ности, которая вместе с тем не оказывает давления на интериорность;

это — восприимчивость, но без ее пассивности, это — отношение меж­ду свободами.

Последние строки «Третьего размышления» подводят нас к отноше­нию к бесконечности, которое, опираясь на мышление, выходит за пре­делы мышления и становится личностным отношением. Созерцание пе­реходит в восхищение, в поклонение и радость. Речь идет не о «бесконеч­ном объекте», в качестве такового все-таки доступном познанию и тема-тизации, а о Величии: «... я позволю себе здесь задержаться на созерца­нии самого Божества, по достоинству оценить его атрибуты и вглядеться в необозримую красоту этого света — насколько это допускают способ­ности моего темного разума, — дабы выразить ему свое восхищение и поклонение. Подобно тому как в одном лишь созерцании божественно­го величия мы полагаем, веруя, счастье и блаженство инобытия, точно так же в этом созерцании, пусть и гораздо менее совершенном, мы обретаем возможность величайшего наслаждения, на какое мы способны в сей жизни»⁴⁰*.

Эти строки не представляются нам ни стилистическими красотами, ни осмотрительной данью религии — они свидетельствуют о преобразова­нии идеи бесконечности, через познание, в Величие, с которым мы стал­киваемся в лице.

6. Другой и Другие

Представление лица — выражение — не раскрывает внутреннего мира, который до этого был закрыт, и не прибавляет новой области познанию или обладанию. Напротив, оно взывает ко мне, возвыша­ясь над данным, которое речь уже сделала общим для нас. То, что дается, то, что принимается, сводится к феномену, открытому, дос­тупному, влачащему существование, которое приостанавливается в условиях обладания. Представление лица, напротив, ставит меня в отношение к бытию. Существование этого бытия,несводимого к фе­номенальности, понимаемой как реальность без реальности, осуще­ствляется в безотлагательной необходимости, с какой оно требует ответа. Подобный ответ отличается от «реакции», которую вызывает данное, поскольку он не может оставаться «между нами», как это бывает в случае, когда я занимаю позицию по отношению к вещи. Все, что здесь происходит «между нами», видят все; лицо, которое смотрит, — оно выставлено на обозрение всего света, даже если я отделяюсь от мира, рассматривая собеседника как соучастника осо­бых, тайных, отношений.

Язык, как присутствие лица, не зовет к согласию с избранным су­ществом. к самодостаточному отношению типа «я — ты», когда забы­вается все вокруг; в своей открытости он отказыватся загонять лю­бовь в подполье, где он утратил бы свой смысл и эту открытость, превратившись в смех или в воркованье. Глазами другого на меня смотрит «третий» — язык есть справедливость. Все происходит не так. как если бы сначала было лицо, а .затем — бытие, которое оно

215

демонстрирует или выражает, заботясь о справедливости. Богоявлен-ность лица как лица дает начало человечности. Лицо в своей наготе говорит мне о нужде бедного и чужака; однако эта нужда и эта чуж­дость, взывающие к моей власти, адресованные мне, не отдаются этой власти в качестве данных; нацеливаясь на меня, не доверяют моим возможностям как чему-то данному; они остаются выражени­ем лица. Бедный, чужой предстает как равный мне. Равенство его в этой сущностной бедности заключается в том, что он соотносится с третьим,таким образом присутствующим при встрече, которому Другой уже служит. Онприсоединяетсяко мне. Но он присоединяет меня к себе ради служения, он повелевает мной как Господин. Эта власть касается меня только в той мере, в какой я являюсь властели­ном самого себя; это, следовательно, власть, которая велит мне по­велевать. «Ты» предстает перед«мы».Быть«мы»вовсе не означает «стать толпой» или устремиться к общей цели. Присутствие лица — бесконечность Другого — это нужда, и присутствие «третьего» (то есть всего смотрящего на нас человечества), и власть, велящая пове­левать. Вот почему в отношении с другим, или в дискурсе, не толь­ко ставится под вопрос моя свобода, звучат не только исходящий от Другого призыв к моей ответственности и речь, благодаря которой я освобождаюсь оттисков собственности, провозглашая объективный, общий для всех мир: в нем звучит также наставление, поучение, про­роческая речь. Пророческая речь — это по существу ответ на богояв-ленность лица, она вплетена в любой дискурс не в качестве дискур­са на моральные темы, а как неотъемлемый момент дискурса, порож­денного главным образом явленностью лица, поскольку последнее, в глазах, смотрящих на меня, свидетельствует о присутствии «третье­го». Любое социальное отношение производно, оно восходит к явле­нию Другого Самотождественному с помощью одного лишь выраже­ния лица, без какого бы то ни было опосредующего образа или зна­ка. Сущность общества ускользает, если мы представляем себе его наподобие рода, объединяющего схожих между собой индивидов. Разумеется, человеческий род существует как род биологический, и общая всем людям функция, которую они осуществляют в мире в целом, позволяет использовать применительно к ним общее поня­тие. Однако человеческое сообщество, создающееся с помощью язы­ка, где собеседники остаются абсолютно отделенными друг от друга, не образует родового единства. Оно заявляет о себе как родство лю­дей. То, что все люди братья, не объясняется ни их схожестью, ни общей причиной, следствием которой их можно было бы считать:

они не медали, отчеканенные в одном и том же месте. Отцовство не сводится к причинности, которой индивиды причастны таинствен­ным образом и которая столь же загадочно определяла бы явление солидарности,

Именно моя ответственность перед лицом, смотрящим на меня как на абсолютно чужого — а явленность лица совпадает с этими двумя моментами, — образует изначальный феномен братства. От­цовство — не причинность, а установление некой индивидуальнос­ти. единичности, с которой единичность отца совпадает и не совпа-

216