3.2. Немецкий язык в дискурсе Осипа Мандельштама.

Наша цель здесь: описать «отношения» Мандельштама с не- мецким языком, который присутствовал в его жизни с само- го её начала («сроки жизни необъятны: от постижения готи- ческой немецкой азбуки до…»), к которому он хотел «уйти из нашей речи» и к помощи которого он настолько часто прибе- гал в своем дискурсе, что его можно считать русско-немецким поэтическим билингвом.

3.2.1. Имеющийся корпус текстов М (его собственные письмен- ные тексты и отрезки устной речи, зафиксированные собесед- никами и слушателями), показывают, что отношение М к не- мецкому языку и, соответственно, присутствие «германизмов» (в самом широком смысле) в его дискурсе, меняется со време-

⁵ В записях С. Рудакова, цит. по [8, с. 164].

⁶ См. Глоссарий.

нем. Этот процесс похож на изменение его отношения к идишу

(см. Гл. 4), но только отчасти.

3.2.1.1. Детство (1891–1899). М был знаком с немецкой ре- чью с самого раннего детства⁷. Возможно, что этот язык (или какая-то его макароническая смесь с идишем) с характерным диалектным грассированием, был первым языком, который он услышал в жизни: «жизнь начиналась в корыте картавою мо- крою шопотью».

Разумеется, раннему знакомству М с каким-то вариантом немецкого способствовало хорошее знание этого языка его от- цом Эмилем Вениаминовичем, который в молодости учился в Берлине, тяготел к немецкой культуре и (позднее) даже «писал невероятным почерком по-немецки воспоминания о своих странствиях» [9, с. 271].

Родители Эмиля (т. е. дед и бабка Осипа), курляндские ев- реи, по-русски даже не понимали (об этом сообщается в авто- биографическом «Шуме времени»), сам он родился в литовском местечке и жил почти до 40 лет в Прибалтике и Польше, где в Варшаве и родился Осип.

Поэтому русский язык, видимо, долго оставался для отца М чужим. В 1925 г. он пишет письма сыну по-немецки, что не нравится (из-за «невероятного» почерка?) Осипу, который от- вечает отцу в декабре 1925 г.: «Получил твое доброе и хорошее письмо; хоть по-немецки – но разобрал все <…>. У меня к тебе большая просьба: не пиши по-немецки: половину не разби- раю…» [88, с. 51-52].

Но в конце апреля 1926 г. Осип уже готов воспринимать не- мецкий дискурс отца: «…твои письма мне большая, большая радость (немецкий почерк разбираю!). <…> каждый оборот твоего письма, каждая фраза мне близка и понятна» [88, с. 82].

Э. Герштейн в конце 1933 г. фиксирует «нерусский» акцент

Э. Мандельштама и пишет об этом в мемуарах 80-90-х годов:

«Отец Мандельштама <…> тайно жаловался мне со своим

СТРАННЫМ НЕМЕЦКО-ЕВРЕЙСКИМ выговором: “Мне плё-

⁷ Отметим, что в [94, c. 12] сообщается (без ссылки): «Родным языком мате- ри поэта был русский, хотя с мужем она иногда говорила по-немецки».

хо…” (Это выражение я помню из-за того, что оно вошло у нас с Левой⁸ в поговорку)» [8, с. 47].

«Своим» же вернакуляром для Эмиля Вениаминовича, по крайней мере, в течение детства Осипа, являлся, по-видимому, русско-немецкий «суржик» (смесь идиша и немецкого): ср. «ев- рейские деловые разговоры отца» в ШВ. Есть основания пола- гать, что родители М разговаривали между собой, в значитель- ной степени, именно на этом вернакуляре и/или на «польско- литовском» идише⁹.

В ШВ Мандельштам признаёт, что язык отца повлиял на его собственный: «Речь отца и речь матери – не слиянием ли этих двух питается долгую жизнь наш язык, не они ли слага- ют его характер?», но подчеркивает свою антипатию к языку отца – «косноязычие и безъязычие» отца, и свою симпатию к (русскому) дискурсу матери: «ясная и звонкая речь матери, без малейшей чужестранной примеси, <…> литературная велико- русская речь».

В любом случае, язык раннего детства М («язык семьи») – это, в значительной степени, язык отца, т.е. макаронизирован- ный идиш-немецко-русский «суржик». Это, видимо, то, что он сам называет «косноязычьем рожденья» (II, с. 41).

В ШВ (II, с. 20) М отказывается даже назвать этот суржик язы- ком: «У отца совсем не было языка <…>. Совершенно отвлечен- ный, придуманный язык, <…> причудливый синтаксис талмуди- ста, искусственная, не всегда договоренная фраза – это было все что угодно, но не язык, все равно – по-русски или по-немецки»¹⁰.

Многочисленные примеры немецко-русских «связей» в тек- стах М также демонстрируют присутствие немецкого уже в его раннем детстве, см. Приложение 1.

⁸ Л.Н. Гумилев.

⁹ Флора Осиповна, мать М, родилась и до замужества жила в Вильне.

¹⁰ Талмуд возникает здесь пусть в негативном свете (с использованием стан- дартного для русской культуры набора пейоративных характеристик талмуди- ческого языка), но совершенно не случайно – своеобразная «макароничность» дискурса и языковые игры Талмуда обусловлены, в значительной степени, его языковой «суржиковостью» (смесью иврита и арамейского, литературного и разговорного регистров) и напоминают удивительные явления, происходив- шие впоследствии в текстах самого М. Подробнее об этом см. в 2.5.

3.2.1.2. Тенишевское училище (1900–1907). В начале 20 века для большинства русскоязычного еврейского среднего класса, не- мецкий – это основной язык культуры и цивилизации, «глав- ный» в то время европейский язык, основной канал коммуни- кации с внешним миром. Семейство Мандельштамов следует, в этом аспекте, большинству, и соответствующее отношение к немецкому передается детям.

С занятиями немецким в училище у М были связаны явно позитивные (оставшиеся на всю жизнь) эмоции – ср. «Свиде- тельство об успехах за 3-й класс»: «К делу [предмет – немецкий язык] относится прекрасно»¹¹. Через 20 лет М пишет в ШВ: «…в немецких книжках [детей в Тенишевском] больше духовности и внутреннего строю, чем в жизни взрослых» [II, c. 28]. Но в ат- тестате отметка М по немецкому – 4 (такая же, как по русскому языку и словесности) [II, c. 393].

Владение М немецкой орфографией после училища остает- ся неполным – через 2 года после выпуска, осенью 1909 г., запол- няя по-немецки Anmeldeformular для поступления в Гейдель- бергский университет, он сделал орфографическую ошибку, записав «сословие отца» (купец) “Kauffmann” с удвоенным f¹². Можно высказать гипотезу, что к 18 годам М владел (хотя бы пассивно) неким СЕМЕЙНЫМ УСТНЫМ немецко-еврейским суржиком, что и генерировало ряд немецко-русских суггестий в его текстах 1908-1909 гг. и позднее.

3.2.1.3. Гейдельберг и Берлин (1909–1910). Полгода (октябрь

1909 – весна 1910) в Гейдельбергском университете, разумеется, способствовали усвоению М «живого» (диалектного) немецко- го. Здешний «рейнский» диалект близок к группе «южных» не- мецких диалектов, фонетические черты которых «проступают» в текстах М.

Здесь, в Rheinland, заполнился «всклень» уже накоплен- ный в детстве и скрытый до времени резервуар немецко- русско-идишских связей, акт уализированных уже в де- бютных «аполлоновских» стихах августа 1910. Некоторые

¹¹ Воспоминания Е. Мандельштама.

¹² Факсимиле формуляра см., например, в [61, c. 72].

из этих стихов были написаны в Германии: на автографе стихотворения «Ни о чем не нужно говорить…» помета

«Heidelberg, декабрь 1909» [I, c. 457]; стихи «Не говорите мне о вечности…», «Если у тро зимнее темно…», «Дыханье вещее в стихах моих…», «Нет у иного пу ти…» были приложены к письмам М Вячеславу Иванову из Гейдельберга в ноябре- декабре 1909» [I, c. 572–573].

3.2.1.4. 1910–1923 (?). В стихах М этого периода, особенно в его начале и в «Грифельной Оде» в конце, масса G-суггестий, G/Y – суггестий и даже явных G/Y-конструкций, типа «имею тело», «не имею шарфа». Эти элементы поэтики М вызывают неприятие (часто, возможно, подсознательное) у многих, вклю- чая даже друзей и почитателей.

Очень характерно воспоминание Вадима Андреева, сына писателя, о поразившем его в дебютном «аполлоновском» сти- хотворении М 1910 г., наряду с необычным ритмом, «неприят- ном обороте» «имею тело», см. 6.2.

Н. Гумилев написал в двух¹³ вполне положительных рецен- зиях на издания «Камня»: «Его [Мандельштама] вдохновителя- ми были только русский язык, сложнейшим оборотам которо- го ему приходилось учиться, и не всегда успешно, да его <…> мысль» [2, с. 388]; «В “Камне” есть режущие ухо ошибки против языка…» [2, с. 390].

С. Городецкий в рецензии 1916 г. [I, с. 450] указывает на

«ограниченность словаря, ломкость скрепляющих союзов» в языке «Камня» и снисходительно резюмирует: «Автор похож на человека, только что перешедшего через глубокий ручей по качающейся перекладине…».

В статье 1923 г. А. Горнфельд¹⁴ также указывает на недостатки русского языка М, называя М в числе «…русско-еврейских пи- сателей», которые «пришли с русских (больше с полу-русских) окраин, из чужого культурного мира, в их семьях говорили на жаргоне <…>. На чужом языке, который <…> стал для них род-

¹³ 1914 и 1916 гг.

¹⁴ Критик, переводчик с немецкого и будущий «враг» М по «делу об Улен- шпигеле».

ным языком, они, конечно, не могли быть самостоятельными»¹⁵

[4, с. 192].

М в этот период, по-видимому, стесняется подобных упре- ков, исправляет замеченные, может быть, не всегда осознанные, G/Y-неправильности, например, «имею тело» в следующей пу- бликации превращается в «дано мне тело», «не имею шарфа» тоже позднее заменяется.

В ШВ М стремится защитить от насмешки (может быть, и самонасмешки) свою как бы унаследованную от матери¹⁶ аутен- тичность, укорененность в русском языке и русской культуре. Там же он создает миф о своем незнакомстве в детстве с иди- шем: «В детстве я совсем не слышал жаргона…»¹⁷ [II, с. 19].

Но вполне характерно для М, для всей его «лингвистиче- ской», по преимуществу, экзистенции, что противоположный и вполне устойчивый миф о его «чужести», его внеположенно- сти русской культуре, зародился именно в языковом контексте. Языковая область – первая, где его начинают считать «не сво- им» даже друзья, те, кого нельзя было заподозрить, например, в рутинном антисемитизме. Der lebenslang Fremde¹⁸ – скажет о М через полвека Пауль Целан.

Несмотря на большое количество «германо-идишизмов» в этом периоде, М пишет в 1923-27 гг. в очерке «Заметки о поэ- зии»: «Всякий, кто поманит родную поэзию звуком и образом чужой речи, будет <…> соблазнителем. <…> Для российской поэтической судьбы глубокие, пленительные глюковские тай- ны …не в санскрите и не в эллинизме а в последовательном об- мирщении поэтической речи» [II, с. 209].

Но в дальнейшем для достижения этой (в действительности, стратегической для себя цели) «обмирщения» речи, т. е. вывода её в широкий объемлющий мир, М массированно использует именно «чужую» речь» – германизмы.

¹⁵ Подробнее см. в 4.2.1.

¹⁶ Ср. в ШВ: «в нём [в языке матери] есть что-то коренное и уверенное» [II, с. 20].

¹⁷ См. подробнее в 4.2.1.

¹⁸ = пожизненный чужак/иностранец.

3.2.1.5. 1924–1930 (приблизительно совпадает с периодом «от- сутствия стихов»).

«Антитезис» М (к более раннему «тезису» об отстранен- ности от Judentum)¹⁹ в это время: я еврей, немецкий еврей по преимуществу, со средиземноморскими (Испания, Палестина) корнями. В этот период М сознательно использует германо/ идишизмы для шуток и стеба: «Пушкин имеет проспект, пла- менный Лермонтов тоже», «Никакой другой Иосиф не есть Осип Мандельштам».

М уже не отрицает свою культурную связь с миром герман- ского еврейства, (как в ШВ), но, наоборот, заявляет ее экспли- цитно и даже вызывающе²⁰. Плотность G/Y-суггестий в неко- торых местах «Египетской марки» и «Четвертой прозы» явно демонстративна.

В этот период М совершает своеобразный «возврат к кор- ням», очень похожий на возврат (или попытки возврата) асси- милированных немецких евреев начала 20 века к своим корням через культивирование интереса к восточно-европейскому («аутентичному») еврейству²¹. Германоязычная ориентация М вполне релевантна для этого процесса.

3.2.1.6. Период «синтеза». Использование «германизмов» осо- знанно «программным» образом.

Начиная с 1930 г., когда «снова пошли стихи», М сознатель- но вводит в поэтический текст германизмы и идишизмы как стройматериал для того, что М. Гаспаров назвал «синтетиче- ская поэтика» [26, с. 196]. Сам же М назвал подобный процесс модификации своих текстов²² «выбором того воздуха, которым хочешь дышать» [II, с. 312].

«Чужая речь мне будет оболочкой» – совершенно про- граммное заявление этого периода. Вместо жесткой установки середины 20-х: «Неверно, что в русской речи спит латынь, не- верно, что спит в ней Эллада. С тем же правом можно расколдо-

¹⁹ См. об этом подробнее в 4.2.2.

²⁰ См. об этом же в несколько другом ракурсе в 4.2.2.

²¹ См. об этом в работе Л. Кациса [3, с. 468].

²² И, вообще, своей ЯКМ, см. Гл. 8.

вать в музыке русской речи негритянские барабаны…»²³, появ- ляется в РД (1933 г.) совершенно противоположное отношение к игре с «чужим» языком: «… если вслушаться внимательнее, то окажется, что певец²⁴ внутренне импровизирует на люби- мом заветном греческом²⁵ языке, пользуясь для этого – лишь как фонетикой и тканью – родным итальянским²⁶ наречием» [II, с. 233].

Подобная работа с немецким (немецко-еврейским) языком в оболочке русского, или, наоборот, с русским «в оболочке чу- жой речи», становится для М сейчас одним из способов «об- мирщения» своего поэтического языка.

Стратегическая цель «обмирщения» языка была намечена М в середине 20-х гг., см. 3.2.1.4. Идеал языкового состояния для М в это время – «черная поденная речь Лютера» [II, с. 209]. Исследователи отмечают «пласты разговорной речи», возник- шие в текстах М в 30-х гг²⁷.

Идеалом же отношения к языку для М является в это время Хлебников – «он наметил пути развития языка». Существенно, что именно Хлебников (независимо от М) начал регулярно ис- пользовать билингвистические омофонные игры и в этом от- ношении М является как бы продолжателем их общего дела.

В этот период М, используя ряд технических приемов, раз- вивает свой же ранний «билингвистический» подход для даль- нейшего «обмирщения» своего языка: русский текст выходит через немецкий омоним (понимаемый в широком смысле, включая «консонантную омонимию») в более широкое семан- тическое пространство, слово из узкого рутинного семантиче- ского «мирка» выходит в широкий «мир» значений, объектов и связей.

Отметим, что в 1925 г. в предисловии к своему переводу на русский «Обормотов» Жюля Ромэна, повести о французском студенчестве, М использует для передачи необходимого ему концепта именно немецкую (а не французскую!) идиому: «Луч-

²³ [II, с. 209].

²⁴ Дант, отождествляемый с М.

²⁵ Для М – немецком/идише.

²⁶ Для М – русским.

²⁷ О. Ронен, см. [2, с. 537]

ше всего это отношение²⁸ передается немецким выражением austoben: студенчество должно перебеситься» [72, т. 2, с. 419].

Характерно, что начиная с конца 1930 г. М посвящает много времени чтению классической немецкой литературы: «в Арме- нии О.М. вернулся к немцам и в тридцатых годах усиленно их покупал – Гете, романтиков <…>. Еще он добыл кое-кого из пи- савших по средне-немецки» [9, с. 288].

Последнее сообщение мемуариста интересно еще и тем, что многие «средне-немецкие» слова ближе к своим Y-когнатам, чем соответствующие современные G-словоформы.

Немецкий продолжает в 30-х гг. служить lingua franca для М:

об этом говорят отрывочные свидетельства мемуаристов.

Летом 1930 г. на Севане М общается с не владеющим рус- ским языком армянским профессором именно по-немецки:

«разговорившись кой как по-немецки, мы сели в баркас…» [II, с. 101].

В 1935 г. (?) в перерыве собрания воронежской писательской организации М в коридоре разговаривает со своими знакомы- ми (также высланными в Воронеж) Калецким, Стефаном и Ай- чем по-немецки, что вызывает негативную реакцию окружаю- щих [90, с. 41-42].

В октябре 1935 г. в Воронеже в гостях у немца-флейтиста Шваба, М разговаривает с ним, в основном, по-немецки: «По- кой и семейный чай. Разговор почти по-немецки» [8, с. 157].

Наконец, следует отметить, что немецкие (или G/Y) вы- ражения в ряде случаев – как бы «на кончике языка» у М, что фиксируется мемуаристами. Например, Э. Герштейн в своих мемуарах о начале 1934 г. упоминает, что в разговоре с ней (о поэзии Ахматовой) «…Мандельштам проговаривает с осужде- нием: «…АУТОэротизм» [8, с. 53]. Здесь мемуарист фиксирует именно немецкое (а не французское, не русское и не идишское) произношение приставки auto-.

²⁸ Имеется в виду отношение к господствующему в обществе мировоззре- нию.

3.2.2. Германизмы в текстах М: статистика, классификация, вид, пересечение с идишем.

3.2.2.1. Общая статистика. Всего выявлено около 450 «герма- низмов» в текстах Мандельштама²⁹. Из них 62-65 % могли бы быть идишизмами, т.е. являются *когнатами соответствующих Y-слов или конструкций. В особенности высока плотность этих

«пересечений» с Y в дебютные годы М, т.е. с 1909 по 1916 гг. включительно.

3.2.2.2. Характеристики немецкого языка М.

Произношение. В G-суггестиях в текстах М явно проступа- ют некоторые черты южнонемецких (+ рейнский) диалектов.

В частности,

(а) сибилянтное произношение графемы ch = [š], проявляющееся в G-суггестиях у М, характерно для диалекта Рейнской области, к которой относится Гейдельберг, см. [92, с. 56]

(б) стяжение дифтонга [au] Æ [a]. Это черта южнонемецких диалек- тов³⁰. Возможно также влияние идиша отца («польского» диалек- та Y?).

Пр им ер ы с т яж ения ди ф т о н г а:

– «Сусальным золотом горят…», 1908: «В кустах (‘куст’ = Strauch

[štrax]) игрушечные волки глазами СТРАШными глядят».

– «Два трамвая», 1925: «сонный (‘сон’ = Traum [tram]) трамвай».

– «Сегодня можно снять декалькомани…», 1931: «И Фауста бес [fasta- bes, для сохранения размера] – сухой и моложавый…».

– «Фаэтонщик», 1931: «Карабахе (Æ raubgierig [rabkierix] ‘хищный’), в

ХИЩНОМ городе Шуше».

– «10 января 1934»: «У конькобежца в пламень (Flamme) голубой, – / Морозный пух (Flaum [flam] ‘пух’) в железной крутят тяге…».

– «Стихи о неизвестном солдате» (вариант), 1937: «В глубине черно- мраморной устрицы / Аустерлица [asterlitsa, для сохранения разме- ра] погас огонек».

²⁹ Все они приводятся в Приложении 1.

³⁰ Например, баварского, см. [96, с. 100].

3.2.2.3 Соотношение немецкого и идиша в дискурсе М.

Из данных п. 3.2.2.1 следует, что большинство G-суггестий конкурируют с Y-суггестиями, причем плотность конкуренции выше в первые годы творчества М. Это – аргумент в пользу того, что «коренной, внутренний» немецкий М был немецким его отца, т.е. «немецко-идишским суржиком». При этом «идиш» самого М являлся смесью литовско-курляндского (мать – из Вильны, отец – из Жагор на границе Литвы и Курляндии) и польского диалектов.

В устах же отца М, по-видимому, часто звучал «германизи- рованный» (т.е. с повышенной плотностью немецкой лексики) идиш.

Поэтому в сознании М многие Y-слова контаминировались с соответствующими немецкими, и для отделения идишизмов от «германизмов» у М требуются иногда достаточно тонкие рассмотрения, иногда же просто не хватает информации.

Обычно при этом возникает один из 2 случаев:

Ситуация 1. Оба конкурента – фонетически различные

(иногда почти не различные) «германские» когнаты.

Пример: в стих. «В огромном омуте прозрачно и темно…» (1910).

В стр. «Соскучившись по милом иле, / То – как соломинка, минуя глубину…» «ил» связывается с «соломинкой» фонетиче- ски через Schlamm =Y[šlam] = ‘ил’.

Но Schlamm и Y[šlam] фонетически почти идентичны и при отсутствии какой-либо дополнительной информации, оконча- тельный выбор невозможен.

Ситуация 2. Y-конкурент осложнен гебраизмом. Пример: в стих. «Фаэтонщик» (1931).

В стр. «Там, в Нагорном Карабахе, / В хищном городе Шуше/» в подтексте слова «Карабах» происходит контаминация немец- кого raubgierig ‘хищный’ и идишизмов YL [reyb-xaye] ‘хищник’, Y [royb-xayeše] ‘хищный’, где основа [xaye] ‘зверь’– гебраизм.

Без дополнительной информации этих конкурентов невоз- можно развести.

3.2.3. Технические приемы использования германизмов в тек- стах М.

3.2.3.1. Лексема через свой G-эквивалент выходит на расширен- ное множество синонимов, омонимов, вообще расширяет свой семантический ареал.

Пример. Слово «нежный» получает «право» на использова- ние широкого семантического спектра немецкого fein ‘мелкий, изящный, деликатный, нежный, прекрасный, хитрый, умный’ и становится, в зависимости от своего желания («Слово – Психея»!), любой частью этого спектра и наоборот. Поэтому [I, c. 130] «мелкий дождик» становится «нежным дождиком»,

«в нежной сутолке» означает «в деликатной сутолке», «народец мелкий» может означать «народец умный», а «самый нежный ум» [I, c. 135] может быть «самым хитрым умом» и т.д.

3.2.3.2. Словосочетание достигает результата 3.2.3.1, проек- тируясь в немецкое (идиш) объединенное «сложное слово», и

«выкачивая» из него измененную семантику.

Примеры:

– «сонные казни» в «Разговоре о Данте», Гл. II, приобретают в резуль- тате этой процедуры нестандартную семантику немецкого Traum- strafen = ‘воображаемые (напр. в сновидении) казни’.

– точно так же в строке «Сонным обзором я жизнь воскрешаю»³¹ имеется в виду не сонное состояние «обозревателя», а обзор, являю- щийся как бы видением, галлюцинацией, т.е. нечто вроде немецкого Traumübersicht.

3.2.3.3. Лексема достигает результата 3.2.3.1, но не через «полное тело» своего G-эквивалента, а через использование его консо- нантного костяка – генерируются связи с русскими словофор- мами с тем же (может быть, переставленным) консонантным составом. Эта техника³² продуцирует странные, на первый

³¹ Вариант к стих. «Нет, не мигрень…» [I, c. 394].

³² Работающая, разумеется, в обоих направлениях: как от исходной немец- кой словоформы, так и от исходной русской словоформы.

взгляд, связи: «часто пишется казнь, а читается правильно песнь» [I, c. 207].

Пример. В том же стих. «Голубые глаза…» 1934 г. слово

«казнь» через свой консонантный набор [k/g-z-n] связывается с G/Y-словом Gesang [gezank] = ‘песня, стих’, что и имплицирует русское слово «песнь», см. подробнее Приложение 1.

3.2.3.4. Изначально работает сквозной набор консонант (воз- никающий чаще всего, из какой-то русской или G/Y – слово- формы), генерируя G/R-связи и смыслы – «поэтическую речь живит блуждающий многосмысленный корень» [II, c. 209]. Эта техника параллельна рассмотренному еще О. Роненом в работе

1973 г. приему анаграммирования ключевого слова в тексте М [29, c. 244].

Пример. Набор консонант (PRSTN) в «Грифельной Оде» ге- нерирует слова «кремень» (через Feuerstein = ‘кремень’), «ста- рая песня», «перстень» и далее через весь текст.

3.2.3.5. М часто использует устойчивые ассоциативные ряды, порождаемые G/R-связями, как. стандартные ассоциативные блоки.

Примеры таких стандартных блоков:

(1) шум-пена–музыка, (2) хлеб-плоть-слово, (3) дремучий- густой-поэтический, (4) шелест-хмель, (5) глаз-стекло-стакан- рюмка, (6) кровь-цвет и т.д.

3.2.3.6. М использует скрытые G-словоформы для придания дискурсу (или усиления) эффекта разговорности, спонтанно- сти, эмоционального контакта с «собеседником», для получе- ния того, что в гештальт-психологии называют aha-effect. Этим эффектам способствует «структурная неожиданность», изо- лированность, выключенность этих слов из синтаксиса фразы, их врезание как бы в скобках в тело фразы³³. Сюда же типоло-

³³ Интересно, что приблизительно то же (использование грамматически изолированных элементов, «тенденция к диалогичности», «направленность на контакт с собеседником») говорит Л. Найдич, анализируя стиль Пауля Целана, немецко-еврейского поэта, переводившего М на немецкий и во многом себя с М отождествлявшего [6, с. 197].

гически относится направленная «макаронизация» текста для достижения определенного стилевого эффекта.

Пример. «Это есть художник Альтман…».

3.2.3.7. Скрытые G-словоформы используются М для «проза- изации» дискурса, для получения в тексте эффектов, которые он в статье «Буря и натиск» (1923) квалифицирует как свойства прозы: «Проза асимметрична <…>; настоящая проза – разно- бой, разлад, многоголосие, контрапункт; …» [II, с. 293].

3.2.4. «Германизмы» («германо-идишизмы») в текстах М – явле- ние настолько массовое, что возникает ощущение присутствия

«в голове М» некого постоянно работающего механизма, кото- рый мы назовем *германским монитором³⁴.

Германский монитор или «G-монитор» в тексте Мандель- штама – это процесс отслеживания в порождаемом тексте G/Y/R-связей и модификации на их основе уже созданного и создаваемого текста.

Этот «монитор-переводчик», линейно продвигаясь вдоль уже созданного текста, отслеживет возможные ситуации германо- русской омофонии, омонимии, паронимии, эквиконсонантизма (совпадения наборов консонант в словоформах) и т.д. и генери- рует их проекции «вперед и назад» в создаваемый текст.

Перефразируя высказывание Мандельштама про Хлебни- кова в статье «Буря и натиск»³⁵, можно было бы назвать этот процесс «идиотическим синхронным переводчиком».

Это явление, возможно, уникально³⁶ и дело здесь, похоже, не столько в использовании техники парономазии и других ре- левантных технических приемов, сколько в какой-то скрытой