00000977

Колгота на линейке: стадионные пять квадратов заполнены народом, старые товарищи — добрые братья, единственная от душина в этом будущем море разочарования. И рядом, у турникета, как другой мир, толпа родителей, провожающих потомство в очередной неблизкий путь.

Первый звонок; носатый старшеклассник насадил на шею, как на крючок, мелкую пустоглазую первоклассницу, бежит, как конь, вдоль строя цепенеющих умов; так когда-то императора возили перед выступающими на смерть войсками. Колобродная суетность у забора, довыясняются летние счеты, чей -то подбитый глаз подсветил разгорающийся праздник.

—Дорогие наши! — звучит в ушах простонародное обращение завуча. — Вот мы и снова вместе!

«Да, докатились». Эти слова каждый год повторяются, как неосвященная молитва.

—Сегодня прекрасный солнечный день! — льется в мегафон. — Все вы такие нарядные и красивые!

«Это уже явный цинизм», — думаю я, вглядываясь в непротрезвевшую рожу бывшего хулигана, а теперь отличника, временами забывающего о своем степенном статусе.

—Этот праздник не только ваш, но и наш, — мусолится первобытный текст, — сколько прекрасных часов нас ждет, сколько открытий и приключений встретится вам в этом учеб - ном году!

«Это точно», — размышляю я, впечатывая в песок ногу моего старого врага. Его тихий вой — истинная музыка для мо их ушей.

Мимо торжественно шествуют первоклассники. «Контрабандисты! — уносится мысль. — Идут свободу на

знания менять».

Концовка церемонии безрадостна, как и ее начало...

—А теперь все на урок!

«Наконец-то! Кончился этот ширпотреб. Хоть в классе вдохнешь свободы. Первые уроки — что подгузники, их сменить бы поскорей, а то на целый год развоняются».

Мчусь, покрываясь, как чешуей, радостью, в школу...

Теперь уж я старый, пишу об этом с высоты высшеобразовательного полета. За половинкой сентября — двадцать два, воз-

3 8 2

раст школьных запредельных мечтаний. Я уже защитился и, вз яв

âзубы диплом, занял сторожевую стойку.

Àза окном — первый класс идет в школу, невинные толпы ряднятся по стадиону... Выйду, посмотрю на эту круговерть го - лов. Не верится, что я уже здесь не с ними, по ту сторону возрастных баррикад. Вернусь — квартира сера, унылая книг а играет страницами... И хочется лезть на отвесную стену. Господи! Почему нельзя вернуть все назад... В этой стройной толпе с неясными целями, не запудрившей себе мозги будущей жизнью, пройти по пяти рисованным квадратам и оглянуться на себя — стоящего у турникета, бодрого и подтянутого, но уже безумн о старого в душе...

Ì ó õ à

Утро радостно раскрывало опухшие глаза. Лукавый луч давно глядел в окна квартиры, елозил по всклокоченным подушкам и бессмысленным во сне лицам людей.

Справа, выпростав из-под одеяла широкую руку, спал, подрагивая животом, муж. Его лицо несостоявшегося алкоголика , явно жалеющее о недонесенном в свое время стаканчике, был о во власти счастливой безмятежности сна; шепелявый ужас ре - альности ждал его потом, в сладостный момент пробуждения. Рядом похрюкивала добрая и красивая в спящем состоянии же на. Через коридор, едва видная за пестрым одеялом, спала милая в своей изнеженности дочь. И только сын уже проснулся и хмурым взглядом шалопая-пятиклассника оглядывал сонные окр естности.

Окна этой мирной квартиры выходили на рынок; их плотно обтягивала коричневая сетка, призванная беречь покой хоз яев от ночной атаки комариных агрессоров. Но в ней — по чьему-то ле нивому недосмотру — неприглядно зияла маленькая круглая ды рка. Через нее в комнату, спасаясь от грядущего дневного жара, влетела голодная муха. Победоносно жужжа, она дважды облетела ком нату и села на приглянувшийся своей нейтральностью телевизор .

После многоголосого вокзала тишь неведомого места покорила молодую муху. Посучив всеми имеющимися в наличии но-

3 8 3

гами, она вдруг заметила движение, и ее лапки напряглись в ожидании подлого нападения.

Автором испуганного движения был муж, тщетно искавший у кровати тапочки. Так и не найдя их, он, еще не оставив сонных грез, пошел в туалет.

Жена, не открывая глаз, пыталась думать:

«На завтрак будет каша, — размышляла она, чеша под одеялом ногу, — дети пообедают в школе, а муж на работе», — и почувствовала облегчение, решив проблему; но спать уже не хотелось.

Дети послесонно чихали. Дочка, сжав ротик, всматривалась

âизогнутость обоев. То из черного силуэта возникал клоун , то овчарка, а однажды даже мелькнул гиппопотам. Сын капризно царствовал на кровати, орал: «Чаю!» — и радостно вслушивалс я

âотголоски крика.

Муж уныло чистил зубы. Дочка вошла в ванную:

—Папа, мне умыться надо! Жена кричала из спальни:

—Петя, деньги остались?

Муж выпростал изо рта щетку, ответил: «Нет» — и поперхнулся.

—Папа, я в школу опоздаю! — настойчиво твердила дочь. Покончив с гигиеной, муж прошел в спальню.

—Деньги же у тебя были! — удивленно-озлобленно сказал он.

—Здрасьте! — жена подбоченилась. — Я вчера только сто рублей на рынке оставила, и так каждый день.

—А что же ты у меня тогда спрашиваешь? — завелся муж.

—А что ты на меня орешь? — жена взбелела зрачками.

—Да потому что дура ты, — повернулся к дверям супруг. Сын уже протяжно взвывал, и проходящий мимо отец ряв-

êíóë:

—Да заткнешься ты или нет? Дочь выскочила из ванной:

—Где моя зубная паста? — и запрыгала в слезливой ярости.

—Не знаю, — резанула мать, нервными дергаными ногами надевая случайно найденные тапочки.

Муха, шелестя крыльями, судорожно искала выход из этого крика. Она не боялась трудностей. Просто не хотела жить в таком крикливом аду.

3 8 4

Á î ð î ä à â ê à

Разогнув ладонь, с тихим пристрастием Григорий рассматривал мятые углы пальцев, синеватые грани вен, вспоровшие кожу мозоли. Линия судьбы, говорливая в цыганских устах, бы ла длинная и теряющая последние истоки где-то у запястья. Пря мо в середине этой линии, скукоженная, как недозрелый гриб, всплыла бородавка.

«К чему она здесь? — думал Григорий, разнуздывая непослушный ботинок. — Ведь, кажется, руки каждый день мою. Как же эта зараза сумела угнездиться? И где? На руке, словно я последний бездельник».

Григорий был майором Российской армии, видевшим тусклые пески афгана и блестящие клинки чеченских гор. А пото му ему было обидно, что такая малость — капля, жалкий прыщ — отравляет сознание.

Какое-то время ему казалось, что бородавка непременно окажется заразной. И он стал поменьше жать руки людям из чисто гуманных, человеческих побуждений. Но, как всегда, не - вежественное общество не оценило этот благой порыв. Незап ятнанная до этого репутация майора стала обрастать мелкими подозрениями, цепучими, как африканские лианы. Офицерам показалось странным, что их давний товарищ с явной неохотой и неблаговидной паузой жмет дружески протянутую руку, с оскорбительной нерешительностью на лице. А когда дело чуть не дошло до служебного скандала — Григорий непростительно з а- тянул пожатие начальствующей генеральской руки (поступо к сродни измене родине) — несчастный майор решил отказатьс я от этих опасных для карьеры экспериментов и плюнуть желто й слюной прокаженного на неблагодарное человечество.

И вот боевой офицер, встававший в рукопашную атаку со священными словами напутствия на губах; руководивший зач и- стками в кипящих вооруженной нечистью чеченских селах; им евший правительственные награды и общавшийся с пьяным Ельциным, теперь, после всех этих героических испытаний, тряс ется, как школьник над презервативом, над собственной бород авкой. Больше всего тревожило то, что эта мерзость вскочила н а линии судьбы.

3 8 5

—Что бы это значило? — думал Григорий, лежа ночью

âбессонной затхлости кровати. — Может, испытания? — он ощупал рукой теплую снулость прыща. — Или болезнь? А может, гроб?

Рядом мирно спала жена.

—Ей все нипочем, — подумал Григорий, измотанный бессонницей, оголившей нервы, как провода с током. — И не желает узнать, все ли у мужа хорошо, не стонет ли у него, родимо - го, душа в жаркие русские ночи...

Наутро, измятый думами, Григорий пошел к врачу. Но кожник не сказал ничего вразумительного. Более того, своим ле безящим голосом, поокиваниями и охами он заранее внушил сто й- кое неверие в будущий диагноз, и майор слушал вердикт впол у- ха и не поверил ни одному предложению.

Следующим целителем, который мог облегчить нравственное страдание мученика, был прославленный молвой местный знахарь, престарелый дед Кузьма. Но его не оказалось дома, и Григорий три часа ждал появления старика. И наконец знаме нитый гонитель болезни явился. У него был обыкновенный вид русского старца — таких много в деревнях, они веками, из поколения в поколение, лечат детей по всей округе и живут в гармонии с природой. У них всегда длинная, окладистая седа я борода — по ней их можно узнать в любом многолюдном и говорливом месте. Наш герой тоже узнал старца по бороде — массивной, сбористой, древнерусской, она первая показалас ь из «Мерседеса». Следом вышли два молодых ученика-телохранит е- ля, еще несколько смиренных отроков вылезли из следовавше го сзади «БМВ». Майор прогостил у Кузьмы недолго. Старик уста л с дороги — ездил исцелять слегка занемогшего (пуля конкур ента в легком) главаря местной мафиозной группировки. Но, вой - дя в положение защитника отечества, решил все-таки дать не - большую консультацию, по прейскуранту народных примет ст о- ившую тысячу долларов. Но Григорий, сославшись на нерегул ярность воинской зарплаты, предпочел отказаться.

«Судя по линии — а эта мерзость где-то на сорока годах окопалась — скоро ждать незваные вести», — в таких жгучих раздумьях Григорий шел по невнятно веселящейся улице. Ка- кой-то праздник сверкал ярким пузом воздушных шаров.

3 8 6

Èвот, когда майор грустными шагами мерил бесчувственный асфальт, к нему подскочила, вся в цветастой мохнатости неразборчивого платья, цыганка.

—Милой! У тебя грусть на душе, сразу вижу! Ой, дай погадаю, позолоти ручку! Все печали пройдут!

Майор в нерешительности остановился. Последняя из гадавших ему цыганок вытянула, пользуясь курсантской любознательностью юного Григория, десять рублей, да еще и обругал а потом. Поэтому офицер решил действовать осторожно.

—Сбрешешь ведь, стерва, — сощурив глаз, сказал он.

—Да что ты, милой! Все расскажу, всю правду! Горечь твою сразу вижу!

ÈГригорий не выдержал — с внутренней дрожью протянул руку с проклятой бородавкой.

Цыганка схватила руку, как голодный крокодил неосторожно пьющую газель. Слова лились нескончаемо-мутным потоком .

—Ой, какая у тебя линия судьбы! Вот тут... — но вдруг цыганка споткнулась, вгляделась в руку. — Ай-ай, прямо на су дьбе! — и что-то крикнула толпе цыганок, голосившей неподалек у.

—Сейчас Глафира подойдет, она все знает. Старковатая цыганка, хромая, подошла. Что-то они отстрекотали на своем наречии.

—Ребенок у жены будет! — наконец сказала Глафира и заковыляла прочь. Григорий вернулся домой с ясным полумес я- цем улыбки.

—Готовься, мать, скоро рожать будешь! — крикнул он копошащейся на кухне жене. Та вышла, обтирая руки полотенцем .

—Опять? Троих мало, еще не вся шея в мозолях? Майор расхохотался, и на неудержимой волне смеха рассказал все о мучениях последних дней. Понимающая жена ласково обняла м ужа.

—Какие же вы, мужики, глупые. Вот поедем на дачу. И без всякой мистики помажем бородавку чистотелом. Она сама и о т- падет.

Женская мудрость, как всегда, восторжествовала. Через три недели под жгучим соком цветущего чистотела бородавка со шла.

Майор удивлялся — его долготерпимая жена оказалась такой умницей! А жена долго смеялась над полудетскими хиром антическими увлечениями Григория, столь нелепыми в наш науч - ный век.

А потом родила сына.

3 8 7

Буква «Зэ»

На холмистой местности помойки, по колено утонув в адском чреве недоеденного арбуза, стоял мужик и грязными пут а- ными пальцами срывал крышку с пластиковой голубоватой бу - тылки.

— А!!! — прорычал он. — Опять «А»! Где же «Зэ»?

Его ищущий взгляд поработил окрестности. Мерным движением выволоча ногу из арбуза, он побрел, по пузо утопая в разной гнуси, к следующей бутылке.

— «Эн»! Это проклятие какое-то! Где «Зэ»?

Через пять минут, осквернив невинный воздух потоками невменяемого мата, мужик пришел в себя. По-крабьи выползши из обвала мусора, он сделал попытку отряхнуться, но это был а напрасная трата времени. После русских помоек отряхиваться бесполезно.

В окрестностях было пусто. Из ближнего дома визжал музыкальный центр, чья-то кошка лизоблюдствовала возле рест о- ранной кухни.

Тяжеловесной рысью добежав до ближайшего подъезда, бутылкоискатель воровато огляделся. Старушка, закутанная в платок, ковыляла через улицу. Пацан ковырял в носу с выражение м космического удовольствия на лице, взгромоздясь с ногами на скамейку.

Мужик осторожной поступью прокрался под балконами и нырнул в самый невзрачный подъезд, над которым грачиным клювом висел фонарь.

—Ну, Люба, — говорил он, растираясь полотенцем, — не поверишь... все помойки города облазил, а нет этой буквы «Зэ », хоть помирай.

Жена сидела возле стола, на котором стояла бутылка свежеоткрытой воды, и ее глаза светились выжигающим разум счасть ем.

—Выиграли! — закричала она и кинулась в объятия полуживого после горячей ванны супруга.

На ее ладони тенисто голубела пробка с буквой «Зэ». Пружинисто, как молодая газель, подминая под себя ноги,

бежал мужик в магазин. Золотые горы песка встречались ему , блестящие алмазы полуденных окон освещали путь.

3 8 8

сладкой, чем некоторые руководители судеб любят невзнача й поиграть.

Юность он встретил за баранкой. Грузовик тяжелой тушей волновался в его руках, сигарет было много и ветер непрере каемо свеж.

Когда же взрослость стала требовать элементов жизни, несовместимых с прямотой объезженной дороги, у Семена Гаври - лыча, а тогда Семки, уже давно завелись в душе деньги и похрустывали чьей-то кожей сапоги.

Тогда же он и женился, можно сказать, по интеллектуальности, на Урсуле, красивой той весной учительнице. Через дв е недели уже понял, что не ту рыбу поймал.

— Глубина не та, — решил.

Но в ее обществе еще два года барахтался и даже двух ребятишек на обмелевший берег вытащил.

Семен тогда уже в гараже процветал. Гайки с болтами сравнивал. Там и приглянулась ему Ника, что зарплаты по кармана м раскладывала.

Долго он без циничных претензий на нее смотрел. А однажды из-под машины за ключом потянулся — вот она, Ника, стоит.

—А ваш болт к моей гайке подошел бы, — сказала она с наивной с виду улыбкой.

Тут задумался Семен. Отношения с женой давно утратили всякую мотивацию, временами переходя к периодам незакрашенной злости.

Сидит он, например, на кухне и ложечкой по дну стакана свербит. Заходит она, волосы в бигуди зажаты, глаза какие-то хмурые.

—Ты еще не сдох? — спрашивает. Семен галантно подни-

мается:

—Только после вас, — и улыбается милой ненавидящей улыбкой.

В общем, житье с нею стало напоминать немиролюбивое разрешение конфликта.

Поэтому Ника, с ее наивной бесстыжестью во взгляде, встревожила его уже отвыкшую от женской ласки душу. Женил - ся он и на ней.

Долго жизнь не тревожила Старкова. Дела его текли в мол- чаливой размеренности. Все получалось, за что бы ни брался .

3 9 0