современником завершения своего дела. действует, не достигая земли обетованной.

Будущее, ради которого свершается деяние, должно заранее полагать­ся как безразличное к моей смерти. Деяние, отличающееся от игры и рас­чета одновременно, — это бытие-к-по-ту-сторону-моей-смерти. Терпе­ние заключается для действующего лица не в том, чтобы обмануть щед­рость, обретая время личного бессмертия.Отказаться быть свидетелем три­умфа своего творения значит одержать эту победу во временибез меня, быть направленным на этот мир без меня, на время за горизонтом моего времени. Эсхатология без надежды для себя, или освобождение от моего времени.

Бытие для времени без меня, бытие для времени после моего време­ни, для будущего по ту сторону знаменитого «бытия-к-смерти», бытие-к-после-моей-смерти — «Пусть будущее и самые отдаленные вещи ста­нут правилом всех дней настоящего» — это не банальное мышление, эк­страполирующее собственную длительность, а переход к времени Друго­го. Следует ли называть вечностью то, что делает такой переход возмож­ным? Но, быть может, возможность жертвы доводит этот переход до кон­ца, открывая небезобидный характер подобной экстраполяции: бытие-к-смерти ради бытия-к-тому-что-после-меня.

Я хотел бы определить деяние Самотождественного как необратимое движение Самотождественного к Другому греческим термином, чье пер­вое значение указывает на исполнение не только совершенно безвозмез­дного долга, но и на требование от исполнителя потери вложенных средств. Я хотел бы определить его термином «литургия». Здесь следует освободить этот термин от всякого религиозного значения, даже если в конце нашего исследования наметится — как след — некая идея Бога. С другой стороны, литургия как абсолютно терпеливое действие не явля­ется еще одним культом наряду с творениями и этикой. Это сама этика.

3. Потребность и Желание.

Литургическая ориентация Деяния происходит не из потребности. По­требность открывается миру, существующему для меня, — это есть воз­вращение к себе. Даже будучи возвышенной, как, например, потребность в абсолюте, она все еще является ностальгией, болезнью возвращения. Потребность —.это само возвращение, беспокойство Я о себе, исходная форма отождествления, названная нами эгоизмом. Это присвоение мира ради совпадения с самим собой, или счастье.

В «Песни колонн» Валери говорит о «безупречном желании». Он, не­сомненно, имеет в виду Платона, открывшего в своем анализе чистых удовольствий стремление, не обусловленное какой-либо предшествую­щей нехваткой. Я воспроизвожу этот термин — желание. Субъекту, по­вернутому к себе, характеризующемуся, согласно формулировке стоиков, opvr\или тенденцией удерживаться в своем бытии, для которого, по Хай­деггеру, «в его существовании речь идет о самом этом существовании»:

субъекту, определяющемуся, таким образом, заботой о себе. осуществля­ющему в счастьи свое «для себя самого». — мы противопоставляем Же-

313

лание Другого, испытываемое тем, кто уже удовлетворен и независим, кто уже не желает для себя. Потребность того, у кого уже нет потребностей, узнает себя в потребности в Другом, являющемся Чужим: не моим вра­гом (как у Гоббса или Гегеля), не моим дополнением, как в «Государстве» Платона, учрежденном потому, что существованию каждого индивида чего-то не хватает. Желание Другого возникает в существе, которому все­го хватает, или, точнее, оно возникает по ту сторону всего того, чего ему может недоставать или что может удовлетворять его. Такое Желание Дру­гого, являющееся самой нашей социальностью, — не просто связь с бы­тием, в которой, согласно нашим исходным формулировкам, Иное обра­щается в Тождественное.

В Желании Я стремится к Другому, подрывая суверенное отождеств­ление Я с самим собой, ностальгией по которому является потребность;

осознание потребности предшествует ей. Вместо того, чтобы дополнять и удовлетворять меня, движение к другому вовлекает меня в ситуацию, с одной стороны не касающуюся меня; она должна оставить меня равно­душным: «что я там забыл?» Но откуда это потрясение, когда я равнодуш­но прохожу под взглядом Другого? Отношение к Другому ставит меня под вопрос, освобождает, не перестает освобождать от самого себя, открывая во мне, таким образом, все новые ресурсы. Я не думал, что так богат, но я уже не имею права что-либо сохранить. Что такое Желание Другого — алкание или щедрость? Желанное не удовлетворяет моего желания, но уг­лубляет его, в какой-то степени питая меня новым голодом. Желание ока­зывается добротой. В «Преступлении и Наказании» Достоевского есть сцена, когда по поводу смотрящей на отчаявшегося Раскольникова Со­нечки Мармеладовой Достоевский говорит о «ненасытимом сострада­нии». Он не говорит «неиссякаемое сострадание». Как будто сострадание, идущее от Сонечки к Раскольникову — это не знающий насыщения го­лод, питаемый присутствием Раскольникова, увеличивающим этот голод до бесконечности.

Анализ Желания, которое нам было важно прежде всего отличить от потребности, будет уточнен при анализе Другого, на которого направле­но Желание.

Разумеется, на первый взгляд, проявление Другого происходит подоб­но любому значению. Другой присутствует в системе культуры и прояс­няется ею, как текст — контекстом. Проявление системы обеспечивает такое присутствие и такого присутствующего. Они освещены светом мира. Таким образом, понимание Другого — герменевтика и экзегеза. Другой дан в структуре целостности, которой он имманентен, выражен­ной и раскрытой, согласно выдающимся исследованиям Мерло-Понти, в нашей собственной культурной инициативе, телесном, языковом или художественном жесте.

Но богоявление Другого обладает собственной значимостью, незави­симой от полученного у мира значения. Другой приходит к нам не толь­ко из контекста, но и неопосредованно, он значим сам по себе. Его куль­турное значение, раскрывающееся и раскрывающее некоторым образом горизонтально,раскрывающееся исходя из исторического мира. к кото­рому принадлежит и который, по выражению феноменологов, открыва­ет горизонты этого мира, — такое светское значение сдвигается и опро-

314