стве иного.Она стремится кивто-номич.к той стадии, где мышление не ограничено чем-либо нередуцируемым, где, следовательно, неограничен­ное мышление было бы свободно. Итак, философия соответствует заво­еванию человеком бытия посредством истории.

Завоевание человеком бытия посредством истории — вот та формула, к которой сводятся свобода, автономия, редукция Другого к Самотожде­ственному.Последняя представляет собой не некоторую абстрактную схему, но человеческое Я. Существование Я разворачивается как отож­дествление различного. С ним случается столько событий, долгие годы старят его, а Я остается тождественным себе! Мыслящий субъект, Я сам, самость, как теперь говорят, не остается неизменным посреди изменений подобно скале, о которую бьются волны. Омываемая волнами скала про­сто неизменна. Мыслящий субъект остается тождественным себе, превра­щая различные разрозненные события в историю, то есть в свою историю. Таков исходный факт самоидентификации Я, предшествующий тожде­ственности скалы и являющийся условием этой тождественности.

Автономия или гетерономия? Выбор западной философии чаще все­го склонялся в сторону свободы и Тождественного. Не рождена ли фи­лософия на греческой почве для того, чтобы избавиться от мнения, ко­торым грозит, чревата любая тирания? Посредством мнения в душу про­никает самый незаметный и предательский яд, глубинно изменяющий ее, делающий иной. Душа, «съеденная другими», как сказал бы г-н Тест, не чувствует собственной инаковости и открывается тем самым любому на­силию. Но такое проникновение и престиж мнения предполагают мифи­ческую стадию бытия, где души участвуют друг в друге в том смысле, в каком об этом пишет Леви-Брюль. Вопреки предполагаемому мнением тревожащему и смутному участию философия возжаждала отдельных и в каком-то смысле непроницаемых душ. Идея Самотождественного, идея свободы дает, казалось бы, самую надежную гарантию такого отделения.

Таким образом складывается впечатление, что западное мышление весьма часто исключает трансцендентное, включает любое Другое в Са­мотождественное и провозглашает право автономии на философское старшинство.

2. Примат Самотождественного, или нарциссизм.

Автономия — философия, стремящаяся обеспечить свободу или идентич­ность существ — предполагает уверенность в своем праве самой свобо­ды, доказательной вне опоры на иное, любующейся собой подобно Нар­циссу. Когда в осуществляющей эту свободу философской жизни возни­кает иное, постороннее для нее понятие — несущая нас и не оправдыва­ющая наших усилий земля, возвышающее и игнорирующее нас небо, убивающие и помогающие нам силы природы, обременяющие и служа­щие нам вещи, любящие и порабощающие нас люди, — оно становится препятствием. Нужно превзойти его и интегрировать в эту жизнь. Итак, истина — именно такая победа м интеграция. Насильственность встре­чи с не-Я смягчается очевидностью. Так что осуществляемый в истинном познании контакт с внешней истиной не противостоит свободе, а соипа-

293

дает с ней. Таким образом, поиск истины становится самим дыханием свободного существа, открытого внешним реалиям, которые и защища­ют эту свободу и, одновременно, угрожают ей. Благодаря истине я объем-лю эти реалии, чьей игрушкой рискую стать.

Таким образом, свободу продвигают «я мыслю», мышление от перво­го лица, беседующая с собой душа, обретающая в качестве воспоминаний данные ей заветы. Свобода победит, когда душевный монолог станет все­общим, вберет в себя бытие в целом, вплоть до животного индивида, в котором живет мысль. Любой опыт мира — стихии и объекты — подчи­нены диалектике беседующей с собой души, входят в нее, принадлежат ей. Вещи станут идеями; в ходе экономической и политической истории, где развертывается мышление, они будут завоеваны, подчинены, поко­рены. Именно поэтому Декарт скажет, что душа могла бы быть источни­ком идей, относящихся к внешним вещам, и давать отчет о реальном.

Итак, сущность истины состоит не в гетерогенной связи с неизвест­ным Богом, но в уже известном, которое следует обнаружить или свобод­но изобрести самому; в него вливается все неизвестное. Она сущностно противоположна божественному откровению. Философия — это атеизм или, скорее, иррелигия, отрицание божественного откровения, вклады­вающего в нас истину. Таков урок Сократа, оставляющего за учителем лишь применение маевтики: любое введенное в душу знание уже содер­жалось в ней. Тождественность Я — чудесная автаркия Я — естественное русло такого преобразования Другого в То же самое. Воспользуемся нео­логизмом Гуссерля: любая философия — это эгология. И когда Декарт различит волевое согласие в самой разумной истине, он не только объяс­нит возможность ошибки, но утвердит разум в качестве Я,а истину — как зависящую от свободного и тем самым независимого и оправданного движения.

Подобное отождествление требует опосредования. Отсюда вторая чер­та философии Тождественного: она обращается к Нейтральному. Чтобы понять не-Я, следует найти доступ через сущность, абстрактную сущ­ность, которая есть и которой нет. Здесь растворяется инаковостьдруго­го. Вместо того, чтобы оставаться в неприступной крепости своей особо-сти, вместо того, чтобы противостоять, постороннее существо становит­ся темой и объектом. Оно уже подпадает под понятие или растворяется в отношениях. Оно попадает в сетьаприорныхидей, которой я ловлю его. Познать, значит обнаружить в противостоящем индивиде, в этом раня­щем камне, взметнувшейся ввысь сосне, львином рыке то. благодаря чему он является не этим индивидом, посторонним, но тем, посредством чего он, уже предавая себя, открывает путь свободе воли, трепещущей в лю­бой достоверности, постигается и осмысливается, становится понятием. Познание состоит в постижении индивида, единственно существующе­го не в качестве его особости, которая в счет не идет, а в его всеобщнос­ти, которая только и известна науке.

С этого начинается любая власть. Капитуляция внешних вещей в силу их всеобщности перед человеческой свободой не означает всего лишь их безобидное понимание, но и овладение, обладание ими, их приручение. Лишь в обладании Я завершает отождествление различною. Владеть — значит, разумеется, поддерживать реальность другого, которым облада-

294

ют, но именно приостанавливая его независимость. В цивилизации, от­раженной философией Тождественного, свобода осуществляется как бо­гатство. Редуцирующий другого разум является присвоением и властью.

Но если вещи не противятся хитростям мышления и подтверждают философию Тождественного, никогда не ставя под вопрос свободу Я, то как обстоит дело с людьми? Сдаются ли они мне, подобно вещам? Не ставят ли они под вопрос мою свободу?

Прежде всего, они могут погубить ее, противопоставляя ей больше, чем силу — свои свободы. Они ведут войну. Война — не просто противо­стояние сил. Быть может, война определяется как соотношение, в кото­ром принимается во внимание не только сила; имеет значение также и непредвиденное в свободе — ловкость, смелость или изобретательность. Но свобода воли на войне может потерпеть поражение, не ставя себя при этом под сомнение, не отрекаясь от своего права и не отказываясь от ре­ванша. Свобода ставится Другим под вопрос и оказывается необоснован­ной лишь когда знает о своей необоснованности. Знание о своей непра­воте не добавляется к спонтанному свободному сознанию, присутствую­щему перед собой и, кроме того,знающему о своей вине. Возникает но­вая ситуация. Изменяется способ присутствия сознания перед собой. Позиции рушатся. Выражаясь совершенно формально, Тождественное теряет свой приоритет перед иным, оно — уже не принцип, оно не мо­жет спокойно опираться на себя. Мы попытаемся уточнить эти форму­лировки. Но если Тождественное не может спокойно опираться на себя, философия уже не является нерасторжимо связанной с предприятием, включающим все Другое в Тождественное. '

Мы вскоре вернемся к этому. Пока же уточним, что, по нашему мне­нию, философия Хайдеггера, пользующаяся сегодня необычайным успе­хом, полностью сохраняет такое превосходство Тождественного над Дру­гим. Когда он намечает путь доступа через Бытие к каждой реальной осо­бенности — Бытие, являющееся не частным существом либо родом, объе­диняющим все частные лица, но некоторым образом самим актом бытия, выражаемым глаголом быть,а не существительным (как г-н де Веланс, мы пишем Быть с заглавногоБ), —он ведет нас к особенности через Ней­тральное, проясняющее мышление, управляющее им и делающее его по­нятным. Видя человека, скорее находящегося во власти свободы, чем овладевшего ею, он ставит над человеком нейтральное, проясняющее свободу, не ставя ее под вопрос: таким образом, он не разрушает целое течение западной философии, а подводит ему итог.

Dasein,поставленное Хайдеггером на место души, сознания. Я. сохра­няет структуру Тождественного. Независимость — автаркия — приходи­ла в платоновскую душу (и все ее подделки) со своей родины, из мира Идей, сродни которому была, согласно «Федону»: следовательно, в этом мире она не могла встретить ничего истинно постороннего. Душу этой души формировал разум, способность оставаться тождественным себе, пребывая над изменениями становления. Хайдеггер оспаривает подобное господствующее положение человека, но оставляетDasein,как смертное. и Тождественном. Возможность неантизации входит в составDasein.под­держивая таким обраюм его самость. Это ничто — смерть, то есть моя смерть, моя возможность (невозможности), моя власть. Никто не может

295

заменить меня в смерти. Высший момент решения — одинокий и лич­ностный.

Конечно, свобода человека зависит у Хайдеггера от света Бытия и, сле­довательно, не кажется принципом. Но так было в классическом идеализ­ме, где своеволие считалось низшей формой свободы, а подлинная сво­бода подчинялась универсальному разуму. У Хайдеггера свобода послуш­на, но послушание выпускает ее на волю, не ставя под вопрос, не выяв­ляя ее необоснованности. Бытие, соответствующее независимости и иной природе реалий, равноценно фосфоресценции, свету. Оно превращает­ся в интеллигибельность. «Тайна», присущая этой «темной ясности» — форма такого превращения. Независимость переходит в сияние. «Бытие и время», первый и основной труд Хайдеггера, быть может, доказывает лишь один тезис: Бытие неотделимо от понимания Бытия, Бытие взыва­ет к субъективности. Но Бытие — несущее. Это Нейтральное, управля­ющее мыслями и существами, укрепляющее волю, а не посрамляющее ее. Сознание своей конечности приходит к человеку не от идеи бесконечно­го, то есть не предстает как несовершенство, не соотносится с Благом, не считается злом. Философия Хайдеггера как раз и является апогеем мыш­ления, в котором конечное не соотносится с бесконечным²(продолжая некоторые тенденции кантовской философии: разделение способности суждения и разума, различные темы трансцендентальной диалектики), где любая нехватка — лишь слабость, а любая ошибка по отношению к себе — результат долгой традиции героической гордыни, господства и жестокости.

Онтология Хайдеггера подчиняет связь с Другим отношению с Нейт­ральным, каковым является Бытие, и тем самым продолжает прославлять волю к власти, чью легитимность может пошатнуть, а спокойную совесть смутить только Другой. Когда Хайдеггер указывает на забвение Бытия, скрытого освещаемыми им различными реалиями, забвение, в котором повинна идущая от Сократа философия; когда Хайдеггер сожалеет об ориентации рассудка на технику, он поддерживает более бесчеловечный, чем машинность, силовой режим, имеющий, быть может, иной источник. (Возможно, национал-социализм происходит не из механистической ре-ификации людей, но основывается на крестьянских корнях и феодальном поклонении порабощенных людей управляющим ими господам и влас­тителям.) Речь идет о существовании, принимающем себя как естествен­ное, для которого место под солнцем, почва, свое местоположение —ори­ентиры всех значений. Речь идет о языческомсуществовать.Бытие рас­полагает строителей и земледельцев в знакомом пейзаже, на родной зем­ле. Анонимное, нейтральное, оно нравственно безразлично управляет как бы героической свободой, не знающей чувства вины по отношению к Другому.

Действительно, родная земля определяет всю западную цивилизацию собственности, эксплуатации, политической тирании и войны. Хайдег­гер не оспаривает до-техническое право собственности, осуществляюще­еся именно в укорененности восприятия, которое, впрочем, никто не описал столь гениально, как он. Восприятие, при котором в конце кон­цов утверждается самое абстрактное геометрическое пространство; но та­кое восприятие не имеет места во псей бесконечности математического

296