать! / И видеть Южный Крест, / рукою Бога поднятый над нами!». Имя этого писателя появляется на страницах сборника несколько раз. В акростихе «Александр Грин» он пишет:

Гарпуном в грудь иль ромом наповал

Разит судьба, но несравнима доля,

Изведав бури, обрести привал

На развеселых доках Сан‑Риоля (С. 71).

Еще в одном стихотворении поэт замечает: «Мне кажется, я – Пер Гюнт, которого выдумал Ибсен». Но чаще всего его мысли устремляются туда, «где стонет каменное ложе / Воспетой Пушкиным реки». Иногда он как бы перекликается со своими любимыми поэтами, перифразируя то Блока: «Переулок. Аптека. Фонарь. Мотоциклы. Трамваи. Киоски»; то Гумилева: «О бретерах и о мотах рассказали, как слова, / Кружева на отворотах, щегольские кружева» («Сыплется золото с кружев, с розоватых брабантских манжет» – у Гумилева).

В сборнике «По дороге оттуда» поэт впервые посвящает несколько стихотворений трудностям поэтического творчества: «И снова буду ночи вопреки / Бродить по изнуренным коридорам! / Как образумить вас, черновики? / Какой избрать? / Смириться на котором?» – и творческим победам: «Но ты – поэт. Гляди в лицо пурги, / И стисни мозг, и нервы напряги! / Пусть колет лед по этим тонким нитям! / И что нам лед? Ты только лиру тронь – / И он расплавится. Тугой огонь / И в этот раз мы у богов похитим». (С. 100)

В своей одинокой, неуютной жизни поэт тоже винит избранную им самим стезю:

Затем, чтоб стих был набело исправлен

Вся жизнь моя заброшена вчерне…

Я предал жизнь! Обиду за обидой

Я наносил ей сам своей рукой!

Я приказал ей быть кариатидой,

Согнувшейся под каменной строкой (С. 102).

Примечательно, что в нью‑йоркском сборнике «По дороге оттуда» треть стихотворений относится к разряду пейзажной лирики. Особенно много стихов посвящено «любезной сердцу осени». Для ее описания поэт не жалеет красок: «Брызги охры и кармина – осень», «Оранжевым конвоем окружено окно, / И вся земля запоем пьет красное вино». Из тропов, необходимых для описания осени, поэт почти всегда выбирает олицетворение: «Осень, как рыжий в цирке, /Шлепнулась у ковра»; «Осень, как овчарка, бежит за колесом»; «И в сумерках бродячим музыкантом/ Ходила осень по пустым дворам»; «Спускающимся флагом тонула осень в логовище рва». Сравнения и метафоры иного рода крайне редки: «Вином наполнены осенним, как праздничные чаши, тополя».

Стоит отметить, что деревья тоже воспринимаются поэтом как живые существа: «Все гуляет береза по саду, как сумасшедший в кальсонах»; «Береза, захлебнувшаяся ветром, / Возникшая из черного вина»; «Распахнутая ель на горизонте / Над всем, что было, вычертила крест»; «Гнулись ивы в три погибели»; «Рыжий парик на каштане»; «Кашляли, ощерясь, сухие липы»; «Со скрежетом обледенелой веткой / Размахивает тополь угловой». Единственный раз мы встречаемся с «мертвыми» деревьями: «А тополя – обломанные вилки нечищенного черного фраже», – но на это есть причина: описывается разбомбленный зимний Киев во время фашистской оккупации.

За исключением красочной осени, пейзаж Елагина черно‑белый: черные ветки тополей, от «сугробов в сажень» «узкий двор мертвеца белей». Природные стихии тоже олицетворяются поэтом: «Всю неделю куролесил снегопад»; «Снег… день и ночь идет на приступ сада»; «Гневными бивнями ливня размозжены тротуары »; «По камням дожди, как машинистки,/ Отстучали годовой отчет»; «И вереницу звезд промозглых / Туман волочит за собой»; «Ночь руками вцепилась в снег, / Ночь готовится к трудным родам».

Большинство пейзажей сборника «По дороге оттуда» – это пейзажи ночные, даже не просто ночные – это пейзажи небесные : «Торжественное небо надо мной / Поблескивает звездной сединой». Главное действующее лицо этих пейзажей – луна: «одноглазый товарищ», «небесный подкидыш». Она тоже, как правило, активно действует: «Луна вот‑вот за крышу здания зацепит »; «Луна с карниза по карнизу плелась за нами по пятам»; «Над головой в лохматых ветвях клена / Запуталась луна»; «Ночь раскроила крышу / Оловянным кастетом луны»; «Расплавленная луна по капле стекает с весел»; «Длинным зеленым ножом / Луна перерезала крышу»; «Месяц, веселый и щуплый, / Обшаривал узкие дупла»; «Однажды месяц тихоокеанский / Со мной ушел на дальнюю Неву». Интересно, что российский «левитановский» месяц, «зеркала осколок», дружествен автору, чего не скажешь о месяце американском: «Месяц, как гневный апостроф, / Поставлен Господней рукой».

Как враждебная, разрушительная сила представляется в стихах и ветер: «Обуглен ветром сад»; «Ветер моря подчинил»; «Ветер облака торопит и гонит к черной полосе»; «Ветер тучи перерыл и посбивал деревья в кучи»; «Ветер валит людей на дворе»; «Каждый кустик ветром измят»; «Наотмашь бьет по веткам ветер крепкий»; «Ветер плыл гигантом / И оставлял на мокрых тучах шрам»; «Ветер, озверев, кидался, переваливаясь через ограду парка, на стволы дерев и там шумел». Интересно, что при всем своем разрушительном нраве «родной» ветер, в отличие от «чужого», иногда преподносит подарки: то положит на краешек скамьи два кленовых листка, то придует к щеке локон любимой.

Немногочисленные стихи о любви посвящены разным женщинам (встречаются имена героинь: Кира, Лида и т. п.), но большая их часть все же адресована Ольге:

И я, в моей кромешной маете,

И ты, в своем скитании бессонном –

Медведицу отыщем в высоте,

Заломленную гневно над Гудзоном.

Мы правы, друг от друга отстранясь,

Упившись каждый собственною мукой.

Что может быть сильней, чем эта связь,

Пронизанная звездною разлукой? (С. 167)

Та же мысль в стихах Ольги:

Легок ты во сне на помин:

Чуть глаза закрою – ты тут.

Перистые купы рябин

Позади барака растут.

Тихо, чтоб не скрипнул барак,

Ветхой половицей пройду

И с крыльца – в задумчивый мрак,

Как с бревна купальни в пруду14.

Судьба Ольги не перестает волновать поэта, строки, адресованные ей, по‑прежнему полны нежности:

Что стоишь ты в стороне,

Что ты смотришь в сторону?

Обо всем поведай мне,

Все разделим поровну…

Знать, последняя весна

И тебя состарила…

Вот уже и седина

По вискам ударила (С. 154).

Жизненная неустроенность постоянно напоминает о себе: «То на улице мерзну безлюдной, / То слоняюсь среди пустырей, / Чтоб какой‑нибудь смерти нетрудной / Приглянулся бы я поскорей». Мысли о бесцельности жизни, даже о самоубийстве, очевидно, не раз посещали автора. В стихах начала 50‑х они встречаются неоднократно: «Что ты лжешь мне, постылая жизнь! / Разве мало тебе идиотов? / Отцепись от меня, отвяжись, / Я тебя уже сбросил со счетов»; «А не все ли мне равно теперь, / Грех или не грех самоубийство, /…Если все равно параличом / Мне давно уже разбило душу».

Но в середине 50‑х годов все меняется. В 1956‑м он знакомится с обаятельной молодой женщиной Ириной Даннгейзер и в 1958‑м женится на ней. Начинается новый этап его жизни и творчества. Ей он посвящает сборник стихов «Отсветы ночные» (1963), вышедший в Нью‑Йорке в издательстве «Нового журнала». Название сборника родилось из строчек стихотворения «Дождь бежал по улице на цыпочках»: «Отсветы неоновые ерзали / В темноте асфальтовых глубин»; «Я и сам того уже не ведаю, / Что ищу я в шуме городском, / За какими отсветами следую / И в пространстве двигаюсь каком»; «Может быть, из всех объемов вынутый, / В измереньях двигаясь иных, / Я лечу, в асфальте опрокинутый, / Отсвет среди отсветов ночных».

Огромный американский мегаполис и маленький человек в нем – одна из основных тем этого сборника. Причем дневной город, состоящий из унылых серых параллелограммов, поэта совершенно не вдохновляет именно из‑за своей бескрасочности, мрачности: «Снова дождь затеял стирку / Крыш, деревьев, кирпичей. / Дни ложатся под копирку / Антрацитовых ночей».

В стихотворении «Торопливый рисовальщик – осень» тоже отсутствуют яркие краски природы: «торопливый рисовальщик» «наносит темные штрихи», торопливые «черточки пунктирного дождя», делает набросок углем. Среди близко стоящих высоких зданий не разбежаться даже ветру: он «плачет, как ребенок, в люльке каменного двора». Лирический герой Елагина живет именно в ночном городе, каждый раз наблюдая преображение серого в многоцветное: «Где поднимался ввысь какой‑то камень серый, оранжево зажглись квадратные пещеры»; «И небо прожектором залито синим / И рвутся ракеты, и гаснет каскадом / За красной струей золотая струя». Но яркие краски ночи – это неестественные краски, искажающие реальное представление о предмете: «Автомобиль кривой, как допотопный ящер, / Скользит по мостовой на светофор горящий». Даже луна – любимый образ Елагина – в городском небе кажется неестественной: домов «силуэт сквозной / Напоминает соты под каменной луной, / Закинутой в высоты». В других стихотворениях присутствуют «месяц из алюминия», «Луна красна, вся в облачном угаре, / Как будто бы всю ночь она гуляла на пожаре», «Как угарный экран телевизора, задымилась луна на отшибе». Луна на природе – совсем не такова: «Шла луна в одной сорочке тонких, дымных облаков»; «Как драгоценный камень в вате, блистала в облаке луна». Яркие краски дня поэт дарит воспоминаниям о родной природе, навсегда запечатлившейся в памяти: «Стою навеки удивленный, / А крымский берег предо мной / Все машет мне листвой зеленой, / Все машет синею волной».

Волнует поэта неистовый натиск массовой культуры. В одном из стихотворений сборника он пишет, что многочисленные каналы электронных СМИ «отключили от Божьего мира душу мою, моего пассажира». Автор очень красноречиво описывает разрушительный натиск массовой культуры на личность человека:

Послушай, я скоро прибором стану,

Уж я почти что не человек,

В орбиты мне вставили по экрану

И я уже не увижу поляну,

Я не увижу звезды и снег»15.

Используя прием доведения ситуации до абсурда, автор предполагает, что за отнятой душой последует и сердце – новое будет из пластмассы, на батарейках, с ним даже умереть по‑человечески не удастся: «Ни ангельских крыльев, ни эмпиреев, / Ни райского сада, ни звездных люстр, / А просто иссякнет запас батареи / И я, как машина, остановлюсь».

Тот же прием используется в стихотворении «Небо». Обеспокоенный засорением космоса, поэт рисует мрачную картину сплошной темноты, где небо – лишь «область канализации и мифологий»: «Мы землю не засоряем отбросами, / Рассадником эпидемий! / Отбросы – атомными насосами / Вышвыриваются в верхнюю темень».

Тему продолжает стихотворение «Вселенная! Так вот твоя изнанка!», в котором говорится об атомной бомбардировке Хиросимы. Гигантской поганкой, поднявшейся из ада в синеву, называет он это изделие рук человеческих и присоединяется ко всемирному протесту против использования атомного оружия: «Еще в поту мы эту землю пашем, / Еще и воздух не отравлен весь, / Но с той поры грохочет в сердце нашем / Тоски и гнева взрывчатая смесь» (С. 14). Эти тоску и гнев Елагин считает непременной составляющей творчества настоящего поэта. В этом отношении очень характерна небольшая поэма «Льдина», удивительным образом перекликающаяся с монументальным произведением Анатоля Франса «Остров пингвинов». У Елагина место действия – льдина, на которой живет один пингвин, и к нему подселяется поэт. Даже по созвучию названия похожи: L’ile (остров) и льдина, но главное не в этом. В обоих случаях авторы, используя сказочно‑фантастическую форму, гротеск, пародию критикуют некоторые моменты политической жизни. Но если Франс ограничивается историей и социальными порядками Франции, то Елагин находит общее в политике разных стран, прежде всего таких антиподов, как Россия и Америка:

Гасли тысячи свечек,

В город вошли, как в морг,

Мистер Смит – контрразведчик,

Товарищ Петров – парторг.

На всех перекрестках мира

Стоят они по ночам,

На всех перекрестках мира

Прислушиваются к речам,

На всех перекрестках мира

Готовят переворот,

На всех перекрестках мира

Радио их орет,

На всех перекрестках мира

Гуляет их солдатня,

На всех перекрестках мира

Они убивают меня16.

По сравнению с этим миром тотальной слежки льдина – «гостиница, льдина – курорт». И такое пристанище необходимо творческому человеку: «Волны раздвинув, плыви без запретов, льдина пингвинов, льдина поэтов», – таков главный призыв этой поэмы.

Жалуясь, что часто его «душа горюет доходягой за темной проволокой строк», Елагин в то же время дает советы молодым литераторам, набрасывая в стихах о поэзии своеобразный кодекс поэтической деятельности. Подрастает дочь Елена (домашнее имя Лиля). В 1963 г. ей уже 18 лет, она начинающая поэтесса. Ей отец посвящает стихотворение «По‑ученому не говори», в котором предостерегает от использования «слов‑чиновников, слов‑бюрократов» и советует не бояться «слов‑забулдыг, слов‑отщепенцев, слов‑вертопрахов»: «И в словах оставляй сквозняки. / Если схватит читатель простуду, / Значит, ветер качает стихи, / И стихи уподобились чуду». Подобные советы дает он и поэту‑дилетанту Юрию Большухину, вместе с которым работал в «Новом Русском Слове»: «Пусть чувствуется грубость, пусть будет стих щербат, / Клади слова, как Рубенс клал в чашу виноград». Из сказанного следует вывод: «Тот знает ремесло, / Кто слово, как булыжник, ворочал тяжело». К таким мастерам слова поэт относит, например, Льва Толстого, книги которого пахли «землею сырой».

Излюбленная поэтом тема осени представлена в «Отсветах ночных» поэтическим шедевром, вдохнувшим новую жизнь в образ, придуманный чеховскими «Мальчиками»:

Комары толклись у водоема,

Где‑то птица крикнула в листве,

И закат прошел, как Монтигомо,

Перья пронося на голове.

Уходя по золотым канавкам,

С темнотой еще ведя войну,

Запустил он в небо тамагавком

Мнительно блеснувшую луну.

И когда, степною ночью заперт,

Он замел последние следы,

Вместе с ним ушли на Дальний Запад

Краснокожей осени сады11.

Метафоры и сравнения Елагина каждый раз поражают неожиданностью и новизной. Он черпает их и из классической литературы, и из своей прошлой медицинской практики («кровеносным сплетеньем сосудов подымалось сплетенье ветвей»; «Деревья, еле видимые в дымке, похожи на рентгеновские снимки»; «И дом обозначается за домом…чтоб стать на небе четкой и упрямой извечной городской кардиограммой»), и из прочих сфер человеческой деятельности. Например, стихотворение «Скрипач» заканчивается необычным сравнением: «И ноту почти паутинную / Он так осторожно сужал, / Что скрипка казалась миною, / Которую он разряжал».

С годами интерес к различным сферам искусства все сильнее ощущается в творчестве Елагина. Особенно часто он пишет о театре, причем в этом воображаемом театре он очень редко бывает зрителем («У меня есть место в звездном театре»), чаще – режиссером («Двигаясь медленно в брызгах и пене, / Ставим большие закаты на сцене») или даже хозяином («Мой театр ослепительно умер / От разрыва суфлерской будки»). Его театр – это театр одного актера, куда он «уплывает в свое одиночество», оказываясь то в Древнем Риме, то в желтом доме, с ведьмами и шекспировскими королями – «в веселом обществе теней». Рассвет возвращает его из яркого сна на скучную землю: «Итак, представим мизансцену: / Мое окно выходит в стену. / Стена. Веревка для белья. / Окно. Стена. Веревка. Я». Ссылки на сон помогают автору оправдывать многие сюрреалистические поступки лирического героя: «Поправил ветер в саду, / что бил о звезду доской, / из сада убрал звезду / и вывесил над рекой». Через 10 лет в сборнике «Дракон на крыше» появятся похожие строки: «По земле шатаюсь я давно / и везде вожу с собой окно. / Приглашаю я в окно закат. / Птицы пусть в окне моем летят. / Ветку на окне моем кладу. / Рядом сбоку вешаю звезду». Тенденция к свободному перемещению лирического героя и всего, что его окружает во времени и пространстве, в последующих сборниках усиливается.

Сборник стихотворений, вышедший, как и предыдущий, в издательстве «Нового журнала», посвящен 22‑летней дочери Лиле, начинающей поэтессе. Название сборника – «Косой полет» (1967) – зародилось, очевидно, давно. Образ его мятущегося субстанта (тень поэта, душа, память или он сам – «обтекаемо вогнутый, закругленный и мягкий в овале»), пролетающего сквозь гребень небоскребов, встречается, например, в «Льдине»: «Дома становятся выше, / А улица все длинней. / Как промельк летучей мыши, / Я косо скользил по ней…» Этот образ неоднократно встречается и в «Косом полете»: «И вослед сквознякам световым / я теку по каким‑то кривым ». Конечно, каменные вертикали и застекленные параллелограммы – обобщенный образ американского города, и во многих стихах он просто фиксируется: «Неслышно входит городское лето / в отведенное для деревьев гетто. / А чуть поодаль – каменный потоп: / плывет за небоскребом небоскреб». Из чего поэт делает вывод, что клочок зелени, затерявшийся среди каменных громад, «почти как остров странен, / мне кажется, что я островитянин».

Пространство, осажденное домами с четырех сторон, изможденное пространство , оплакивающее пустоту, – вот характерный образ американского города. Но чаще всего своим «косым полетом» среди небоскребов поэт подчеркивает, что он здесь – чужеродное тело и попал в мир «параллелепипедов» и «параллелограммов» не по собственной воле:

Тень моя, отщепенцем ты кажешься

Между грузной стеной и цистерной…

Как попал я сюда, где воздвигнуты

Эти каменные вертикали?

Эти кубы, параллелепипеды,

И углы, и бетонные плиты!

Тень! С тобой из орбиты мы выбиты.

Тень! В чужую орбиту мы вбиты.

Тень! Нам кто‑то с тобой позавидовал,

Нам, которые косо летели.

Нас втолкнули в темницу эвклидову

За решетки прямых параллелей»18.

Сам поэт объяснял, что «за этим стоит «curriculum Vitae» – ущербность эмигрантского бытия. Это не тема двойничества, не тема сожительства в одном теле двух душ, а тема разорванности одной души в двух мирах, в двух культурах, в двух пространствах, в прошлом и настоящем»19: «И я по траектории косой / лечу из послезавтра во вчера» – говорится в одном из стихотворений сборника «Косой полет» – «Нечто вроде сценария». В другом стихотворении этого сборника поэт рассказывает о том, как пригласил в гости друзей юности, «но ни один не явился из позванных». Поэт выражает надежду на встречу в ином мире: «И покачаемся по небу наискось , / Там, где осанисто плавают аисты». Эти строчки перекликаются со всем известными строками Расула Гамзатова (в переводе Наума Гребнева): «Настанет день, и с журавлиной стаей я поплыву в такой же сизой мгле». Разница в том, что солдаты Гамзатова – с кровавых не пришедшие полей, а Елагину «небо закатное с кровоподтеками» напоминает о том, что его друзья – ровесники гамзатовских солдат – «где‑то затеряны , где‑то запрятаны ».

«Думаю, что в сердцевине моего творчества – тема разъятости, расколотости, расщепленности современного человека во времени и пространстве», – пишет Елагин. Человеческая память для него – единственный инструмент, способный противостоять этой разъятости. Эта мысль очень четко выражена в одном из лучших стихотворений «Отсветов ночных» (поэт несколько раз включал его в журнальные подборки, коллективные сборники, антологии):

Здесь дом стоял. И тополь был. Ни дома,

Ни тополя. Но вдруг над головой

Я ощутил присутствие объема,

Что комнатою звался угловой.

В пустом пространстве делая отметки,

Я мысленно его воссоздаю…

Поэт вспоминает, как ветки тополя протягивались к окну и видит, как выпархивает птица «сквозь пустоту тогдашнего окна». Время скоротечно, но «мир пространства крепок», – утверждает поэт.

Здесь новый дом построят непременно,

И может быть посадят тополь тут,

Но заново отстроенные стены

С моими стенами не совпадут.

Ничто не знает в мире постоянства,

У времени обрублены концы,

Есть только ширь бессмертного пространства ,

Где мы и камни – смертные жильцы20.

Эту мысль поэт находит у Державина, утверждавшего, что «Река времен в своем стремленьи / Уносит все дела людей / И топит в пропасти забвенья / Народы, царства и царей». «Да что я – бревно какое, подхваченное рекою смывающих все времен?» – протестует Елагин и далее утверждает: «Я времени не попутчик! / В потоках его шипучих / Плыву вперекор ему. / Как бился я в рукопашной / С волною его вчерашней, / Так с завтрашней бой приму». Сделав эпиграфом к стихотворению строки Державина, поэт заканчивает его словами: «Я время пробью и двинусь туда, где стоят впереди нас народы, царства, цари»21.

Он уже знает себе цену, с удовольствием слушает рассказы россиян о том, что популярен в самиздате, надеется на официальное знакомство с российским читателем:

Пускай сегодня я не в счет,

Но завтра может статься,

Что и Россия зачерпнет

От моего богатства.

Пойдут стихи мои гулять

По Невскому, по Сретенке.

Вы повстречаете меня,

Читатели‑наследники22.

Но надеяться на скорую встречу не приходилось. Хрущевская «оттепель» быстро пошла на спад. Участились случаи преследования поэтов и писателей не только за их политические взгляды, но и за творчество: Даниэль, Синявский, Галич, Пастернак, Солженицын, Некрасов, Гроссман, Дудинцев, Аксенов… Список посаженных в тюрьму, выгнанных из страны, уехавших добровольно и просто обреченных на забвение увеличился. В одном из стихотворений Елагина представлен обобщенный образ литератора, «высланного на Кассиопею» за то, что он «не орал, когда человечество дружно орало». Вполне возможно, что Елагин читал размноженные в самиздате отчеты с «показательных судов», – слишком похоже он воссоздает их обстановку: «Вокруг меня злобою воздух сожжен, / мотаются лица, гримасами пенясь, / орут мне – стиляга, кричат мне – пижон, / шипят – тунеядец, вопят – отщепенец!»

Поэт убежден, что время расставит все на свои места, как это случилось через сотни лет с великим изгнанником Данте Алигьери. Первое обращение к образу Данте было, можно сказать, случайным – в «Поэме без названия», посвященной другу юности Сергею Бонгарту. Описывая затерявшийся среди небоскребов и новостроек скверик из пяти‑шести облетевших кленов, он замечает: «Там пьяницы сидят, и Данте Алигьери, / как страж у входа в ад, / поставлен в этом сквере». Рисуя вечерний, ночной и утренний сквер, поэт, как бы мимоходом, вспоминает о памятнике: «Три звездочки – ночей серебряные банты – / блистают на плече у бронзового Данте». Стихотворение «Невозвращенец» целиком посвящено ему. Поводом к написанию стихотворения послужило сообщение о том, что суд в итальянском городе Ареццо пересмотрел дело своего великого изгнанника («Дважды по одним доносам грязным / Он за‑=глазно присуждался к казни») и полностью его оправдал. Снова возникает образ американского пыльного скверика, где «стоял, на цоколе сутулясь, осужденный Данте Алигьери», и Елагин, одушевляя памятник, подчеркивает несуразность ситуации: «Думал он: в покое не оставят, / Мертвого потребуют на суд: / Может быть, посмертно обезглавят / Иль посмертно, может быть, сожгут…» Бессмысленность посмертной реабилитации – одна из постоянных тем в творчестве Елагина. В «Невозвращенце» она подчеркивается концовкой: «Я теперь смотрю на вещи бодро: / Время наши беды утрясет. / Доживем и мы до пересмотра / Через лет шестьсот или семьсот».

Анализируя свое творчество, поэт писал: «Большую часть жизни я прожил в Америке. Американский город, как театральная декорация, стал частью моих поэтических постановок. Лирические переживания не в пейзаже, а в декорациях, в диковинных конструкциях хотя и не враждебного, но все же чужого для меня мира, сделались привычным для меня композиционным приемом». Картины американского города – дневного, где человек, как мошка, затерян среди каменных громад, и ночного – расцветающего яркими красками неоновых огней, – действительно похожи на гигантские декорации. Естественное кажется столь неожиданным, что тоже напоминает декорации, например, затерявшиеся среди небоскребов деревья, которые «тревожно размещая светотени, стоят, как декорации на сцене». Но «лирическое переживание с них только начинается: «И предо мной встает со дна морей / Сад затонувшей юности моей»».

Но все‑таки природа тоже очень ярко представлена в «Косом полете»: «Стопудовые и древние…», «Ниагара», «Что с деревом делать осенним?» относятся к лучшим его стихотворениям. «Истым импрессионистом по хлестким мазкам и краскам» называет поэт осеннее дерево. А в другом стихотворении его лирический герой сам становится художником‑импрессионистом, пытающимся раскрасить… ветер: «чтобы ветер дул… павлинисто, фазанисто, / Дул гогенисто, сезанисто, / Чтоб по всей его волнистости шли сиреневые мглистости, / Чтоб скользили по наклонности / Голубые просветленности»23.

Кроме выхода сборника «Косой полет» год 1967‑й ознаменовался в жизни Елагина еще двумя очень важными событиями: он окончил филологический факультет Нью‑Йоркского университета и у него родился сын Сергей.

В 60‑е годы Елагин начал серьезно заниматься поэтическим переводом. «Искусство для меня не только самовыражение, но и в большой мере общение. Может быть, потому я много перевожу, – писал Елагин. – Думаю, что это и есть подлинный культурный обмен. Моя самая крупная работа – перевод эпической поэмы американского поэта Стивена Винсента Бене “Тело Джона Брауна”, перевод, на который ушло около пяти лет». Поэма в две тысячи строк в 1970 г. была напечатана в журнале «Америка». «Это было первое “легальное” явление Ивана Елагина советскому читателю», – указывает биограф поэта Евгений Витковский, несколько лет переписывавшийся с Елагиным. Из его вступительной статьи к двухтомному собранию сочинений Елагина 1998 г. узнаем, что перевод поэмы «принес Ивану Елагину в 1969 г. степень доктора в Нью‑Йоркском университете. А в августе следующего, 1970 г. поэт вместе с семьей переехал в Питсбург, где стал профессором местного университета. Там он купил дом, там провел оставшиеся ему почти семнадцать лет жизни среди любимых книг, картин, близких, друзей и учеников. Пришло что‑то вроде благополучия»24.

В Роквилле, в частном издательстве Виктора Камкина вышел сборник стихов «Дракон на крыше» (1973). Тогда же он был повторен в ротапринтном варианте в нью‑йоркском издательстве «Звон». Сборник посвящен шестилетнему сыну Сереже, в него включено стихотворение «На меня налетает велосипед…», посвященное детским шалостям Сережи. Сборник «Дракон на крыше» впервые проиллюстрирован. Обложку и рисунки выполнил давний друг Елагина С.Л. Голлербах. Суть названия разъясняется в одном из стихотворений сборника: «Я, как Гофмана герой, / навсегда ушел в драконы! / Я за них стою горой!» Возможно, этот образ навеян и жизнью на последнем этаже высотного здания: «Там в заоблачном Нью‑Йорке скрыто логово мое».

Основная тема сборника – поэт и поэзия: размышления о роли поэта в жизни, о разных взглядах на поэзию, о судьбах поэтов, о собственном творчестве: «Я в каждое мое стихотворенье / Укладывал, по мере сил своих, / Мое дыханье и сердцебиенье, / Чтоб за меня дышал и жил мой стих»25. Вступая в спор с теми, кто утверждает, что все поэты одинаковы, Елагин замечает: «Тот пишет кровью сердца, а этот – желчью печени». О себе он говорит, что пишет стихи «глазного нерва кончиком»: «А что мне делать с красотой, / В мои глаза накиданной? / С такой крутой, такой литой, / Такою неожиданной?»26

С красотой мира, воплощенной в стихах, связывает он и свое возвращение на родину – стихами: «Заглянут ко мне в аметистовый омут, / Моим одиночеством темным звеня, / Как груз потонувший, поднимут меня». Стихотворению «Ответ» предпослан эпиграф из О. Мандельштама: «Попробуйте меня от века оторвать!» В нем Елагин утверждает, что не хотел бы быть «горластым» поэтом, ибо «Поэзия – то, что внутри, а не то, что снаружи», но любой настоящий поэт неотделим от своего времени и порой он просто вынужден писать о том, что волнует человечество:

Ракеты, ощерясь,

Хрипят в межпланетных просторах,

А вы мне про шепот, про шелест,

Про лепет, про шорох?!

Лечу вышиною

Стремительно, гибельно, круто –

И стих для меня –

вытяжное кольцо парашюта»21.

В стихотворении «Разговор продавца с покупателем» поэт рисует некий сказочный магазин, где можно купить достоинства и недостатки, страсти, нежности, внешность… Покупатель приценивается к «африканскому темпераменту» и получает ответ, что такой достается «за счет ума, за счет учености, изысканности, одаренности, известности, незаменимости…». На замечание: «Хотелось бы, чтобы мой ум остался в целости», – продавец отвечает: «Мы вас умом снабдим за счет уюта, / удовлетворенности, неторопливости, холености, финансовой неуязвимости…» Иными словами, в жизни всегда приходится чем‑то жертвовать любому человеку, поэту – тем более. Это стихотворение перекликается с написанным почти на полвека ранее «Разговором с фининспектором о поэзии»

В. Маяковского (Елагин очень редко озаглавливал свои стихи, а в данном случае и заглавия похожи). «Поэт всегда должник вселенной», – утверждает Маяковский.

О «нержавеющей» любви Елагина к Маяковскому говорит и биограф Елагина, Евгений Витковский, замечая при этом, что она шла скорее от отца‑футуриста, чем от советской культуры. В сборнике «Косой полет», например, опубликовано стихотворение «Поэт». Герой его внешне не похож на Маяковского, но творчество – похоже: «Он добывать со дна сознанья мог / стихи такого звездного качания, / что, ослепляя, сваливали с ног». У «Поэта», как и у Маяковского, «с его судьбой напористой шли долгие большие нелады». И конец тот же: «И вот, когда отчаяние вызрело и дальше жить уж не осталось сил, / Он глянул в небо и единым выстрелом / Все звезды во вселенной погасил». Отдельные детали стихотворения тоже указывают, что при его создании поэт думал о Маяковском: «Облако над крышами неслось» («Облако в штанах» – одна из первых поэм); «глянул в небо» – «в ночи млечпуть серебряной Окою» – последнее стихотворение.

В «Драконе» появляется стихотворение «У памятника Маяковскому», начинающееся с парафраза строк из «Облака в штанах»: («Иду красивый, двадцатидвухлетний»): «Стих отгремел последний – / И над Россией / Стоит он – / Двадцатидвухлетний, / Стоит красивый!». У только что сооруженного памятника стали собираться «вольнодумцы»: «Читают сердитые юноши стихи про атомный век». Елагин понимает, что «от стихов в столетьи атомном / с ног диктаторы не валятся», но видит в этих новых перовских и кибальчичах «динамитчиков» российского тоталитаризма.

Пишет Елагин и о внешних сложностях поэтического труда, препонах на пути творца к читателю. Три сатирических стихотворения этого сборника названы гимнами («Гимн цензору», «Гимн цензуре», «Гимн цитате»).

Нельзя не обратить внимание и на еще одно стихотворение, составляющее с «Гимнами», произвольно разбросанными по сборнику, как бы единый цикл. Оно начинается словами, сразу же вводящими читателя в курс дела: «Я сегодня прочитал за завтраком: / “Все права сохранены за автором” (имеется в виду формула авторского копирайта, ставившаяся на книгах русских эмигрантов). Размышляя над этой формулировкой, автор с иронией замечает, что так же можно «сохранить права» «за ветром, за звездой, за Ноевым ковчегом, за дождем, за прошлогодним снегом». Какие права есть у русских поэтов? «Право на пулю Дантеса или веревку Цветаевой? / Право на общую яму было дано Мандельштаму… / Право стоять под расстрелом, как Николай Гумилев…» Ассортимент подобных «прав» широк. Среди тех, кто ими воспользовался, прямо или намеками названы Лермонтов, Блок, Пастернак, Есенин, Маяковский. И следует неутешительный вывод: «Господи, пошли нам долю лучшую, / Только я прошу Тебя сперва: / Не забудь отнять у нас при случае / Авторские страшные права».

Работая над этим стихотворением, автор, конечно, имел в виду и судьбу своего отца‑поэта. Отцу в этом сборнике посвящено стихотворение «Амнистия». Ранее реабилитации отца было посвящено коротенькое стихотворение, включенное в сборник «Косой полет»: «С веком рассорясь, / жил стихотворец. / Он напевал – / А его наповал. / Он теперь, как прочие, / Ждет, занявши очередь: / Из могилы выроют, / Реабилитируют»28.

В «Амнистии» формально речь идет о «прощении» самого Елагина, но он опять вспоминает судьбу отца:

Еще жив человек,

Расстрелявший отца моего

Летом в Киеве, в тридцать восьмом.

Вероятно, на пенсию вышел,

Живет на покое

И дело привычное бросил.

Ну, а если он умер, –

Наверное, жив человек,

Что пред самым расстрелом

Толстой

Проволокою

Закручивал

Руки

Отцу моему

За спиной.

Верно, тоже на пенсию вышел.

А если он умер,

То, наверное, жив человек,

Что пытал на допросах отца.

Этот, верно, на очень хорошую пенсию вышел.

Может быть, конвоир еще жив,

Что отца выводил на расстрел.

Если б я захотел,

Я на родину мог бы вернуться.

Я слышал,

Что все эти люди

Простили меня.

Абсурдность ситуации подчеркивается необычным построением стиха. В нем отсутствует рифмовка. Строчки различны по длине – от одной неполной стопы до восьми, размер непостоянен: то анапест, то амфибрахий. Поэт выражает удивление, что на его родине «самая страшная бойня / названа культом личности. / – Скромно. Благопристойно», но предупреждает, что «на сцене шекспировской кровь отмывается трудно». Злодеяния культа не могут быть прощены или забыты и никакой амнистии не подлежат.

Однако родина все равно остается родиной. И мысль его постоянно устремляется туда. На вопрос: «Что нам осень пропоет в золотую ночь разлук?» – поэт отвечает сам себе: «Что летим мы на магнит, / что нас манит даль и ширь, / что сосульками звенит серебристая Сибирь». В стихотворении «Чучелом в огороде…» он снова обращается к одной из своих излюбленных тем «разъятости, расколотости, расщепленности современного человека во времени и пространстве» и, обыгрывая разные значения слова «перевести», утверждает: «Я – человек в переводе, а перевод плохой». Двадцатилетний «оригинал» утонул в зеркале киевского вокзала, а его пятидесятилетний «переводной вариант» живет в Америке. Не все в этом переводе «с неустройства на уют» плохо: «У меня на стол по моде со свечами подают», «Я переведен на шины с пешего хождения», но некоторые детали жизни «оригинала» и «перевода» до странности похожи: «Без особого урона / мой испуг переведен / с лозунгового жаргона / на рекламный жаргон. / Точно бред политбесед / распродаж ажиотаж!».

Раздражает поэта и натиск массовой культуры, собранной по дешевке со всего света: «Сотрясается приемник с лязгом всех своих частей от испанских неуемных раздирательных страстей». В этом смысле даже шутливое заявление сказочного Дракона («Я сейчас снимусь со старта – улетаю в Бамбури: / там на выставке поп‑арта заседаю я в жюри») не кажется нереальным: африканская скульптура была модной. Почти все музейные залы и выставки Пикассо были уставлены африканскими «мадоннами», многие критики доказывали их влияние на Пикассо.

Стандартизация жизни, шаблонное следование неизвестно кем придуманному образцу – еще одна тема стихов об Америке. Фабула одного из стихотворений такова: лирический герой забыл свое имя и адрес. Он обращается к полицейскому с просьбой о помощи, подробно описывая свою квартиру: «В мешке из красного шелка / расхаживает жена, / глиняная на полку / лампа водружена, / и только войдешь – в гостиной, / сразу наискосок, / известнейшая картина – / копия Пикассо. / Шкаф с дорогим сервизом / по‑модному застеклен. / Радио. Телевизор. / Кресло. Магнитофон». Полицейский, как в сказке, мгновенно убирает переднюю стену дома, но оказывается, что все открывшиеся «квартиры‑дыры» абсолютно одинаковы. Герой попадает в психбольницу, но и там все пациенты абсолютно одинаковы…

Эпизод с исчезновением стены очень характерен для творчества Елагина. «Сатирический гротеск, смесь фантастического и реального, некоторые черты современного сюрреализма близки мне как поэту», – признавался он. Поток видений (или сновидений), галлюцинаций (на рубеже 1971–1972 гг. вся семья попала в автокатастрофу, и галлюцинации человека, находящегося на операционном столе, вскоре появились в стихах), интуитивные озарения, игра с объемами – распространенные сюрреалистические приемы в творчестве Елагина. В стихотворении, посвященном дочери Шаляпина Лидии, используется тот же прием, что и в написанном ранее «Здесь дом стоял»: автор мысленно воссоздает на пустыре знакомое ему здание и видит сюрреалистическую картину: «Там, где выломлены стены, / люди в воздухе висят… / Будто плавают в воде / иль подвешены к звезде». Но он тут же объясняет свое «видение»: «Где‑то там, вверху, в проломах, / я остался в прошлых днях, / я запутался в объемах, /я застрял во временах. / Это сердце дни и ночи / глухо хлопает крылом / и минувшего не хочет / ничего отдать на слом»29.

В американской поэзии 60–70‑х годов сюрреализм был довольно распространенным течением. Его главным лозунгом стало: «Вся власть – воображению». Елагин тоже руководствовался им. В этом отношении очень характерно стихотворение «Гости поналезли…». От скучных разговоров о болезнях герой «улизнул в замочную скважину, прямо в четвертое измерение»… «Четвертое измерение» – это время, и оно действительно способно переносить героя в прошлое, каковы бы ни были его пространственные координаты: «Как в “Принцессе Турандот” / в театре у Вахтангова – / пускаюсь с простыней в полет / и превращаюсь в ангела». Театр – самое удобное место для таких превращений: «В толпе в амплуа я в одном, / а на сцене в другом амплуа». Театр дает возможность сопряжения несочетаемых вещей: «Я сначала зашел в гардероб, /…сдал на время мой крест и мой гроб, / и мой плащ, и кашне мое снял». Елагинский «театр одного актера» может действовать где угодно, в том числе и в настоящем театре: «Непременно в театры с собой / приношу декорации я», – замечает поэт и поясняет, что благодаря этим мысленным «декорациям» «выплывает нью‑йоркский рассвет / прямо в белую ночь над Невой».

В таких стихотворениях бывает нелегко определить тему. Что в них главное? Виртуозная игра воображения? Выражение любви к театру? Тоска по родине («И опущенный в прошлое мост / Над рекою забвенья висит»)? Такое сочетание различных тем в одном стихотворении – характерная черта зрелой поэзии Елагина. Например, стихотворение «Переезд», казалось бы, посвящено вполне конкретному событию: смене квартиры. Этому событию присущи совершенно реальные, сиюминутные переживания: «Затрещит моя тахта, / словно в чреве у кита».

Но, как в кино с модным тогда ассоциативным монтажом, возникают картины великого переселения народов России: «Кто подводою в Рим из Нежина, / кто с Соломенки – да в Салоники / под заливистый плач гармоники, / кто в игорную Калифорнию, / в море Черное ночью черною»30. Зачем они отправились в столь дальние и рискованные путешествия – за славой? За счастьем? За деньгами? – вопрошает поэт. Вопрос риторический, потому что ответ ясен: ради спасения жизни. «То, что в небе высоком, / в стороне голубой / было греческим роком – / стало русской судьбой». «И летят, летят в пространство звезды, сорванные с мест» – это, конечно же, не только вид из окна новой квартиры, но та же русская судьба.

В пейзажной лирике любимыми образами по‑прежнему остаются деревья, их ветки и листья, чаще всего – осенние: «А дуб стоит в своей короткой кожанке »; «И как хрусталь с бенедиктином / на солнце светится каштан »; «И лист мелькает, как княжна персидская , / в глаза кидаясь пестрой азиатчиной»; «Но скоро вся листва уходит в отпуск, / оставив только ветку, только подпись»; «Плыть деревьям – моим каравеллам – / в новый свет, в новый снег, в Новый Год».

По‑прежнему находятся свежие метафоры и сравнения для ночного светила: «Вверху над рощей – месяц ломтиком / и ломтик лодки на воде»; «А ночью у меня луна / подвешена перед окном огромною горошиной »; «И кажется – луна в окне расплавлена »; «А луне холодок нипочем. / Так и прет с оголенным плечом»; «Месяц блеснет – стекляшка, словно смахнет слезу».

«Под созвездием Топора» (1976) – первый сборник, в который поэт включил все стихи, отобранные из написанных к тому времени. Из двух с половиной сотен страниц новые стихи не занимают и пятой части. По существу, это первые «избранные произведения». Сборник посвящен Сергею Романовичу Бонгарту – другу юности и всей остальной жизни, художнику, члену Национальной академии западного искусства, Американского общества акварелистов. Бонгарт тоже писал стихи, но печатался редко, только во «Встречах». Краски в его стихах были яркими, как на картинах: «Ветер… как рубанком стругает с утра океан, вьются белые стружки у желтого берега»; «Небо голубей, чем море»; «Веселое солнце… золотит берега, розовит небеса»; «Смотри, как вытянется поезд, лиловым дымом степь застлав»; «Рыжий клен, как пес кудлатый, тебя облизывал не раз» и т. п. Необузданную яркость красок друга – «огнепоклонника» не раз отмечал в своих стихах Елагин: «Не кистью, не краскою – / головешками воспламененными / петуха подпускаешь ты красного, / а зовешь его «Вазой с пионами». В стихах, посвященных Бонгарту, из сборника «Под созвездием Топора» Елагин отмечает сходство живописного и поэтического творчества – оба могут останавливать время, запечатлев его.

Когда‑нибудь из сумрака столовой

Я прямо в твой пейзаж перешагну –

На озеро, где по воде лиловой

Ты чайной розой расплескал луну.

Войду туда, где в бешеном нахлесте

Светящиеся влеплены мазки.

И непременно ты заглянешь в гости

Когда‑нибудь ко мне, в мои стихи31.

В сборнике «Под созвездием Топора» две трети новых стихов посвящены поэзии, ее роли в жизни людей и о собственной поэтической судьбе:

Не была моя жизнь неудачей,

Хоть не шел я по красным коврам,

А шагал, как шарманщик бродячий,

По чужим незнакомым дворам.

Только – что бы со мной ни случилось,

А над жизнью моей кочевой

Серафима живет шестикрылость,

А не дача и сад под Москвой (С. 221).

Красные ковры и дача под Москвой – явный намек на ангажированных властью советских поэтов. Елагин считает, что успех у власти обратно пропорционален успеху в поэзии.

В послесловии к сборнику поэт пишет: «В искусстве, как в большом доме, много всяких помещений от чердака до подвала. Меня тянет в комнаты, которые выходят окнами на улицы, к людям. Отсюда моя гражданственность, а порою и публицистичность». В последнем стихотворении сборника поэт сравнивает себя с сухим деревом, которое «и после смерти – часть неугомонного пейзажа»: «Скрипит, за землю уцепясь / окаменевшими корнями. / С читателем такую связь/я ощущаю временами ».

В сборнике «Под созвездием Топора» снова звучит мысль о возвращении в Россию – стихами: «Полетать мне по свету осколком, / нагуляться мне по миру всласть / перед тем, как на книжную полку / мне когда‑нибудь звездно упасть». Но в преломлении темы «поэт и поэзия» появляются и новые грани, в частности, отношение к критике. Первое стихотворение цикла «Новые стихи» («Выходит, ошибся я малость») адресовано критику Владимиру Вейдле, который написал в «Новом Русском Слове» (1973, 28 октября), что Елагин, во‑первых, выходец из чужого гнезда – нелюбимого им гнезда советской поэзии, во‑вторых, не лирик. Обыгрывая оба этих замечания, поэт пишет:

Но критик чужого пошиба,

Моих не читающий книг,

Со мной не миндальничал, ибо

В статье заявил напрямик,

Что я неудавшийся лирик,

Что стих мой давно не у дел,

Что ветер сатиры до дырок

Стихи мои все просвистел! (С. 211)

Очевидно, замечание о принадлежности Елагина к чужому лагерю его особенно задело. После выхода сборника «Под созвездием Топора» он снова обыгрывает в стихах высказывание Вейдле: «Критик в тебя влюблен, / критик кричит «ура!», / если с тобою он / из одного двора. / Если же ты чужой – / влепит тебе вожжой!». Стоит отметить, что с критикой Елагину действительно не очень везло. В эмигрантских кругах существовала традиция не хвалить молодых по отдельности, противопоставляя другим. Персональная хвала полагалась маститым или вовсе ушедшим из жизни. Конечно, нельзя сказать, что творчество Елагина замалчивалось. «Новый журнал» рецензировал все его сборники. О мюнхенском сборнике «По дороге оттуда» писал Евгений Раич, об американском сборнике с тем же названием – Роман Гуль (№ 36), об «Отсветах ночных» – Юрий Иваск (№ 72), о «Косом полете» – Глеб Глинка (№ 88), обо всем творчестве, включая «Под созвездием Топора» (№ 126), – Леонид Ржевский. Все названные авторы хорошо отзывались о только что вышедших книгах стихов Елагина.

Критик «Континента», укрывшийся под инициалами Н.Л., назвал всю поэзию Елагина «публицистикой искренности» и объяснил, что это совсем неплохо. «Лирика и сатира, переплетенные порой в одном стихотворении, сочетание несочетаемых жанров – вот существенная черта поэзии Ивана Елагина»32. Полемизируя с Вейдле, он отметил, что быть советским поэтом – не зазорно. Творческой школой, пройденной поэтами елагинского поколения (Блок, Маяковский, Пастернак) можно гордиться. «Самое необъяснимое в поэзии Елагина, – писал Н.Л., – то, что его стихи по взгляду на мир, по лепке образа и – главное – по экспрессивной музыкально‑ритмической доминанте напоминают поэтов 50–60‑х годов гораздо больше, чем ровесников Елагина. При чтении его стихов чувствуется, что ритм, музыка – не просто форма, а чаще всего суть стиха, главный его “смыслоноситель”. (То же характерно для А. Вознесенского, В. Сосноры, М. Борисовой и некоторых других поэтов, начавших публиковаться лишь в конце 50‑х годов.)»33 Критик отметил также, что книга избранных стихотворений, подытоживающая тридцать лет работы Елагина в поэзии, показывает его в движении, в развитии, а это – одно из самых необходимых свойств творческой индивидуальности.

Следующий сборник стихов Елагина под названием «В зале вселенной» вышел в 1982 г. в Анн‑Арбор. Название заимствовано у одного из стихотворений сборника, начинавшегося словами: «Я запомнил мой праздник мгновенный. / Звезды шли над моей головой. / Для меня в этом зале вселенной / фильм пускали цветной, звуковой». Разумеется, этот «фильм» – вся жизнь писателя, проходящая перед его мысленным взором. И поскольку «приближается дело к развязке», поэт подводит итоги, что сбылось, чему не суждено сбыться. «Зал вселенной» как бы продолжается поэмой «Зал ожидания», действие которой разворачивается на Киевском вокзале – в последней точке родины, запомнившейся поэту (и его лирическому герою), уезжавшему на чужбину. Несбывшееся – возвращение на родную землю. Эту миссию он передоверяет сыну: «Ты в зал тот войдешь и присядешь у столика с краю, / морозные рельсы в окошко увидишь, сынок, / и рано иль поздно – дождешься ты поезда, знаю, – / которого я в этом зале дождаться не смог».

В начале 80‑х профессор Елагин не просто хороший литератор, он маститый поэт, один из лучших поэтов русского зарубежья. Он встречается с Бродским, Евтушенко и другими поэтами‑россиянами. Его уже приглашают приехать в Россию. Одно из таких приглашений было связано с размещением в ЦГАЛИ семейного архива Матвеевых. Реакция поэта – не менее острая, чем на «реабилитацию» или «амнистию». Поэт тут же рисует сюрреалистическую картину «семейного архива»: «За стеклом в морозилке / хранится родитель мой, / положен с пулей в затылке. / Дата: тридцать восьмой». Автор представляет себе разложенные по полочкам сплетни, кривотолки, ложь, клевету, газетные вырезки с заметками «Враг народа». Вспоминает крохотную комнатенку, куда его выгнали из квартиры после ареста отца, косые взгляды знакомых, постоянный страх: «И думали вы, что сунусь / с воспоминаньями я / в архив, где хранится юность / растоптанная моя?» – недоумевает автор. Его позиция остается прежней: он не прощает, тем более что не видит большой разницы между Сталиным и его последователями. Как только возникает желание «усталые корни в родимую землю вернуть», появляется и предостережение: «Узнал бы, как в деле проворен / и как беспощадно остер, / срубая деревья под корень, / гуляет родимый топор ». «Созвездие Топора» – сквозной образ и для сборника «В зале вселенной», рассказывает ли поэт о детстве, юности или последних годах жизни: «Дом родильный. / Отправной пункт, ночной аэродром. / Вон созвездье надо мной / закачалось топором »; «Мой дом – берлога, / мой дом – нора, / где над порогом / тень топора»; «Я эти звезды Созвездием звал Топора… / Это за мною придут мои звезды – пора!».

В 1982 г. поэту 63 года, но предчувствие скорой кончины звучит во многих стихах: «Может быть, близко конец маячит»; «Тут по‑настоящему я сыграю в ящик»; «Вот и близится с жизнью расчет»; «А смерть где‑нибудь на углу уже расставляет свидетелей»; «Бухта смерти. В отчий дом возвращается турист». Поэт едва выкарабкался с того света после аварии, у него постоянные приступы астмы. Может быть, поэтому ощущение скорого конца не оставляет его, тем настойчивее он заставляет работать память, восстанавливая в стихах эпизоды жизни отца, его окружения, своей собственной жизни, жизни друзей:

Как заключенный в камере тюремной

Под камнем пола роет ход подземный,

Чтоб выбраться на волю из тюрьмы, –

Так в памяти я котлованы рою,

Чтоб выломать из многолетней тьмы

Обломки дня, утерянного мною34.

Поэма «Личное дело» имеет подзаголовки «Метрика», «Прививки», «Прописка», где каждый из этих канцелярских терминов по‑своему переосмысливается автором. «Детство мое изъято», – заявляет он, так же как и отец «изъят из жизни». Отсутствие у него истинно советского изобретения – прописки – не волнует поэта. Он с улыбкой отмечает, что «на холмах Сан‑Франциско» живет непрописанным, зато прописан «в русском пейзаже и… в русской душе». Поэт радуется известию, что студенты МГУ переписывают, передавая из рук в руки, его стихи: «С милицией, с прокуратурой, / с правительством я не в ладу. / Я в русскую литературу / без их разрешенья войду. / Не в темном хлеву на соломе, / не где‑нибудь на чердаке, / как в отчем наследственном доме, / я в русском живу языке». В другом стихотворении, обращаясь к родине, поэт предполагает: «А может быть, я, как высокой волною, – высоким стихом до тебя доплесну?». И еще одно желание: «…Я хочу, чтоб было долговечнее то слово, что я шепотом сказал…».

В стихотворении «У вод Мононгахилы» поэт перечисляет тех своих предшественников, кого любил, у кого учился: Блок, Ахматова, Цветаева, Пастернак… В другом стихотворении список расширяется Волошиным и Гумилевым. Он вспоминает, как встречался с Ахматовой в день ареста ее сына: «“Реквием” тогда в ее глазах я увидел…». По‑иному, шуткой, вспоминает он Цветаеву:

Облака большие манной кашею

В персиковом плавают компоте.

Верно бы Цветаева обиделась,

Верно, обозвала б гастрономом…

Что же делать, если так увиделось?

Я сравнил с предметом, мне знакомым (С. 144).

Сборник «Тяжелые звезды» (1986) вышел, так же как и предыдущий, в издательстве «Эрмитаж», в Анн‑Арбор. Его тематика очень схожа с тематикой сборника «В зале вселенной»: разговор о жизни, о людях, встреченных на жизненном пути, об искусстве и его мастерах, о поэзии и своей роли в ней, об итогах жизненного пути. Книга открылась стихотворением, которое начиналось словами: «Нынче я больше уже не надеюсь на чудо, / Бога прошу, чтоб меня не сломила беда. / Все, что я мог, я сказал ПО ДОРОГЕ ОТТУДА, / только теперь я уже по дороге туда» (С. 219). Поэт так и хотел назвать свою последнюю книгу, по крайней мере, среди всех зарифмованных в этом стихотворении названий его сборников она названа именно так – по дороге туда. Собирая стихи для сборника «Тяжелые звезды», поэт уже знал, что у него рак поджелудочной железы и шутил в беседах с друзьями, что Господь послал ему самый быстротекущий вид этой грозной болезни:

Мои друзья и я в житейском море

Качаемся на палубах больниц…

…Мы чувствуем по холоду в груди,

Что никаких других не будет палуб,

Что гавани остались позади (С. 237).

Тем острее желание рассказать обо всем важном, что еще не рассказано, осознать свое место в литературе. В стихах о собственной поэзии много самокритики: перифразируя Декарта («Я мыслю – значит существую»), Елагин шутит: «Я плохо мыслил, а существовал – осмелюсь утверждать – великолепно». В другом стихотворении, где каждый куплет заканчивается строкой: «А все‑таки жалко, что не удалось…», он пишет:

Я слышал стиха соловьиную медь,

Хотелось уметь этой медью греметь,

Хотелось найти мне такие слова,

Которые так же шумят, как листва,

Чтоб солнце стихи пронизало насквозь,

А все‑таки жалко, что не удалось (С. 245).

Но эта высокая планка, установленная поэтом для себя и, по его мнению, не преодоленная, не мешает Елагину сражаться с критиками, не понимающими его стихов. Особенно раздражало его определение «эмигрантский поэт» по отношению к себе. «Если я даже бродяга, у книг моих есть адресат», – заявляет он, имея в виду русского читателя, в какой бы части света он ни жил.

В «Тяжелых звездах» мало, по сравнению с предыдущими сборниками, стихов о природе, а те, какие есть, обязательно перекидывают мостик на родину, в Россию. Рассказывая об американской березе («все золото Мексики виснет на ней»), поэт добавляет: «И в Пенсильвании лист колдовской кружит, позванивая русской тоской». Другая картина: заснеженные скалы, олени, «в горностаевых мантиях ели, как монахи, спускаются с гор». И вывод – «Вот такое оно, Колорадо. / И такая, наверно, тайга». Даже в строке: «Закружился каштан темнолицый, как шаман, посредине двора», – наверняка имеется в виду российский, дальневосточный шаман, если и не виденный в детстве, то знакомый по рассказам отца.

Внимание Елагина к русской поэзии по‑прежнему неиссякаемо. Он вспоминает стихи любимых поэтов и по‑своему излагает их, делая собственные выводы. Например, из стихотворения Бунина «Олень» («Густой зеленый ельник у дороги…») он вспомнил последнюю строфу: «О, как он быстро уходил долиной, / Как бешено в избытке свежих сил, / В стремительности радостно‑звериной / Он красоту от смерти уносил»35 и взял заключительную строчку эпиграфом к своему стихотворению.

Стихотворение «Сам я толком не знаю…» перекликается с гумилевским «Заблудившимся трамваем»36. По существу, елагинский «Трамвай» – «конспект» гумилевского. В нем нет Машеньки и ее жениха «с напудренною косой», потому что самое главное – не они, а то, что в их стране во все времена «трудно дышать и больно жить». Вывод Елагина таков: «Мне не выдумать лучше, чем вот эти стихи. / И пожалуй, что в этом биография вся: / оставался поэтом, на подножке вися»37. Хотя имя Гумилева в стихотворении Елагина никак не названо, ясно, что «лучшие стихи» – не елагинские, а «Заблудившийся трамвай», разве что «оставаться поэтом, на подножке вися» – это в какой‑то мере судьба каждого из них, но у Гумилева она гораздо более трагична.

«А я припоминал за пядью пядь / всю жизнь мою и славил Божью милость, / и мне хотелось людям рассказать / о том, что на земле со мной случилось », – в этом для Елагина и состоит единственная причина «разговаривать стихами». Он задумывает поэму, которая бы, в отличие от «Памяти», рассказывала о его американской жизни, особенно о первых годах в Америке, об американских друзьях, двоим из них – Аглае и Леониду Ржевским – поэма посвящается. Зачин все о том же: о близящемся конце жизни: «Сегодня новый замысел возник, / возможно, что последняя из книг / (Какая‑то должна же быть последней!). / Когда тебе уже за шестьдесят, / то дни большими звездами висят / и падают за крышею соседней». Он назвал поэму «Нью‑Йорк – Питсбург», объединив этим названием два этапа своей жизни в Америке и постоянный маршрут своих путешествий по этой стране.

Очень большое место в поэме «Нью‑Йорк – Питсбург» отведено искусству. «Искусство – как его ни назовешь – / оно всегда спасительная ложь. / Что помогает жить. Искусство – схватка / со смертью, где‑то спрятавшейся там…» В эти трудные годы поэт, наверное, хорошо осознал силу и помощь этой «спасительной лжи». Главный герой этой части поэмы – Сергей Голлербах, иллюстрировавший «Дракона», близкий друг поэта, еще один его «нью‑йоркский оазис». Здесь и краткая характеристика его творчества: «Художник баров, пляжей, пустырей / и девок, что стоят у фонарей / в компании каких‑то щуплых типов», – и описание творческой манеры: «Мне кажется всегда, что Голлербах / рисует где попало, второпях, / в толкучке остановок и обжорок, / но он свое средь давки отыскав, / становится по‑доброму лукав, / становится по‑озорному зорок».

Мысль о том, что он уже никогда не увидит России, тяготит поэта. Вторая тягостная мысль – утрата друзей и близких. Умер друг по поэтическому цеху Борис Нарциссов. В 1985 г. умерла Ольга Анстей. Елагин начал собирать ее стихи для посмертного сборника. «Все растет и растет он, кладбищенский мой околоток», – пишет поэт и вновь и вновь задумывается над мучающим его вопросом: будут ли помнить? В том же 1985 г. умирает любимый друг Елагина Сергей Бонгарт, бок о бок с которым поэт прожил фактически всю свою жизнь. Он посвятил Бонгар‑ту несколько прекрасных стихотворений. «Памяти Сергея Бонгарта», наверное, самое нежное:

Мы выросли в годы таких потрясений,

Что целые страны сметали с пути,

А ты нам оставил букеты сирени,

Которым цвести, и цвести, и цвести.

Еще и сегодня убийственно‑густо

От взрывов стоит над планетою дым,

И все‑таки в доме просторном искусства

Есть место стихам и картинам твоим.

И ты не забудешь на темной дороге,

Как русские сосны качают верхи,

Как русские мальчики спорят о Боге,

Рисуют пейзажи, слагают стихи (С. 234, 235).

И. Елагин пишет о том, что в России даже птицы поют на другом языке. Об этом он шутливо повествует в замечательном стихотворении, опубликованном во «Встречах» в 1988 г.

Я опустил окно в автомобиле.

Был зимний день. И я услышал вдруг

Между ветвями: «Билли! Вилли! Билли!» –

Попискивало несколько пичуг.

Они о чем‑то спорили по‑птичьи,

Но на своем английском языке.

Был зимний день. И белое величье

Снегов сливалось с небом вдалеке.

И вспомнил я – такие миги редки –

Оставленное где‑то позади:

«Выдь‑выдь! выдь‑выдь!» просила птица с ветки,

А ей в ответ: «Уйди! уйди! уйди!» (С. 288).

«Мне теперь от красоты не спится, / как не спалось когда‑то от тоски», – признается поэт. Он, как в дни молодости, любуется осенью и находит для нее новые слова: «Меня ты, осень, обступаешь снова, / как Пушкинского рыцаря скупого / блистающий монетами подвал».

Его стихотворение «Только встречу и погляжу» перекликается с пушкинской «Калмычкой». Последнее стихотворение навеяно картиной Владимира Шаталова «Гоголь». Елагин признается, что ничего подобного не видел. Он видит в работе Шаталова и «плиту надгробную», и «гоголеву исповедь», считает, что в портрете «угнездились… места из переписки Гоголя». Перифразируя писателя, он задает вопрос: «О, Русь, какой ты дашь ответ на Гоголеву исповедь?». Стихотворение было опубликовано в посмертном издании «Встреч».

Чтобы поддержать больного, друзья решили издать его «Сочинения», собрав для этой цели более трех тысяч долларов. Подготовкой издания занялись супруги Ржевские, но Леонид Ржевский внезапно скончался от инфаркта. Кончину давнего друга тяжело больной Елагин воспринял очень тяжело. Обращаясь к оставшимся друзьям, он писал: «Слез не проливайте надо мною. / Жил я. Видел землю. И прошел. / Надо стать когда‑нибудь золою, / чтобы оградить себя от зол» (С. 300).

Поэтесса Валентина Синкевич, навестившая Елагина в филадельфийской больнице перед его отъездом в Питсбург, вспоминала: «Поэт продиктовал дочери объявление о своей смерти. По‑прежнему слушал он тихо игравшую классическую музыку, но говорить уже не было сил»38. Он вручил Синкевич листочек с четверостишием, которое просил опубликовать во «Встречах» после его смерти. Расставаясь, спросил: «Как фамилия режиссера, хвалившего мои стихи на выступлении в Бостоне?» – «Любимов?..» – «Да, Любимов. Я никак не мог вспомнить его фамилию»39.

8 февраля 1987 г. Иван Венедиктович Елагин скончался. Вместе с извещением о его кончине во «Встречах» было опубликовано врученное Валентине Синкевич четверостишие: «Здесь чудо все: и люди, и земля, / и звездное шуршание мгновений. / И чудом только смерть назвать нельзя – / нет в мире ничего обыкновенней»40.

_____________________________________________________________________

1 Елагин И.В. Собр. соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1998. С. 201–202.

2 Цит. по: Витковский Е. Состоявшийся эмигрант // И.В. Елагин. Собр. соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1998. С.15.

3 Там же.

4 Это стихотворение, опубликованное в первом нью‑йоркском сборнике стихов Елагина, – единственное датированное. Дата – 1939 год. Видимо, поводом для его написания послужил пакт Молотова – Риббентропа.

5 Елагин И.В. Собр. соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1998. С. 99.

6 Елагин И.В. По дороге оттуда. Нью‑Йорк, 1953. С. 32.

7 Елагин И.В. Ты, мое столетие. Стихи. Мюнхен, 1948. С. 21. Далее ссылки на это издание даются в скобках с указанием страницы.

8 Менский Р. Поэзия мужества // И.В. Елагин. Ты, мое столетие. С. 3.

9 Витковский Е. Указ. соч. С. 28.

10 Елагин И.В. Политические фельетоны в стихах. 1952–1958. Мюнхен, 1959. С. 45.

11 Виленский М.Э. Как написать фельетон. М., 1982. С. 160.

12 Елагин И.В. Политические фельетоны в стихах. С. 9.

13 Елагин И.В. Собр. соч.: В 2 т. Т. 1. С. 58.

14 Анстей О.Н. Стихи // Грани. 1954. № 21. С. 56.

15 Елагин И.В. Отсветы ночные. Нью‑Йорк, 1963. С. 47.

16 Там же. С. 106, 107.

17 Там же. С. 10.

18 Елагин И.В . Косой полет. Нью‑Йорк, 1967. С. 193.

19 Елагин И.В. Под созвездием Топора. Избранное. Frankfurt/Main, 1976. Последняя страница обложки. Все последующие высказывания поэта о своих стихах цитируются по тому же источнику.

20 Елагин И.В. Отсветы ночные. Нью‑Йорк, 1963. С. 6.

21 Елагин И.В. Собр. соч.: В 2 т. Т. 1. С. 324.

22 Елагин И.В. Косой полет. Нью‑Йорк, 1967. С. 50.

23 Там же. С. 44.

24 Витковский Е. Состоявшийся эмигрант. С. 33.

25 Елагин И.В . Дракон на крыше. Нью‑Йорк, 1973. С. 98.

26 Там же. С. 22.

27 Там же. С. 11.

28 Елагин И.В . Косой полет. С. 43.

29 Там же. С. 42.

30 Елагин И.В . Собр. соч. Т. 1. С. 405.

31 Елагин И.В. Под созвездием Топора. Избранное. Frankfurt/Main, 1976. С. 229. Далее цитаты даны по этому изданию.

32 Н.Л. Иван Елагин. Под созвездием Топора. Избранное. Посев. Франкфурт // Континент – 1977. № 12. С. 417.

33 Там же. С. 416.

34 Елагин И.В. Собр. соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1998. С. 83. Далее цитаты даны по этому изданию.

35 Бунин И.А. Собр. соч.: В 9 т. Т. 1. М., 1965. С. 216.

36 Гумилев Н.С. Избранное. М., 1989. С. 431–432.

37 Елагин И.В . Собр. соч.: В 2 т. Т. 2. С. 238. Далее цитаты даны по этому изданию.

38 Синкевич В. Последние дни Ивана Елагина // Новый Мир. 1990. № 3. С. 192.

39 Там же.

40 Елагин И.В . Собр. соч.: В 2 т. Т. 2. С. 300.