1.2. Оксюморонность ец.

В систему «управляющих» матриц (архетипов) еврейской цивилизации входит, кроме «интерфейсности/медиативности» (п. 1.1), нечто, что можно условно назвать «оксюморонностью» ЕЦ, т.е. психологическая, дискурсная и поведенческая установка на одновременное присутствие, соединение и взаимодействие взаимоисключающих противоположностей, на «парадоксаль- ность», на «двойничество», двойственность, «шизоидность»,

«дополнительность» в смысле Бора¹⁹ и т.п.

Мартин Бубер, который, возможно, ярче других философов осознал и эксплицировал «геном» ЕЦ, писал в работе «Беседы о еврействе»: «Это [еврейство] – ПОЛЯРНЫЙ феномен. <…> Человек переживает полноту своей действительности и воз- можностей как живую субстанцию, устремленную к двум ПО- ЛЮСАМ. <…> Но ни в одном человеке структура выбора [на

¹⁸ См. напр. [55, с. 117]. Ср. также сообщение в работе О. Беловой и В. Пет- рухина о представлении украинцев Подолии «о том, что края земли не может достигнуть ни один живой человек; это под силу только купцам-евреям» [166, с. 428]. М. Вайскопф пишет, исследуя сюжеты Гоголя, что в Янкеле, как и в про- чих еврейских персонажах «Тараса Бульбы», доминирует «традиционный тип демона-проводника и наставника» [168, с. 608]. По данным О. Беловой, для жителей Восточной Европы евреи – лучший платный канал для прохождения молитвы, обращения за помощью к Богу и т.п. Белова пишет: «Если хотели ото- мстить за злодейство, то жертвовали деньги на еврейскую школу или синагогу, надеясь, что евреи скорее Бога умолят <…> так же жители Белоруссии стре- мились избавиться от тяжелой болезни – считалось, что после пожертвования евреи упросят Бога о выздоровлении христианина» [170, с. 272].

¹⁹ «Квантово-механические» вербализации, аллюзии и метафоры в этом контексте – это не какое-то нелепое show-off, но, похоже, глубинно- обусловленная необходимость при попытке понять «странный мир» ЕЦ и, да- лее, Мандельштама. Интересно, что М это понимал. В черновых набросках к РД он заявил про Данта (и, конечно, про себя): «Дант может быть понят лишь при помощи теории квант» [72, т. 3, с. 402].

перепутье] не обнажалась столь сильно, не была столь господ- ствующей и центральной, как в еврее» [69, c. 42–44].

Ср. вполне характерное высказывание раввина 19 века Ме- нахема Менделя из Варки²⁰: «Приличествуют нам три вещи: ко- ленопреклонение – не сгибая колен, беззвучный крик и пляска без движенья».

Ср. также цитируемое Бубером высказывание польского ха- сидского рабби Бунема²¹: «есть нечто такое, чего не отыщешь нигде <…> и все же существует место, где это можно найти» [69, c. 96].

В «дискурсе ЕЦ» есть даже идиш-поговорка, описывающая вполне характерную лексико-семантическую оксюморонность (расщепленность, шизоидность) ЕЦ, когда два несовместимых смысла «мигают» в сознании, вытесняя один другой и одновре- менно «дополнительно» присутствуя: «a kluger faršteyt fun eyn vort tsvey» = ‘умный создает в своем восприятии из одного сло- ва – два’ [58, с. 17]. Многие идиш-поговорки вводят «двойные слова», двойные смыслы, обычно используя типичную идиш- игру в омофонию²².

К этому же кругу лингвистически манифестируемой «ок- сюморонности» относится постоянное присутствие в идиш- дискурсе кодирования, шифрованных калек и «семантических перевертышей». В частности, при упоминании неевреев, всего христианского общественного сектора²³ и т.п.

Подобные игры вполне традиционны для еврейских тек- стов и еврейского дискурса еще со времен Мишны, Мидраша и Талмуда. Вполне показательны примеры дискурса хасидских рабби (архетипических носителей традиции), цитируемые М. Бубером:

Польский хасидский рабби Мордехай из Несхижа в своем высказывании совершенно рутинным образом обыгрывает па-

²⁰ M. Buber, Opowisci chasydow. Poznan, 1989, цит. по [37, c. 253]

²¹ Напоминающее – не случайно, как уже было сказано – популярное изло- жение какого-то квантово-механического эффекта.

²² Это демонстрирует, например, поговорка kain is nit hevel (‘Каин – это не

Авель’ = ‘жевать, есть – это не пустяк’.

²³ Типа Y[švartse-tume] = ‘черная нечисть’ = Белая Церковь; другие случаи см. напр. в [70, c. 147]

ронимию (в идише) гебраизмов Y[xoydeš] = ‘месяц’ и Y[xodeš] =

‘новый’ [69, c. 120].

Маггид из Кожниц в своем толковании стиха Быт. 21:15 даже дважды использует игру омонимов, получая двойной смысл: ‘и бросила мальчика ПОД одним из КУСТОВ’ = ‘и бросила маль- чика РАДИ одной из БЕСЕД’ [69, c. 153].

Паронимической игрой (гебраизмов в ашкеназском про- изношении) пользуется в своем дискурсе и Ружинский рабби [69, c. 171].

Главным оксюмороном ЕЦ является, конечно, сочетание этой самой, присущей ЕЦ, оксюморонности/двойничества с ориен- тацией её же на поиск единства, см.1.4.

В. Топоров в своей работе о концепте «движения» рассма- тривает оксюморон «беспорядок vs. порядок первозданного Хаоса». Если вместо «Хаос» подставить известное выражение Осипа Мандельштама «хаос иудейский», мы получим дискурс выдающегося русского ученого об «оксюморонности» ЕЦ:

«В ходе творения Творец преодолел Хаос <…>. Тем не менее, было бы ошибкой вывести из этой полной противоположности исходного и обретенного состояний заключение об абсолютном отвержении хаотической стихии Творцом. <…> И “беспоря- док” Хаоса – его порядок, хотя и совсем непохожий на порядок космологически организованной Вселенной, <…> порядок, по- скольку в нем <…> потенция движения, “иррационального”, от- рицательно ориентированного “анти-движения”…»²⁴ [77, c.17].

1.2.1. Важным частным проявлением рассматриваемой в 1.2

«оксюморонности» еврейской ашкеназской цивилизации (и, в целом, «постбиблейской» еврейской цивилизации/культуры), является ее склонность к автопародийности, самонасмешке²⁵, а также вообще к пародийности, насмешке и смеху.

²⁴ Ср. здесь геометрическую метафору движения («анти-движения»!) по неориентируемому «листу Мёбиуса», см. Введение.

²⁵ Исследователи отмечают, что еврейские анекдоты «отличаются особой на- правленностью “внутрь” культуры», т.е. высмеивают себя, а не других [163, с. 144]. Необычную склонность евреев к смеху «над своим собственным существом» от- мечал З. Фрейд в работе «Остроумие и его отношение к бессознательному».

В «смехе», вообще, присутствует оксюморонное «выво- рачивание мира наизнанку», превращение мира в антимир, разрушение существующей культурно-цивилизационной си- стемы²⁶, «мудрая глупость». В этом смысле ашкеназский смех относится, по-видимому, к типу «средневекового смеха» по Бахтину.

Но уже в Талмуде (т. е. еще до классического европейского средневековья), в базисном тексте еврейской «постбиблейской» цивилизации, встречаются многочисленные «смеховые», коме- дийные, карнавальные ситуации. Это же явление наблюдается и в пост-талмудических мидрашах²⁷.

Исследователи отмечают КАРНАВАЛЬНОСТЬ ашкеназ- ской народной культуры и идишской литературы²⁸.

Ориентация на комизм, пародийность²⁹, смех особенно на- глядно проявляется в традиции «пуримшпилей» и, вообще, в обычаях празднования Пурима. Здесь еще дело в том, что «пу- римский фестиваль» в целом является мощным фокусом черт и архетипов еврейской «диаспоральной» цивилизации.

Эта специфическая «смеховая» ориентация вполне ярко проявилась в личности и творчестве М.

1.2.2. Ориентация ашкеназского цивилизационного архетипа на автопародийность и самонасмешку симметрично сопряга- ется с тем, что субъект поведения или дискурса сам выглядит смешным (часто неприятно смешным) в глазах окружаю- щих.

²⁶ Ср. «Он [смех] как бы возвращает миру его “изначальную” хаотичность

<…> смех нарушает и разрушает всю знаковую систему <…>. Разрушая, он строит и нечто свое: мир нарушенных отношений, мир нелепостей, логически неоправданных соотношений, мир свободы от условностей <…>. Смех делит мир надвое, создает бесконечное количество двойников, создает смеховую “тень” действительности, раскалывает эту действительность» [151, сс. 3, 45].

²⁷ См. [63, c. 130] о фарсовости в талмудических текстах («аггада – СЕРЬЕЗНО-СМЕХОВАЯ литература»), о карнавальности и комедийности Мидраша.

²⁸ См. [49, c. 219, 225].

²⁹ Пародийность, по-видимому – более поздний феномен, но, начиная с 17 в., она проявилась в «пуримном дискурсе» исключительно мощно, см. об этом: I. Davidson “The History of Purim Parody” [158, c. 330-355].

В рамках литературо-центричной «русской цивилизации» (РЦ) это, как и многое другое, проявляется и формулируется яснее всего в литературе.

Критик Д. Заславский в [24] подробно демонстрирует «обя- зательность» комических черт для образа еврея в русской ли- тературе 19 века:

«Есть что-то смешное в евреях даже тогда, когда их топят, и это смешное, как НЕОБХОДИМУЮ черту в еврейском образе, Гоголь считал нужным отметить. <…> Еврей прежде всего сме- шон. Смешны его жесты, его разговор, его одежда, манера <…> не может серьезный, печальный, вдумчивый Достоевский без улыбки смотреть на еврея, который видом похож на “цыплен- ка”, поет какой-то “смешной мотив”, во время молитвы делает “смешные жесты”» [24, с. 59-62].

Заславский приводит конкретные «типовые» для русской литературы комические черты образа еврея: «заячья торопли- вость», смешная жестикуляция, «карикатурный нос», тонкий голос, шепелявость, щуплость, похожесть на «цыпленка» или на «ощипанную птицу» и т.п.

Весь этот набор самым удивительным образом соответству- ет образу М у мемуаристов, см. в 2.2.2 цитаты из мемуаров.

Р. Спивак добавляет к анализу Заславского: «В ряде случа- ев еврей в русской литературе XIX в. выступает СУБЪЕКТОМ смеха, но, в отличие от смеха русских персонажей, смех евреев не бывает созидательным, животворящим, гармонизирующим мир. Он либо поддельный, корыстный, т.е. превращенный в свою противоположность, своего рода смех-бизнес, либо несет в себе вызов, выражает презрение к окружающим, злое чувство. На нем печать искусственности, натужности, он заключает в себе скрытую ассоциацию с дьявольским смехом, возрождая средневековую ассоциацию евреев с дьяволом» [39, с. 271].

Разумеется, эта специфическая еврейская «смехотворность» вполне ясно проявилась в гештальте М у мемуаристов и крити- ков, см. 2.2.2.

1.2.3. Еще одним важным частным проявлением «гена оксюмо- ронности» ЕЦ является встроенный в присущее ЕЦ и культи- вируемое ею Weltanschauung архетип ощущения «эфемерно-

сти» жизни, «экзистенциальной ненадежности», специфиче- ской неуверенности в бытии.

Характерные высказывания и обозначения представителей ашкеназской ЕЦ, входящие в еврейскую «языковую картину мира»: «Жизнь – узкий мостик над пропастью», Y[luftmenšn] =

‘люди воздуха, подвешенные, не прикрепленные устойчиво ни к какому занятию и вообще ни к чему’.

Эта установка ЕЦ вполне ярко (и очень рано) проявилась у М.