26 «Культурно-цивилизационная» маркированность этого жанра в рамках

РЦ анализируется в работе «Образы детства» М. Эпштейна и Е. Юркиной. Ср.:

«…ни в одной другой национальной литературе нет жанра “аксаковской пове- сти о детстве”, нет такого ощущения родственности человека с вещами, обжи-

вых, Багровых-внуков, влюбленных в семейственные архивы с эпи- ческими домашними воспоминаниями. Повторяю – память моя не любовна, а враждебна, и работает она не над воспроизведеньем, а над отстраненьем прошлого» [II, c. 41].

– (ноябрь 1928) В мемуарах Э. Герштейн 90-х гг. фиксируется явное от- талкивание М от реалий и стереотипов РЦ (как современной, так и дореволюционной): «Я остро воспринимала не только темные пру- ды и аллеи осеннего парка с таинственно светящимися окнами быв- шего господского дома, но и беспорядочно растущие оголенные де- ревья, низкий серый горизонт, редкие домики по краям дороги. Мне хотелось, чтобы Осип Эмильевич разделял мое настроение. Но нет: слякоть, уныние, убогие здания, бесцветные физиономии встреч- ных – ОН НЕНАВИДЕЛ ВСЕ ЭТО! «Я – горожанин», – заявил он» [8, c. 11].

– (1929?) Э. Герштейн вспоминает о разговоре с М о дореволюцион- ном времени: «”Ничего, ничего я там не оставил”, страстно воскли- цал он. Он признавал только настоящее. Прошлого дня для него не существовало. Возвращаться некуда. “Завели и бросили” – вот до- словное резюме его речи о нашей современности… » [8, c. 18].

– (январь 1931) В стих. «С миром державным…» в числе прочих «чу- жих» для М атрибутов РЦ опять появляется «шуба», негативный для М символ/маркер РЦ, на этот раз в виде «бобровой митры»²⁷:

«С миром державным я был лишь ребячески связан, / Устриц боялся и на гвардейцев смотрел исподлобья – / И ни крупицей души я ему не обязан, /

Как я ни мучил себя по чужому подобью. /

С важностью глупой, насупившись, в митре бобровой / Я не стоял под языческим портиком банка, /

И над лимонной Невою под хруст сторублевый /

Мне никогда, никогда не плясала цыганка…» [I, c.168].

– (март 1931) В стих. «За гремучую доблесть грядущих веков…», сре- ди прочих сжатых и крайне негативных характеристик современ- ной РЦ, снова возникает «шуба», играющая, как и ранее, роль «про- странственной метафоры» РЦ:

тыми предками, с землей, сужденной навек – все это совершенно отсутствует в образе “буржуазного”, или “городского”, детства…» [130, с. 250].

²⁷ См. выше «меховую шапку-митру» Леонтьева в ШВ.

«…Запихай меня лучше, как шапку, в рукав, / Жаркой шубы сибирских степей…/

Чтоб не видеть ни труса, ни хлипкой грязцы, / Ни кровавых костей в колесе…» [I, c. 172].

– (1931) «Путешествие в Армению», гл. «Севан». Здесь поражает кон- траст между симпатией к армянам, людям «совершенно иной расы, которую уважаешь, которой сочувствуешь, которой вчуже гор- дишься» [II, c. 104], и явной антипатией к цивилизации их русских соседей – даже ящур от них: «… к нам пожаловал ящур, занесенный в бидонах молока с дальнего берега Зайналу, где отмалчивались в УГРЮМЫХ РУССКИХ ИЗБАХ какие-то экс-хлысты, давно пере- ставшие радеть» [II, c. 103].

– (1931) «Путешествие в Армению», гл. «Москва», о русских соседях М и их «замоскворецкой» (архетипически российской) городской цивилизации: «Рядом со мной проживали СУРОВЫЕ семьи трудя- щихся. Бог отказал этим людям в приветливости <…>. Они УГРЮ- МО сцепились в страстно-потребительскую ассоциацию <…> эти люди с СЛАВЯНСКИ ПРЕСНЫМИ И ЖЕСТОКИМИ ЛИЦАМИ

<…>. И я благодарил свое рождение за то, что я лишь СЛУЧАЙНЫЙ ГОСТЬ Замоскворечья²⁸ и в нем не проведу лучших своих лет. Ни- где и никогда я не чувствовал с такой силой АРБУЗНУЮ ПУСТОТУ РОССИИ; <…> Мне хотелось поскорее вернуться туда, где черепа людей одинаково прекрасны и в гробу, и в труде. Кругом были не дай бог какие веселенькие домики с НИЗКИМИ ДУШОНКАМИ и ТРУСЛИВО поставленными окнами. Всего лишь семьдесят лет тому назад здесь продавали крепостных девок …» [II, c.107-108].

– (1931) «Путешествие в Армению», гл. «Аштарак»: «Я испытал РА- ДОСТЬ произносить звуки, ЗАПРЕЩЕННЫЕ для РУССКИХ УСТ, тайные, отверженные и, может, даже –- на какой-то глубине постыдные»²⁹ [II, c. 127].

– (1932) «К немецкой речи». Программный текст.

²⁸ Почти по еврейской молитве: «благодарю Тебя, Господи, за то, что не соз- дал меня…» русским!

²⁹ Ср.: «Мне хочется УЙТИ из нашей речи…» (1932) и «ДВУРУШНИК я, с двойной душой» (1923).

«Себя губя, себе противореча, /

Как моль летит на огонек полночный / Мне хочется УЙТИ из нашей речи /

За все, чем я обязан ей бессрочно…» [I, c. 192].

Н. Мандельштам в своих комментариях видит в этих сти- хах «…какое-то повышенное ощущение верности, предан- ности, когда любовь к чужой поэзии ощущается как нечто запретное»³⁰. Но кроме того (и скорее всего), здесь зафиксиро- вано осознавание того, что в парадигме РЦ уход к другой куль- туре – «постыдное предательство», ср. написанное М через год:

«получишь уксусную губку ты для изменнических губ»³¹.

– (1933) <Вокруг «Разговора о Данте»>.

«…песнь XXXII “Inferno” внезапно заболевает ВАРВАРСКОЙ СЛА- ВЯНЩИНОЙ³², совершенно НЕВЫНОСИМОЙ и НЕПОТРЕБНОЙ для итальянского слуха…» [72, c. 404].

– (1935) <О Чехове>³³.

«Какая невыразительная и тусклая головоломка. Почему они³⁴ все вместе? <…>. Никакого ДЕЙСТВИЯ в его³⁵ пьесах НЕТ, а есть толь- ко соседство с вытекающими из него неприятностями. <…>. Люди живут вместе и никак не могут разъехаться. Вот и все. Выдать им билеты – например, “трем сестрам”, – и пьеса кончится. Возьми- те список действующих лиц хотя бы у Гольдони. Это виноградная гроздь с ягодами и листьями, это нечто ЖИВОЕ и ЦЕЛОЕ, что мож- но С УДОВОЛЬСТВИЕМ взять в руки <…>. [Тут ясно, что люди СОЕДИНИЛИСЬ для]…Тут мы имеем дело с цветущим соединени- ем, с ГИБКИМ и СВОБОДНЫМ сочетанием действующих сил на

³⁰ Цит. по [I, c. 525].

³¹ «Не искушай чужих наречий, но постарайся их забыть...» (1933).

³² Она же «убогая славянщина» в «Сухаревке» (1923): см. выше примечание к семантике «славянщины» в «Сухаревке».

³³ М явно считает, что текст Чехова отражает существенные черты совре- менной РЦ и «вшифровывает» в негативный дискурс о пьесах Чехова свое негативное отношение и неприятие РЦ, с ее плоской, атомизированной и мертвой (в его восприятии) статикой – в проигрышном для РЦ сравнении с западно-европейской цивилизацией в ее (наиболее симпатичной для М в этот момент) живой, цельной и объемной итальянской ипостаси.

³⁴ Действующие лица чеховской пьесы.

³⁵ Чехова.

ОДНОЙ упругой ветке. Но Чехов и упругость – понятия несовме- стимые. [Чехов калечит людей] <…> А и хорош же у нас Чехов: люди у него муравьями оборачиваются» [72, c. 414].