5.0. Основной тезис (к Главам 5 и 6).

Экзистенция М, являясь фокусом архетипов ЕЦ, несовме- стима с русской¹ цивилизацией (РЦ), примерно так же, как ЕЦ плохо совместима с РЦ. М отталкивается от РЦ, и она, в свою очередь, отторгает М, манифестируя это, прежде всего, в КРИ- ТИКЕ и, вообще, в «печатном слове»².

5.1. Отношение м к русской цивилизации/культуре.

М, по-видимому, считал себя (свое творчество) частью рус- ской культуры, но не русской цивилизации à la Spengler.

В этом контексте не является случайным отмеченное со- временниками повышенное внимание М к известной работе О. Шпенглера “Der Untergang des Abendlandes”³, в которой разви- вается идея оппозиции «культуры» и «цивилизации»⁴.

¹ Точнее, российской = Slavic-Orthodox.

² В этом тезисе есть, конечно, определенная (полемическая?) заострен- ность. Но…

³ «Закат Европы» в русском переводе 1923 г.

⁴ Например, ряд мест в РД свидетельствует о внимательном прочтении Ман- дельштамом «Заката Европы»: «Шпенглер, посвятивший Данту превосходные страницы…», «…пресловутой шпенглеровской коричневости Данта», «Этим сопоставлением я обязан Шпенглеру» и т.п. Э.Герштейн в интервью 1999 г. рас-

В «шпенглеровской» понятийной системе «литература» для М есть часть (для него очень существенная, может быть, центральная часть) «цивилизации»⁵. «Литература» противопо- ставляется «поэзии», которая принадлежит «культуре»⁶. М. Га- спаров пишет в комментариях к 12-13 гл. ЧП: «Слово литера- тура здесь – в унижающем, верленовском смысле. Ей противо- поставляется “поэзия”, произведения “без разрешения”…» [34, c. 830].

Ср. в ШВ про В. Гиппиуса, но, как обычно у М, не в меньшей степени и про него самого: «У него было звериное отношение к литературе как к единственному источнику животного тепла. Он грелся о литературу, терся о нее шерстью, рыжей щетиной волос и небритых щек. Он был Ромулом, НЕНАВИДЯЩИМ свою волчицу…» [II, c. 45].

Поэтому разрыв с РЦ влечет окончательный разрыв с «ли- тературой», и наоборот, что и фиксируется в соответствующем пассаже в ЧП, где вместо РЦ подставляется образ «шубы»⁷:

«Я срываю с себя ЛИТЕРАТУРНУЮ ШУБУ и топчу ее ногами» [II, c. 97].

Отношение же М к русской КУЛЬТУРЕ (фокусом которой для него является Пушкин) похоже на незаконную в каком-то

«общественном» смысле (и поэтому трагическую) любовь. Ах- матова в «Листках из дневника» говорит об этом: «К Пушкину у Мандельштама было небывалое, какое-то ГРОЗНОЕ отноше- ние <…>. Всякий пушкинизм⁸ ему был противен».

сказывает, как Мандельштамы заиграли (в начале 30-х?) ее экземпляр «Заката Европы», который в результате доехал с Н. Мандельштам до Твери [68, с. 711]. Она же вспоминает о разговоре с М в 1933 г.: «…мне послышался тогда в его словах отзвук философии Шпенглера, но я хорошо помню, как, читая “Закат Европы”, Осип Эмильевич раздраженно бормотал: “Немецкий профессор!”» [8, с. 46].

⁵ Тем более, «литературо-центричной» РЦ.

⁶ Ср. воспоминания О. Гильдебрандт-Арбениной (в записи Р. Тименчика

1972 г.): «У Лившица сказала О. М. фразу критика: “Все поэты жмутся к Па- стернаку”, а тот сказал [в другом месте мемуаров: «со своим обычным взвивом вскричал» – Л. Г.]: “Вся литература теперь жмется к Пастернаку”», цит. по [171, сс. 163, 285].

⁷ Цивилизационного (греющего!) символа РЦ, см. ниже.

⁸ Одна из функций современной РЦ!

Ахматова там же описывает полупрезрительную реакцию М на ее собственную пушкиноведческую статью о «Золотом петушке»: «Прямо – шахматная партия». Там же Ахматова с не- которым удивлением фиксирует подчеркнутое недоброжела- тельное равнодушие М к пушкинским царскосельским местам, к лицею, где сам М с женой жил осенью 1926 г.: «Для О.Э. ни- сколько не было интересно, что там когда-то жили и Жуковский и Карамзин. Уверена, что он нарочно, приглашая меня вместе с ними идти покупать папиросы или сахар, говорил: “Пойдем в европейскую часть города”, будто это Бахчисарай или что- то столь же экзотическое. То же подчеркнутое невнимание в строке – “Там улыбаются уланы”. В Царском сроду уланов не было…» [72, c. 17-18].

Но ведь это – «подчеркнутое невнимание» не к самому Пуш- кину, а к комплексу сакральных для РЦ топосов и концептов, от которых М вполне сознательно отталкивается, как «Ромул, ненавидящий свою волчицу».

Может быть, осознание некоей «трагической незаконно- сти» и продуцировало странности в отношении М к Пушкину (как к архетипу русской культуры), например, отмечаемую ме- муаристами явную «табуированность» упоминания Пушкина в дискурсе М. Удивительно точно передают подобный комплекс чувств слова другого русско-еврейского поэта, Александра Га- лича. Одна из баллад Галича (конец 60-х ?), с явным омерзением описывающая различные явления русско-советской цивилиза- ции, заканчивается так: «Но есть еще Черная Речка, но есть еще Черная Речка!.. – Об этом не надо, молчи…».

В культурно-цивилизационном аспекте М – это Чаадаев в поэзии, не случайно он одно время увлекался Чаадаевым, ко- торого так же отвергала русская цивилизация, так же считала чужим, высокомерным, неприятным, «нерусским»⁹, так же счи- тала сумасшедшим¹⁰, и так же не публиковала.

Но М отталкивается от русской цивилизации резче, чем Ча- адаев, и это эксплицируется в его поведении, дискурсе, в ряде

⁹ Ср. В. Розанов в письме: «…какой отвратительный рот у Чаадаева. Какое высокомерие, несносное для русского» [50, c. 215].

¹⁰ Ср., напр., в 6.3.3 высказывание В. Катаева о М.

текстов, прежде всего в прозе, где некоторые пассажи И. Шафа- ревич¹¹ не преминул бы отнести к «русофобским».

Примеры многочисленны:

– (1908) Письмо матери от 20 апреля: «Маленькая аномалия: “Тоску по родине” испытываю не о России, а о Финляндии» [II, c. 391].

– (1914) Программный «цивилизационный дискурс» в статье «Петр

Чаадаев»: «Есть великая славянская мечта о прекращении истории

<…> о всеобщем духовном разоружении, после которого наступит некоторое состояние, именуемое “миром”. <…> Мысль Чаадаева¹² – строгий перпендикуляр, восставленный к традиционному русскому мышлению. Он БЕЖАЛ, как чумы, этого БЕСФОРМЕННОГО РАЯ» [II, c. 154-155].

– (1916) Неприятие Мандельштамом РЦ, даже страх перед РЦ, очень четко проявились во время его летнего пребывания в Александров- ской Слободе у Цветаевой. Владимирщина, Александров – архе- типические РЦ-места: монашки, избы, кладбище и т.п. Для М все это странно, чуждо и даже грозит опасностью: «Но в этой темной, деревянной / И юродивой слободе / С такой монашкою туманной / Остаться – значит, быть беде».

Цветаева, «дарившая Мандельштаму Москву», пытавшаяся его «приобщить» к РЦ¹³, сама являлась в значительной степени фокусом архетипов (в частности, эротических) РЦ. Поэтому бегство М из Слободы («я – здесь больше не могу») и от Цве- таевой¹⁴ в этом контексте – это рутинно-библейская ситуация бегства «еврея» от «прекрасной мидианитянки/моавитянки/ египтянки/россиянки», бегство Иосифа от соблазняющей его

«жены Потифара».

Страхом перед окружающими его (и предлагаемыми ему) реалиями, маркерами и символами РЦ, неприятием/непри- язнью к РЦ пронизано стихотворение 1916 г. «На розваль- нях, уложенных соломой…»: «Худые мужики и злые бабы /

¹¹ Исследователь феномена «русофобии».

¹² И, конечно, самого М!

¹³ «…я то же говорила Вашему любимому поэту Мандельштаму: – “Что Ма- рина – когда Россия ?!…”». – Из письма М. Цветаевой А. Бахраху от 25.07.23; цит. по [51, т. 1, c. 429].

¹⁴ Описанное М. Цветаевой в очерке «История одного посвящения».

Переминались у ворот», «Царевича везут, немеет страшно тело…».

«Оппозиция Шпенглера» (еще до прочтения «Der Unter- gang des Abendlandes») проявляется здесь у М в явном проти- востоянии двух текстов 1916 г.: «О, этот воздух…» (восхище- ние «иностранца» «вином русской культуры»¹⁵, попытка при- общиться) и «На розвальнях…» (страх, стремление бежать, спасаться от РЦ).

– (1918) Стих.: «Все ЧУЖДО нам в столице непотребной: / Её сухая черствая земля, / И буйный торг на Сухаревке хлебной, / И страш- ный вид разбойного Кремля. / Она, дремучая, всем миром правит, / Мильонами скрипучих арб она / Качнулась в путь – и полвселенной давит / Её базаров бабья ширина. / <…> Она в торговле ХИТРАЯ лисица, / А перед князем – жалкая РАБА» [I, c. 303]¹⁶.

– (1919) Негативное отношение М к образу «офицера», одному из ключевых «позитивных» символов и архетипов РЦ¹⁷, зафиксировала Н. Мандельштам. В мемуарах 60-х гг. она вспоминает презрительно- насмешливые высказывания М на эту тему: «…я спросила в дни на- шего первого знакомства об этом¹⁸. Он [М] рассмеялся и ответил, что А.А. никогда не ошибается: только “офицерня”. Это слово озна- чало у него особый физиологический тип¹⁹» [159, c. 135]. При этом образ немецкого офицера (в стих. 1932 г.) – абсолютно позитивен, и у него даже стоит поучиться (офицерской?) чести: «Я вспоминаю немца-офицера: И за эфес его цеплялись розы…», «Поучимся ж се- рьезности и чести на Западе…» и т. д.

¹⁵ Интересно здесь, что содержательные символы русской культуры (но не цивилизации!) воспринимаются М как нечто «потаенное» и описываются соответствующим вокабуляром: «запечатанные соборы», «скрытое горенье»,

«спрятанный огонь», «вино в амфорах» и т.п. – это отмечено Л. Пановой в [142, с. 737]. Это явление следует, разумеется, сравнить с отношением М к Пушкину, о котором шла речь выше в этом параграфе.

¹⁶ См. ниже («Сухаревка», 1923) о «цивилизационной нагруженности» от- ношения М к торговле.

¹⁷ Включающему концепты «мужества», «чести», позитивную иконику и т.д.

¹⁸ О «легендарном» романе Ахматовой с Блоком.

¹⁹ Очевидно, «физиологически отталкивающий» тип. Дальше в машинописи мемуаров Н. Мандельштам следует зачеркнутый текст: «– рослые мужчины с подозрительно благородным видом и мускулами, которые потом оказываются “испуганным мясом”. И про меня тоже офицерня: “твоя офицерня”»[159, c. 218].

– (1922) «Письмо о русской поэзии». М пишет об Анненском, имея в виду, как обычно, также себя и свое отношение к РЦ: «Дух ОТКАЗА, проникающий поэзию Анненского, питается сознанием невозмож- ности трагедии в современном русском искусстве благодаря ОТ- СУТСТВИЮ СИНТЕТИЧЕСКОГО НАРОДНОГО СОЗНАНИЯ…» [II, c. 266].

– (1922) «Шуба». Шуба здесь, как и в ряде других текстов М – содер- жательный символ русской цивилизации²⁰, дискомфортный для М. Соответственно, «запах ладана» – архетипически «позитивный» аромат для РЦ («Ваши пальцы пахнут ладаном…» и т.п.), есть «не- гативный» для М аромат: «…шуба чистая, просторная, и носить бы её, даром что с чужого плеча, не могу привыкнуть, ПАХНЕТ чем-то НЕХОРОШИМ, сундуком да ЛАДАНОМ, духовным завещанием»²¹ [II, c. 272]. Известно, что неприятный (не-приемлемый) запах «но- сителей» или материальных символов данной цивилизации являет- ся одним из самых ярких маркеров чуждости и «неприемлемости» этой цивилизации для «владельца носа»²².

– (1924) ШВ, гл. «В не по чину барственной шубе». Опять «шуба» как один из символов РЦ и снова слегка насмешливая и злобная чуж- дость Мандельштама РЦ, её архетипам и её философам (Леонтьев):

«ЗЛИТСЯ литератор-разночинец в не по чину барственной шубе. Ба! <…> портрет: в меховой шапке-митре – колючий зверь, перво- священник мороза и государства. Холодно тебе, Византия? Зябнет

²⁰ Л. Видгоф пишет про образ «шубы» у М: «Шуба – символ комфорта на российском государственном морозе, знак встроенности в систему, указатель, что носитель шубы, так или иначе, “свой”» [143, с. 447].

²¹ Летом 1916 г. в Александрове М чувствует себя «неуютно» от запаха лада- на, как какой-то смешной гоголевский черт. Вот его высказывание про монаш- ку, с насмешкой цитируемое Цветаевой в ее очерке: « – А скоро она уйдет? Ведь это НЕУЮТНО, наконец. Я совершенно достоверно ощущаю запах ладана» [51, т. 3, c. 323].

²² Примеров много. Исследователи О. Белова и В. Петрухин пишут о запахе

«чужого» как об одном «из самых устойчивых стереотипов народной культу- ры – это и известные со времен Средневековья общеевропейские представле- ния о “foetor judaicus” – “еврейском зловонии” <…>, верования болгар о специ- фическом запахе, присущем туркам… » [166, с. 274]. В этом контексте писатель П. Павленко вполне точно охарактеризовал совершенно «цивилизационно чуждый» ему язык поэта О. Мандельштама: «…темен и пахнет Пастернаком» («внутренняя рецензия» для СП и НКВД, 1938, подробнее см. 6.2.).

и ЗЛИТСЯ писатель-разночинец в не по чину барственной шубе» [II, c. 44]. Ясно, что «по чину» такие шубы и такие шапки русским философам, РЦ-философам – как Константин Леонтьев с его «ви- зантизмом».

– (1923) «Сухаревка». Знаковый в «цивилизационном» аспекте текст. Дело в том, что система торговли («обмена»), ментальность торгов- ца (и отношение к ним извне) есть один из наиболее ярких элемен- тов, фокусирующих отличия данной цивилизации (и отношения к ней извне) от других цивилизаций. Поэтому высказывания М о

«русской» торговле (в сравнении с его симпатией к «кавказской» торговле в этом тексте и с его восхищением системой торговли, формирующей британскую и западноевропейскую цивилизацию²³) вполне точно показывают его неприятие РЦ:

«Я видел тифлисский майдан и черные базары Баку, разгоряченные,

лукавые, но в подвижной и страстной выразительности всегда ЧЕ- ЛОВЕЧЕСКИЕ лица грузинских, армянских и тюркских купцов, – но нигде никогда не видел ничего похожего на НИЧТОЖЕСТВО и ОДНООБРАЗИЕ ЛИЦ сухаревских торгашей. Это какая-то ПО- МЕСЬ ХОРЬКА И ЧЕЛОВЕКА, подлинно «УБОГАЯ» СЛАВЯНЩИ- НА²⁴. Словно эти ХИТРЫЕ ГЛАЗКИ, эти МАЛЕНЬКИЕ УШИ, эти ВОЛЧЬИ ЛБЫ, этот кустарный румянец на щеку ВЫДАВАЛИСЬ ИМ ВСЕМ ПОРОВНУ <…>, русские базары, как Сухаревка, особен- но ЖЕСТОКИ и ПЕЧАЛЬНЫ…» [II, c. 297–298]²⁵.

– (1924) ШВ, гл. «Комиссаржевская». Может быть, не столь резко, но вполне показательно демонстративное неприятие и «непонимание» М русских «повестей о детстве», канонического жанра литературы РЦ, современной М²⁶: «Никогда я не мог понять Толстых и Аксако-

²³ В <Литературном стиле Дарвина>: «купеческое здравомыслие, чувство инициативы, солидарности, бесстрашие».

²⁴ Под «славянщиной» М (как явствует из дальнейшего текста) понимает именно «восточных славян», т.е. прежде всего, русских – главных носителей и субъектов отвергаемой им РЦ. См. еще ниже «варварскую славянщину» в черновиках к РД (1933).

²⁵ См. к этому выше стих. «Все чуждо нам в столице непотребной…» (1918)