00000977

Грузовик дали полусписанный — он его за две недели новее заводского сделал. Ни разу ничего в поездке не случало сь. Другие шофера — те уже язык матом обтерли, а он его только дома, когда щи больно горячи были, шепотком кидал.

В общем, на лучшем из возможных счетов находился. А тут перестройка откуда-то выползать стала, и чем-то нехорошим от нее потянуло, но Семен подолгу вздыхать не привык. Организ о- вали с другим шофером Николаем Круподеровым кооператив. Коля был ученый, иностранный язык откуда-то знал и вообще слыл интеллигентом.

Перевозками грузов занялись. Первое время тяжелость была ,

èнемалая. А потом втянулись, заказами обрастать начали, га раж свой приватизировали. Хозяевами стали.

Èвот они с Колькой приодетые, иномарки под окном блестят, телефончики карманные позванивают.

Но друзьями требовать не стали. Семен, точнее, не стал. Колька из своего «Мерседеса» прямо в подъезд захаживал, а от окружающего мира очками укрывался. А вот Старков засиживался со старыми приятелями, вспоминал коммунистические времена.

Особенную, сочувственную жалость вызывал их бывший начальник, Петр Карпович. Склонив заседевшую голову, он го - ворил голосом, познавшим истинную грусть:

— Советский Союз не умер, — и, хлюпнув слезами, завершал, — его залечили. И вдруг вскидывался:

— А кто?! Эти демократы хреновы. Недомерки разные, в жизнь встрять как следует не сумевшие, наплодили всякого, —

èударялся в несвойственный ему в былые времена мат.

Семен, получивший от новой жизни неоспоримые блага, молчал.

А Петр Карпович вновь взлетал со стула:

— Предатели! На пик кризиса рассчитывали? Так мы на нем и живем! — и плакал непонятными для Семена, застаревшими от обиды слезами.

Èкакая-то муторность вползала в душу. А вскоре компания

óних своя сложилась, из местных преуспевающих дельцов со - ставленная. Чужие были эти люди для Семена. Чувствовал он, подлянку кидают в разговор без зазрения ума и совести. А Ст ар-

3 9 1

ков темнить не любил. Они все с институтской скамеечки сос ко- чили, да прямо в кон попали. Радуются, а чему?

Он им однажды мозоли свои, трудом утвержденные, показал. Они даже удивились. Сами-то такого не видели. А его стал и «пролетарием» звать.

В общем, влез Семен в эту жизнь, как наивная лошадь в болото.

Èдо того втянулся, что уже и собственную мерзость заме- чать перестал. С людьми начал на повышенном оре разговари вать.

Âмагазинах непотребными суммами раскидываться начал. И в оспринимать каждую любезность судьбы как нечто к его, Старк о- ва, жизни прилагающееся.

А делами заниматься бросил. В качестве молчаливого партнера пребывал. Только деньги приезжал забирать.

Колька всем заправлять начал. Но половина дохода, по договору, Семенова.

Èнадоумил как-то Круподеров Старкова поехать племянницу из института забрать. Отроду не слыхал Старков о Коль киной племяннице. Но поехал.

— Вот она! — засветился зубами, как передними фарами, Круподеров. Навстречу вышла девица, дневная длительность мышления которой явно не превышала получаса.

— Отличница, наверное? — попытался начать разговор Семен.

— Отличники — золотой фонд глупости! — ощерилась девица когда-то белыми зубами.

Звали ее Джема.

Колька отвез их к себе на квартиру, сам достал бутылку и будто бы по делу ушел.

Что было потом Семен помнил плохо. Про жизнь они чтото там болтали. Одна ее фраза запомнилась:

— Каждый живет своей жизнью, — говорила она, подрагивая бровями, — даже червяк в выгребной яме, прячась от лучей солнца. Проснулся он уже в милиции. И Колька подернутым суровцем тоном говорил:

— Подпиши вот здесь — и все. Домой пойдешь.

Старков подписал. Хотя и знал, что этим обрекает себя на бедность. А дома жены не было. С Колькой укатила.

3 9 2

— Я ее еще тогда, в гараже, приглядел. А она к тебе, к дураку, прицепилась, — и Колька выбросил из души старую обиду.

ÀСтарков начал новую, незнакомую ему жизнь. Безработное ожидание затянулось. А тут еще грусть глодала обессил евшую душу, и он начал жизнь обычного постсоветского алкоголика .

И сейчас он плетется, собирая бутылочки, пребывающие в мусорной пустоте, чтобы вечером вновь впасть в алкогольны й обморок, который в последние годы заменяет ему сон.

Àсегодня утром глянул на руки — и не увидел мозолей. Давно уж ничего тяжелее бутылки не поднимал. И от этого как - то муторно на душе стало, и даже не хотелось поднимать так привлекательно выглядывающую из-под куста опорожненную чьим-то счастливым ртом бутылку.

Ñó ì à ñ ø å ä ø è é

Óнас в городе появился сумасшедший. Значит, жизнь пошла на лад. Сколько тут было разной нечисти — хироманты, гадальщики, колдуны, маги, приворожцы,• а сумасшедшего ни одного не было. Доброго, по которому и город можно узнать.

И вот он есть — небритый, поношенный, похожий на недоучившегося инженера в период межполучных бедствий. Спо - койное лицо, укромные черты — честный труженик на стрежне рабочей недели, вот только походка дерганная, рваная, слов но он затвор автомата в теле при каждом шаге передергивает.

Первый раз я его встретил напротив Дома офицеров. На площади нас было трое — я, он и памятник Ленина. Я шел, весь во власти центробежной силы суеты, по каким-то скучно-быто - вым делам, с фанерно-стойким выражением лица и шуршливым пакетом в руках.

Из мышиной норы метрополитена крикливо вылезали студенты, спешившие выспаться на лекции, какие-то туманные мысли клубились в моей голове и незамеченным остался этот невысокий человек с неприметным овалом лица, дерганным ма р- шем шагавший навстречу.

И я, не справившись с перламутровым блеском какой-то, бесспорно, гениальной мысли, случайно поднял на него глаз а.

3 9 3

Этот взгляд холодил кровь. Я видел, как нефтяной вышкой сту - чат в его голове мысли; как разрывается небесная оболочка мозга от тысячи идей, выпирающих своими уродливыми формами; как ум его, вырастивший всю эту безумную башню гениальног о и неземного, молит первого встречного, хрипя кровяной пен ой: СПАСИ МЕНЯ!!!

Одно мгновение взгляда — и как скальпелем по душе... Он обработал меня глазами, как заботливый дачник отравой спа и- вает колорадского жука. И, проходя мимо, бросил фразу — нелепое творение своего неземного гения:

— Только без евреев!

И ушел вниз по проспекту Ленина.

* * *

Потом я его часто видел — из окна троллейбуса, несущего свое толстое тело с непереваренным содержимым различных профессий, из маршрутки, из компании друзей.

Иногда вид сумасшедшего был затхлый, неуютный. Это настроение передавалось, словно вирус — город казался низме н- ным, уставшим считать свои грехи. Бивуачный запах скорой з имы задерживал в сознании лишь мерзкие картины слякотного бо лота, Нового года без снега и нечеловеческой суеты на гололе де.

Но когда сумасшедший был аккуратен, как свежеспиленная елка, и его дерганная походка делалась еще энергичнее — тогда мир невольно расцветал, даря мелкие мгновения счаст ья.

Иногда праздно обитающие на остановке люди пытались заговорить с этим неутомимым путником. Кидали какие-то ко л- кости, въедливости, в беспричинном азарте стремясь узнать : каково быть сумасшедшим? Напрасные хлопоты! Мозг сумасшедшего не справился с обилием идей — их были миллиарды. А у вопрошающих редко когда десяток мыслей обживался в объем и- стом черепе.

Сумасшедший никому не отвечал. Говорил только сам — когда хотел и сколько хотел.

И — шел. Куда-то вниз по проспекту Ленина.

3 9 4

—Я тут, — сказал чиновник. Все молчали.

—Ребята, это же я, — затрепетав взглядом, он смотрел на Таисию Павловну, которую знал еще пухленькой первокурсни - цей. Но она отворотила острое очконосое лицо.

—Орест... — бормочет чиновник, но Орест только глубоко

èтаинственно вздыхает.

—Садитесь, гражданин.

Этот металлический голос издал Алексей Поликарпович. Голос его мобилизует у человека чувство собственной униж енности и способствует всякому подавлению воли.

Такой голос возможен только в результате многолетних тре - нировок и исчерпывающей практики, чиновник сам владеет им

ñизощренностью истинного мастера.

—Но я же свой, — уже растерянно говорит он, и ноги шагают не к привычному, с выученными скрипами стулу, а к бесприютному в своей одинокости, прижавшемуся возле всесильного чиновничьего стола стульчику.

Безвольно сев, чиновник сразу же попал под отработанный, профессиональный, доходящий до последнего разветвле - ния человеческих нервов взгляд Алексея Поликарповича.

—Что вам угодно? — Алексей Поликарпович выжевал слова с редкой четкостью.

—У меня крыша течет, — уронил чиновник, — третий год. Затопы каждую неделю, а зимой вообще чуть степлеет — у нас парниковый эффект прямо в квартире.

Алексей Поликарпович с видом молодого следователя выровнял бумаги, грустно огляделся и нескромно зевнул.

—Ну и чем мы можем помочь? — спросил он.

—Вы починить второй год обещаете, — исподлобным, злым взглядом чиновник въелся глазами в лицо Алексея Поликарп о- вича. Алексей Поликарпович откинулся в кресле.

—Ничем не могу помочь, — ответил он с тоном искреннего безразличия.

—Таисия, вы бы могли?.. — вдруг, отчаявшись, вопрошает чиновник.

—Я вас не слышу, — оглушает она жутким переулочным

тоном.

Чиновник почувствовал, что твердь его разума раскаивается в собственном бессилии.

3 9 6

Бессмысленный охват гнева сковывает тело, но рваные руки не слушаются. И тогда чиновник захохотал. Страстно. Так хох очут до смерти. И смерть пришла. В виде пробуждения.

Он поднялся. Маленькая подушечка на диване сползла, комната отдыха тепла и вольготна. Чиновник с затаенным ужасо м открывает дверь в свою контору.

Таисия Павловна пьет кофе и добродушно улыбается ему. Павловной она стала раньше, чем он загрузился тяжеловесны м отчеством, с гордостью подумал чиновник. Орест, шевеля губ а- ми, заснул прямо на стуле. Алексей Поликарпович тормошит взглядом беззащитного старичка.

Чиновник опустился на знакомый своими скрипами стул и вытер холодную вялость пота со лба.

— Слава Создателю... Всего лишь кошмар. И вновь ушел в обыденное счастье работы.

Баловень ума

Семен Точилин имел пытливый ум. Он даже конверты вскрывал творчески — двумя движениями и с характерным при ч- мокиванием.

На работе его ценили. Областная администрация страстно нуждалась в людях, уполномоченных высшей духовной деятел ь- ностью. В их присутствии даже глупость казалась сотканной из недоразумения.

Часто вставал вопрос: «Откуда у Семена такой глубокий духовный запас?» И всегда блистал ответ: «Бессоннице, мол, я благодарен. Она, родимая, на верную дорожку повернула. А то бы и сейчас блукал в потемках, как не нужная хозяину овца».

При гостях ответ был тот же. Жена при этом многозначи- тельно улыбалась, показывая, что далеко не все секреты рас - крывает ее обласканный славой муженек и она тоже приложил а к этому какую-то интеллектуальную часть тела. Удивление б ыло безграничным.

—И что же, ты совсем не спишь? — допытывался дотошливый родственник.

—Нет, — ронял голос Семен, — и прекрасно себя чувствую. Знаете, свежесть какая-то...

3 9 7

—Íó à вы-то, Марья Федоровна, признайтесь, приложили

êэтому руку? — пытал брат мужа, с детства не веривший в умственные способности Семена. И жена вновь многозначите льно улыбалась. Вечер закончился, как обычно, и настала не мен ее обычная ночь.

—Ум у тебя в детских штанишках ходит, — муж щеголял перед женой изяществом слова, — ты хоть бы сказала чего.

Но делал он это мысленно, не желая нарушать то благостное настроение, которое остается от посещения милых зав идующих родственников. Наконец легли спать.

Первые элементы мысли возникали у Семена ближе к полуночи. Он уже ждал их, для удобства возвысив подушки. Лицо его было хмуро и как будто встревожено.

—В чем смысл бытия? — начал с вершины он и тут же опустил мысль ближе к грешной кровати:

—И вообще, чем человек от животного отличается?

—Совесть у людей есть, — сказал какой-то голос внутри, — а у животных нету. Повезло им.

—Но везение — штука порядочная, — переместил мысль Семен, — оно кого попало не выберет, — он вспомнил о своей карьере, — значит, совесть нужна для чего-то большего? — он заворочался, зайдя в тупик умственной работы, и решил отдо х- нуть от мыслительного процесса.

Поглядел в окно. Ночь спала и требовала того же от других. Время тянулось как недокормленный караван.

—Пора уж спать, — буркнул Семен, но решил еще подумать. Судьба его была как-будто на исходе, но хотелось чего-то

непредвиденного, а потому вдвойне желанного.

Этим чем-то могла быть любовь, вышел Семен на свою ежедневную тему. Но, испытав на себе все ее прелести, не хот е- лось влезать в это приятно пахнущее, но все же болото.

Однако на всякий случай памятью оглянул имеющийся в распоряжении контингент.

—Валька Объедкова? — начал он со своего отдела, занимавшегося собиранием обращений граждан, — нет, уж слишком слабый она раздражитель.

—Наташа Несговорова? Ничего, но только все время очками помахивает, доказывает чего-то. Мне еще вдолдонит какую - нибудь чушь. А я все-таки завотделом, сам знаю.

3 9 8

—Люда Редкозубова? Она как темное решетчатое окно. Пугает с первого взгляда.

Семен перевернулся на другой бок и перешел к другому отделу.

—Стеша Недоросткова? — он усмехнулся, — коротка очень..

—Гуля Файзиева? О, это цветок. Только брат у нее таджик, такая морда... Еще подумает чего-нибудь не то... Наших приемов не знает.

Бабы в жизни Семена всегда возникали как шум в потолке. Тем они и остались. Теперь он вспоминал о своих любовных похождениях. Как молодой человек, нашедший старенькую кни - жечку и пораженный глупостью главного героя.

Героем был он сам и все время шел по какому-то короткому коридору, конец которого рисовался все ближе и ближе.

С женщинами Семен общался чисто механически. Просто шел за ней — и все. А дома стол накрыт, жена сюсюкает: «Семенушка, дорогой...»

Благодать, решил Семен. Но однако неужели влюбиться не в кого? И опять воспроизвел подкрашенные воображением силу эты.

—Ната Выскребенцева? Все время испуганная, всю жизнь как по лестнице сбегает, колодезная, в общем.

—Вера Скусоносенко? Лукавая больно. Раздраконит она меня .

—Зоя Погибко? — он вдруг подпрыгнул.

—Îé-îé, — завопил Семен, — никак разум у меня эмигрировал. Она ж сифиличка. Не приведи Господи, — и кинулся к образам.

—Господи помилуй, Господи помилуй, — молился Точилин. В последний раз задумчиво глянув на икону, Семен отошел. «Угодит же язык когда-нибудь дьяволу», — подумал.

Собственно говоря, особой набожностью он никогда не от-

личался, но с перестройкой сформулировал себе смотрящие в новые времена принципы, и любил повторять: «Я рэкетнул сво ю коммунистическую сущность».

К третьему часу ночи лицо Семена представляло из себя лишенную обычных человеческих эмоций переднюю часть голов ы.

Но он уже не мог спать. На него напала та игривость деятельности, после первого разбуженного сна, которую иногда называют лунатизмом.

3 9 9

Захотелось чего-то яркого. Единственным человеком, подспудным в этом деле, была жена, но она спала в другой комнате, спасаясь от Семенова безудержного храпа, который врем енами сменял уставшую бессонницу.

—Пойду-ка я ее поцелую, — подумал Точилин и пошел. Но Марья Федоровна не восприняла его ласкового порыва.

—Пошел прочь, — просто сказала она и снова завьючилась одеялом.

«Насколько же эта баба обнаглеет?» — думал Семен, выходя. «Насколько сможет, настолько и обнаглеет», — понял он,

аккуратно закрывая дверь.

«Но что же делать?» — вновь встал вопрос, когда Точилин вернулся к собственной кровати.

Сон был в какой-то далекой экспедиции и никак не хотел возвращаться.

—Заткнитесь чуть-чуть, — сказал Семен навязчивым мыслям, но те уже вцепились в него, как репейники в хвост собак и.

Со времени последнего чиновничьего счастья прошло уже столько времени, что Точилин уже забыл, чего же он такого хорошего совершил. Но зато он помнил, как сам глава админис - трации заставлял язык формулировать непослушные выраже ния искренней властолюбивой благодарности.

—Молодец, Семен, — говорил губернатор тогда, целуя летящую к нему, подрагивающую от оказанной чести щеку. Завид у- ха тогда была страшная. Семену даже дорогу в туалет уступа ли.

—Иди, — говорили, — да не простудись.

** *

Èтут Семен заснул. Заря еще купалась в Волге, а жена уже властно потягивалась, предчувствуя новый день. Точилин вы б- рел из спальни к завтраку. Доедал последний бутерброд, уже летя по лестнице.

Толстый сторож тоже оканчивал свой завтрак, степенно сидя в каморке. Семен пролетел мимо, шебурша незавязанным и шнурками.

4 0 0