сутствующим содержанием. Речь идет не о «чем-то», что остается, но о самой атмосфере присутствия, которая, конечно, может впоследствии предстать как содержание, но изначально является безличным, не-суще-ствительным событием ночи и it у а.Это нечто вроде густоты пустоты, шепота молчания. Нет ничего, но есть бытие как силовое поле. Темнота и есть игра существования, которая происходила бы, даже если бы ниче­го не было. Именно для выражения этой парадоксальной ситуации мы вводим термин «П у а». Мы хотим привлечь внимание к такому бытию-густоте, атмосфере, полю — оно не идентифицируется с объектом, наде­ленным густотой или подхваченным дуновением существования, либо расположенным в силовом поле: к экзистенциальной густоте самой пус­тоты, пустоты любого бытия, или пустоты пустоты, несмотря на степень отрицания самого отрицания. Отрицание не приводит к бытию как струк­туре и организации объектов; то, что утверждается и навязывается вооб­ражаемой нами экстремальной ситуацией — к чему нас приближают ночь и трагическое — это бытие как безличное поле, поле без владельца и хо­зяина, где отрицание, уничтожение и небытие — такие же события, как утверждение, созидание и существование, но события безличные. При­сутствие отсутствия,П у а,выше противоречия: оно овладевает и повеле­вает противоречащим. В этом смысле у бытия нет двери, из которой мож­но выйти.

В современной философии идея смерти и страха смерти могла быть противопоставлена бергсоновской критике небытия. «Реализовать» мысль о небытии значит не увидеть небытие, но умереть. В качестве смер­ти и отношения к смерти отрицание бытия — нечто отличное от невоз­мутимой мысли. Но и здесь небытие мыслится независимо от Н у а,не­дооценивается универсальностьНуя; диалектический характер присут­ствия отсутствия остается незамеченным. Исходят из бытия, являюще­гося содержанием, ограниченным небытием. Небытие все еще рассмат­ривается как конец и предел бытия, как наступающий на него со всех сторон океан. Следует как раз задаться вопросом, не является ли «небы­тие», немыслимое как предел или отрицание бытия, возможным в каче­стве интервала или остановки; не является ли сознание с его способнос­тью сна, остановки,epocheместом этого небытия-интервала*.

Ипостась

1.Бессонница

Невозможность прорвать поглощающий, неизбежный анонимный ше­лест существования проявляется, в частности, в те моменты, когда сон не идет на наши призывы. Бодрствуешь, когда не за чем больше следить, несмотря на отсутствие всяких причин для бодрствования. Подавляет го­лый факт присутствия: привязан к бытию, приходится быть. Освобожда­ешься отлюбого объекта, содержания, но есть присутствие. Встающее за

Весь этот раздел, предваряемый частью нашего Введения, был с небольшими членениями опубликован в «Deiicalion I» под заголовком «//.;· о».

39

небытием присутствие — не существо,не функционирование сознания на холостом ходу, но универсальный фактбезличного наличия,объемлю­щий и вещи, и сознание.

Различие между вниманием, направленным на объекты — неважно, внутренние или внешние. — и бдительностью, тонущей в шорохе неиз­бежного бытия, заходит дальше, ^унесено фатальностью бытия. Нет больше ни снаружи, ни внутри. Бдительность полностью лишена объек­тов. Это не равнозначно тому, что она является опытом небытия; но она так же анонимна, как сама ночь. Внимание предполагает направляющую его свободу Я;бдительность бессонницы, держащая наши глаза откры­тыми, лишена субъекта. Это именно возвращение присутствия в пусто­ту, оставленную отсутствием — возвращение нечего-то,но присутствия;

это пробуждение наличияв лоне отрицания. Это несгибаемость бытия, никогда не прекращающего труд бытия; это сама его бессонница. Созна­ние мыслящего субъекта — с возможностью его потери, сна и бессозна­тельного — как раз и есть прерывание бессонницы анонимного бытия, возможность «приостановить», перестать служить щитом, укрыться в себе, уйдя из бытия; провести, подобно Пенелопе, ночь для себя, чтобы распустить вязание, за которым, бодрствуя, следила днем.II у а —игра бытия — не играется в забвении, не вклинивается в сон, подобно мечте. Само его событие состоит в невозможности — противоположной возмож­ностям — сна, расслабления, дремоты, отсутствия. Такое возвращение присутствия в отсутствие не происходит в определенные моменты, подоб­но приливу и отливу.Л у анедостает ритма, как кишащим точкам тем­ноты — перспективы. Для того, чтобы мгновение могло вторгнуться в бытие, чтобы прекратилась бессонница, подобная самой вечности бытия, необходима позиция субъекта.

Таким образом, мы вводим в безличное событие Ну ане понятие со­знания, но бодрствование, в котором сознание участвует, утверждаясь в качестве такового именно в силу одного лишь участия в нем. Сознание — часть бодрствования, то есть сознание уже прорвало бодрствование. Со­знание как раз и является убежищем от бытия, которого, обезличиваясь, мы достигаем в бессоннице; это бытие не теряется, не обманывается, не забывается — рискнем сказать, что оно полностью протрезвилось.

Бодрствование анонимно. Нет моего бодрствования в ночи, в бессон­нице; бодрствует сама ночь. Онободрствует. В этом анонимном бодрство­вании я полностью на виду у бытия, все наполняющие мою бессонницу мыслини к чемуне привязаны. У них нет опоры. Если угодно, я являюсь скорее объектом, чем субъектом анонимной мысли. Конечно, Я, по край­ней мере, узнаю на опыте, что значит быть объектом, Я все еще осознаю такое анонимное бодрствование; но осознаю в движении, уже выводящем Я из анонимности, когда пограничная ситуация безличного бодрствова­ния отражается в отливе покидающего ее сознания.

Утверждение анонимного бодрствования выходит за рамки феномена, уже предполагающего Я, и, следовательно, не поддается дескриптивной феноменологии. Описание здесь пользуется терминами, чью содержа­тельность как раз и стремится преодолеть; оно выводит на сценуперсо­нажи.тогда какНу а —это их рассеивание. Это признак метода, пригла­шающего мысль по ту сторону интуиции.

40