Глава XXV. Ницше

Ницше (1844—1900) справедливо считал себя последователем Шопенгауэра, но он

выше Шопенгауэра во многих отношениях, особенно потому, что его у чение

последовательно и непротиворечиво. Шопенгау эровская восточная этика самоотречения не

гармонировала с его метафизикой всемогу щества воли. У Ницше же воля первична не только

в плане метафизическом, но и в этическом. Ницше, хотя он и был профессором, – философ

скорей литерату рного склада, чем академического. Он не изобрел никаких новых

специальных теорий в онтологии и эпистемологии; наибольшее значение имеет прежде всего

его этика, а также его острая историческая критика. Я почти полностью ограничусь

рассмотрением этики и критики религии, так как именно эти аспекты его тру дов сделали его

влиятельным.

Жизнь Ницше был проста. Отец его был протестантским пастором, и Ницше полу чил

очень религиозное воспитание. Он у чился в у ниверситете на классическом и

филологическом отделениях настолько блестяще, что в 1869 году , еще до полу чения

степени, ему предложили быть профессором филологии в Базеле; это место он принял. Он

никогда не обладал хорошим здоровьем и после периодических отпу сков по болезни был

выну жден в 1879 году уйти в отставку. После этого Ницше жил в Швейцарии и Италии. В

1888 году он сошел с у ма и в таком состоянии пребывал до самой смерти. Ницше страстно

любил Вагнера, но поссорился с ним после написания оперы«Парсифаль» , которая

показалась Ницше слишком христианской и слишком полной самоотречения. После ссоры

он жестоко р у гал Вагнера и даже дошел до того, что обвинил Вагнера в том, что он еврей.

Однако общее мировоззрение Ницше оставалось очень схожим с мировоззрением Вагнера,

которое было отражено в его му зыкальном цикле«Кольцо Нибелунгов». Сверхчеловек

Ницше во всем сильно напоминает Зигфрида, за исключением того, что он знает греческий

язык. Это может показаться странным, но это – не моя вина.

Осознанно Ницше не был романтиком; действительно, он часто резко критику ет

романтиков. Осознанно его мировоззрение было эллинским, но без орфической компоненты.

Его восхищают досократики, за исключением Пифагора. Он питает склонность к Гераклиту .

Великоду шный человек Аристотеля очень похож на« благородного человека» Ницше, но в

основном Ницше у тверждает, что греческие философы, начиная с Сократа и далее, были

ниже своих предшественников. Ницше не может простить Сократу его плебейского

происхождения, называет его « roturier» и обвиняет в разложении знатной афинской

молодежи с помощью демократических моральных принципов. Особенно он осуждает

Платона за склонность к назиданиям. Однако ясно, что ему не очень хочется осуждать

Платона, и, чтобы извинить его, Ницше предполагает, что Платон, вероятно, был

неискренним и проповедовал добродетель только как средство у держания низших классов в

Бертран Рассел: История западной философии 500

повиновении. Он назвал его однажды«великим Калиостро». Ницше нравятся Демокрит и

Эпикур, но его приверженность к последнему кажется нелогичной, если только ее не

интерпретировать как в действительности восхищение Лу крецием.

Как и следует ожидать, Ницше был низкого мнения о Канте, которого называл

«моральным фанатиком аlа Ру ссо».

Несмотря на то, что Ницше критику ет романтиков, его мировоззрение многим обязано

им: это аристократический анархизм байроновского типа, и никто не у дивится, у знав, что

Ницше восхищался Байроном. Ницше пытался соединить два рода ценностей, которые

нелегко гармонир у ют между собой: с одной стороны, ему нравятся безжалостность, война,

аристократическая гордость; с др у гой стороны, он любит философию, литерату ру,

искусство, особенно му зыку . Исторически эти ценности сосуществовали в эпоху

Возрождения; папа Юлий II, завоевавший Болонью и использовавший талант

Микеланджело, может служить примером человека, которого Ницше желал бы видеть во

главе правительства. Естественно сравнить Ницше с Макиавелли, несмотря на важные

различия между этими двумя людьми. Различия эти состоят в том, что Макиавелли был

человеком действия, его мнения формировались в тесном контакте с делами общества и шли

в ногу с веком; он не был ни педантичным, ни систематичным, и его философия политики не

образу ет непротиворечивого целого. Ницше, напротив, был профессором, в сущности

книжником, философом, находящимся в сознательной оппозиции к доминир у ющим

политическим и этическим течениям своего времени. Однако сходство их глу бже.

Философия политики Ницше аналогична философии политики, изложенной в книге« Князь»

(но не в«Размышлениях»), хотя она разработана и применена более широко. У обоих – и у

Ницше, и у Макиавелли – этика нацелена на власть и носит у мышленно антихристианский

характер, причем антихристианский характер у Ницше выст у пает более выпу кло. Наполеон

был для Ницше тем же, чем Чезаре Борджа для Макиавелли: великим человеком,

побежденным мелкими противниками.

Критика религии и философии у Ницше полностью находится под властью этических

мотивов. Он восхищается некоторыми качествами, которые, как он верил(может быть, и

правильно), возможны только у аристократического меньшинства; большинство, по его

мнению, должно быть средством для возвышения меньшинства, большинство нельзя

рассматривать как имеющее какие-то независимые притязания на счастье или благополу чие.

Обычно Ницше называет простых людей«недоделанными и неполноценными» (bungled and

botched) и не возражает против того, чтобы они страдали, если это необходимо для создания

великого человека. Так, вся важность периода 1789—1815 годов су ммирована в Наполеоне.

Наполеона сделала возможным именно революция – вот в чем ее оправдание. Нам следует

желать анархического крушения всей нашей цивилизации, если его резу льтатом было бы

такое вознаграждение. Наполеон сделал возможным национализм, – вот в чем извинение

последнего. Почти все возвышенные надежды XIX века, пишет Ницше, обязаны своим

возникновением Наполеону.

Ницше очень любит говорить парадоксами, желая шокировать рядового читателя. Он

делает это, у потребляя слова«добро» и«зло» в обычных им значениях, а потом заявляет, что

предпочитает зло добру. В своей книге« По ту сторону добра и зла» он на самом деле

стремится изменить понятия читателей о добре и зле, но при этом старается, за исключением

отдельных моментов, представить дело так, бу дто он восхваляет зло и порицает добро.

Например, он говорит, что ошибочно считать своим долгом добиваться победы добра и

исчезновения зла, это чисто английский взгляд, он типичен для« этого болвана Джона

Стюарта Милля» – человека, к которому Ницше питал особенно злобное отвращение. Он

писал о нем:« Я ненавижу вульгарность этого человека, когда он говорит:„Что правильно

для одного человека, то правильно и для другого”. –„Не делай другому того, чего ты не

хочешь, чтобы сделали тебе”

390

. Основываясь на этих принципах, охотно установили бы все

390

Мне помнится, что кто-то предвосхитил Милля в этом афоризме.

Бертран Рассел: История западной философии 501

человеческие отношения на взаимных услугах , так что каждое действие являлось бы платой

наличными за что-то, сделанное для нас. Эта гипотеза низка до последней степени. Здесь

принимается не требующим доказательства, что имеется некоторый род равенства ценности

моих и твоих действий»

391

.

Истинная добродетель, в противоположность обычной, не для всех, она должна

оставаться свойством лишь аристократического меньшинства. Она ни выгодна, ни

благоразу мна; она отделяет ее обладателя от др у гих людей; она враждебна порядку и

причиняет вред тем, кто стоит ниже. Высшим людям необходимо воевать с массами и

сопротивляться демократическим тенденциям века, так как во всех направлениях

посредственные люди объединяются, чтобы захватить господство.«Все, что изнеживает, что

смягчает и что выводит„народ” или„женщину” вперед, действу ет в пользу всеобщего

избирательного права, то есть господства„низших” людей». Совратителем был Ру ссо,

который сделал женщину интересной, затем явилась Гарриет Бичер-Стоу со своими рабами,

затем социалисты с их защитой рабочих и бедных. Против всего этого надо бороться.

Этика Ницше не является этикой самооправдания ни в каком обычном смысле этого

слова. Он верит в спартанскую дисциплину и в способность терпеть, так же как и причинять

боль ради важной цели. Он ставит силу воли выше всего.«Я оцениваю силу воли, – говорит

он, – по количеству сопротивления, которое она может оказать, по количеству боли и пыток,

которые она может вынести, и знаю, как обратить ее к ее собственной выгоде. Я не у казываю

на зло и боль существования пальцем у кора, но, напротив, я питаю надежду, что жизнь

может однажды стать еще более злой и еще более полной страданий, чем когда-либо». Он

рассматривал сострадание как слабость, с которой надо бороться:« Задача в том, чтобы

достичь той ог ромной энергии величия , которая сможет создать человека бу дущего

посредством дисциплины, а также посредством у ничтожения миллионов„недоделанных и

неполноценных” и которая сможет все же устоять и не погибнуть при виде страданий, тем

самым создаваемых, подобных которым никогда не видели раньше». С ликованием пророчит

он эру великих войн; интересно, был бы он счастлив, если бы дожил до осу ществления

своего пророчества.

Однако он вовсе не почитатель государства, он далек от этого. Он страстный

индивиду алист и верит в героя. Несчастье целой нации, говорит он, значит меньше, чем

страдания великой личности:« Все невзгоды этих маленьких людей, взятые вместе, не

суммируются в целом иначе как в чувствах могучих людей» .

Ницше не националист, он не проявляет излишнего восхищения Германией. Ему ну жна

интернациональная правящая раса, которая должна бу дет господствовать на земле –«новая

широкая аристократия, основанная на наиболее су ровой самодисциплине, в которой воля

философов-властителей и художников-тиранов бу дет запечатлена на тысячи лет».

Не является он и антисемитом, хотя и ду мает, что в Германии имеется столько евреев,

сколько она может ассимилировать, и не следу ет допускать их дальнейшего притока. Он не

любит Новый завет, но о Ветхом говорит с большим восхищением. Отдавая справедливость

Ницше, надо подчеркну ть, что многие современные теории, имеющие определенную связь с

его общими этическими воззрениями, противоположны его ясно выраженным взглядам.

Заслуживают внимания два приложения его этики: во-первых, отвращение к

женщинам, во-вторых, его жестокая критика христианства.

Он никогда не у стает яростно поносить женщин. В своей псевдопророческой книге

«Так говорил Зарату стра» он пишет, что женщины еще не способны к дружбе: они все еще

кошки и птицы или, в лу чшем слу чае, коровы.«Мужчина должен воспитываться для войны,

женщина – для отдохновения воина. Все остальное – вздор» . Это отдохновение воина

должно быть довольно-таки своеобразным, если с у дить по наиболее выразительному

391

Во всех цитатах Ницше выделенные места принадлежат ему.

Бертран Рассел: История западной философии 502

афоризму Ницше на этот счет:«Ты идешь к женщине? Не забу дь плетку!»

Он не всегда столь свиреп, хотя и всегда одинаково презрителен. В«Воле к власти» он

пишет:«Мы находим у довольствие в женщине, как в более изящном, более тонком и

эфирном создании. Какое у довольствие встретить создание, у которого в голове только

танцы, чепуха и наряды! Женщины всегда были наслаждением для всякой сильной и

глубокой мужской ду ши» . Однако даже эти привлекательные свойства можно обнар у жить в

женщинах только до тех пор, пока их держат в повиновении му жественные му жчины; как

только женщины достигнут какой-то независимости, они становятся невыносимы.«У

женщин так много оснований для стыда; в женщине скрыто столько педантизма,

поверхностности, повадок классной наставницы, мелкой самонадеянности, распу щенности и

нескромности… Все это лу чше всего сдерживалось и подавлялось до сих пор страхом

перед мужчиной». Так пишет он в«По ту сторону добра и зла» и добавляет, что женщину

надо рассматривать как собственность, следуя примеру жителей Востока. Все его поношения

женщин предлагаются как самоочевидные истины; они не подкреплены ни свидетельством

истории, ни его собственным опытом знания женщин, который почти полностью

ограничивался его сестрой.

Ницше возражает против христианства, потому что оно принимает, как он выражается,

« рабскую мораль». Интересно проследить резкое различие между его аргу ментами и

аргу ментами францу зских философов, предшественников революции. Они считают, что

догмы христианства ложны, что христианство у чит покорности тому, что представляется

волей Бога, тогда как у важающее себя человеческое су щество не должно склоняться ни

перед какой высшей властью, что христианские церкви стали союзником тиранов и

помогают врагам демократии отрицать свободу и продолжать у гнетать бедноту . Ницше не

заинтересован в метафизической истинности ни христианства, ни любой др у гой религии;

бу ду чи у бежден, что никакая религия в действительности не истинна, он су дит обо всех

религиях только по их социальным следствиям. Он согласен с францу зскими философами в

их протесте против подчинения предполагаемой божьей воле, но он заменяет ее волей

земных«ху дожников-тиранов» . Покорность хороша(для всех, кроме этих сверхчеловеков),

но не покорность христианскому Богу . А что касается союза христианских церквей с

тиранами и врагами демократии, то, говорит он, это прямо противоположно истине.

Согласно ему, Францу зская революция и социализм, в сущности, по духу своему

тождественны христианству . Все это он отрицает и все по той же причине: он не желает

рассматривать всех людей как равных ни в каком отношении.

Бу ддизм и христианство, говорит он, одинаково являются« нигилистическими»

религиями в том смысле, что они отрицают исходное различие ценности между одним и

др у гим человеком, но бу ддизм все же вызывает меньше возражений. Христианство –

дегенеративно, полно разлагающихся элементов; его движущая сила – это бу нт

«недоделанных и неполноценных». Этот бу нт начали евреи, его занесли в христианство

«святые эпилептики», вроде св. Павла, лишенного всякой честности.«Новый завет – это

евангелие полностью подлых разновидностей человека». Христианство – самая фатальная и

соблазнительная ложь из всех когда-либо существовавших. Никто из выдающихся людей

никогда не был подобен христианскому идеалу, взять хотя бы героев«Жизнеописаний»

Плутарха. Христианство должно быть осуждено за отрицание ценности«гордости, пафоса

расстояния, великой ответственности, бьющей через край жизнерадостности, прекрасной

звероподобности, инстинктов войны и завоевания, обожествления страсти, мести, гнева,

чувственности, риска и знания» . Все эти вещи хороши, и все их христианство объявляет

плохими, – так у тверждает Ницше.

Христианство, доказывает он, стремится смирить человеческое сердце, но это ошибка.

В диком звере есть нечто великолепное, что он теряет, бу дучи укрощен. Престу пники, с

которыми общался Достоевский, были лу чше его, так как обладали большим

само у важением. Ницше вну шает отвращение, покаяние и иску пление, которое он называет

«fo lie circulaire» . Нам тру дно освободиться от такого способа мышления о поведении

Бертран Рассел: История западной философии 503

человека:«Мы – наследники вивисекции сознания и самораспятия двух тысячелетий» .

Приведу весьма красноречивый отрывок о Паскале, заслу живающий, чтобы его

процитировали, так как он лу чше всего показывает отрицательное отношение Ницше к

христианству:«Из-за чего мы боремся с христианством? Из-за того, что оно стремится

разру шить сильных, разбить их дух, использовать мину ты у сталости и слабости, превратить

их гордую у веренность в беспокойство и тревогу ; из-за того, что оно знает, как отравлять

благороднейшие инстинкты и заражать их болезнью, пока их сила, их воля к власти не

обернется против них, до тех пор пока сильные не погибнут из-за чрезмерного

самопрезрения и принесения себя в жертву , – отвратительный способ гибели, наиболее

знаменитым примером которого является Паскаль».

На месте христианского святого Ницше желает видеть того, кого он называет

« благородным» человеком, но не в качестве представителя всех, а как правящего

аристократа.« Благородный» человек способен на жестокость и при слу чае на то, что

вульгарно рассматривается как престу пление. Он обладает чувством долга только по

отношению к равным себе. Он покровительству ет художникам и поэтам и всем, кто владеет

каким-либо мастерством, но делает это как су щество более высокого порядка, чем те,

которые лишь у меют что-нибу дь делать. На примере воинов он нау чился связывать смерть с

интересами, ради которых он борется, жертвовать многим и относиться к делу достаточно

серьезно, чтобы не щадить людей, придерживаться неу молимой дисциплины и позволять

себе в войне насилие и коварство. Он сознает ту роль, которую жестокость играет в

аристократическом превосходстве:«Почти все, что мы называем„высшей культ у рой”,

основано на одухотворении и интенсификации жестокости ».«Благородный» человек есть,

в сущности, воплощение воли к власти.

Что мы должны ду мать об у чении Ницше? Насколько оно истинно? Является ли оно в

какой-то степени полезным? Есть ли в нем что-нибу дь объективное или это просто фантазия

больного о власти?

Нельзя отрицать, что Ницше оказал огромное влияние, но не на

философов-специалистов, а на людей литературы и искусства. Надо также признать, что его

пророчества о бу ду щем до сих пор оказываются более правильными, чем предсказания

либералов и социалистов. Если Ницше – просто симптом болезни, то, должно быть, эта

болезнь очень широко распространена в современном мире. Тем не менее в нем много

такого, что надо отвергну ть просто как манию величия. Говоря о Спинозе, он пишет:

«Сколько личной робости и у язвимости выдает этот маскарад больного затворника!» То же

самое можно сказать и о нем самом, но с меньшим колебанием, ибо он не поколебался

сказать так о Спинозе. Ясно, что в своих снах наяву он был воином, а не профессором, все

люди, которыми он восхищался, были военными. Его мнение о женщинах, как у каждого

му жчины, есть объективизация того чу вства, которое он к ним испытывал, а это, очевидно,

было чу вство страха.«Не забудь плетку!» – но 9 женщин из 10 вырвали бы у него эту плетку ,

и он это знал, поэтому он держался подальше от женщин и тешил свое раненое тщеславие

злыми замечаниями.

Он осуждает христианскую любовь потому , что считает ее резу льтатом страха: я

боюсь, что мой сосед обидит меня, поэтому я уверяю его, что люблю его. Если бы я был

сильнее и храбрее, я бы открыто показывал свое презрение к нему, которое я, конечно,

чувствую. Ясно, что Ницше не мог себе представить, чтобы человек искренне чу вствовал

любовь ко всему человечеству, потому что он сам испытывал ко всему ненависть и страх,

которые был выну жден скрывать под маской надменного безразличия. Его«благородный»

человек, которым был он сам в своих мечтах, полностью лишен сострадания, безжалостен,

хитер, зол, занят лишь своей собственной властью. Король Лир на пороге безу мия говорил:

…еще не знаю сам,

Чем отомщу, но это бу дет нечто,

Ужаснее всего, что видел свет.

Бертран Рассел: История западной философии 504

Вот в нескольких словах вся философия Ницше.

Ницше никогда не приходило в голову , что стремление к власти, которым он одаряет

своего сверхчеловека, само порождено страхом. Те, кто не боится своих соседей, не видят

необходимости властвовать над ними. Люди, победившие страх, не имеют неистовой

способности неронов –«ху дожников-тиранов» Ницше – искать наслаждения в му зыке и

резне, в то время как их сердца полны страха перед неизбежным дворцовым переворотом. Я

не стану отрицать, что частично в результате распространения у чения Ницше реальный мир

стал очень похож на его кошмар, только кошмар от этого не делается менее отвратительным.

Следует признать, что имеется определенный тип христианской этики, к которому

осуждающая критика Ницше может быть применена справедливо. Паскаль и Достоевский,

которых он сам приводит в качестве примера, – оба имеют что-то жалкое в своей

добродетели. Паскаль принес в жертву своему Богу великолепный математический ум, тем

самым приписывая Богу жестокость, которая является космическим расширением

болезненных душевных мук самого Паскаля. Достоевский не желал иметь ничего общего с

«личной гордостью» ; он согрешил бы, чтобы покаяться и испытать наслаждение исповеди. Я

не стану обсу ждать вопрос, насколько в таких помрачениях ума следует обвинять

христианство, но я согласен с Ницше, считая прострацию Достоевского презренной. Я

должен согласиться и с тем, что прямота и гордость и даже некоторое само у тверждение

являются элементами самого лучшего характера. Нельзя восхищаться добродетелью, в

основе которой лежит страх.

Есть два вида святых: святой от природы и святой из боязни. Святой от природы

искренне и непосредственно любит человечество, он делает добро потому, что это дает ему

счастье. Святой из боязни, наоборот, подобен человеку , который не вор у ет, потому что

боится полиции, и который был бы злым, если бы его не сдерживали мысли об адском

пламени или о мести соседей. Ницше мог представить себе только второй тип святого: он

настолько полон страха и ненависти, что искренняя любовь к людям кажется ему

невозможной. Он никогда не представлял себе человека, который, обладая всем бесстрашием

и у прямой гордостью сверхчеловека, тем не менее не причиняет страданий, потому что у

него нет такого желания. Может ли прийти кому-нибу дь в голову , что Линкольн посту пал

так, как он посту пал, из-за страха перед адскими му ками? И все-таки для Ницше Линкольн –

жалок, Наполеон – велик.

Остается рассмотреть главн ую этическую проблему, которую поставил Ницше, а

именно: должна ли этика быть аристократической или она в определенном отношении равно

применима ко всем людям. Вопрос этот, в том виде, в каком я его только что поставил, не

имеет ясного смысла, и очевидно, что наш первый шаг – попытаться сделать предмет

обсуждения более определенным.

Сначала мы должны попытаться отличить аристократическую этику от

аристократической политической теории . Приверженец бентамовского принципа

наибольшего счастья для наибольшего числа людей исходит из демократической этики,

однако он может ду мать, что общее счастье бу дет лу чше всего обеспечено

аристократической формой правления. Но позиция Ницше не такова. Он считает, что счастье

простого народа не является частью добра как такового. Все, что хорошо или плохо само по

себе, существует только для аристократического меньшинства; что происходит с

остальными, не имеет значения.

Следующий вопрос: как можно определить высшее меньшинство? На практике им

обычно бывает раса завоевателей или наследственная аристократия, а люди, относящиеся к

аристократии, обычно, по крайней мере в теории, бывают потомками расы завоевателей. Я

ду маю, Ницше согласился бы с этим определением.«Никакая мораль невозможна без

хорошего происхождения», – говорит он нам. Он считает, что благородная каста сначала

всегда бывает варварской, но что каждым своим возвышением человек обязан

аристократическому обществу .

Бертран Рассел: История западной философии 505

Неясно, рассматривал ли Ницше превосходство аристократа как прирожденное или как

обу словленное воспитанием и средой. Если справедливо последнее, то тру дно оправдать,

почему остальные лишены всех преиму ществ, на которые они могут ех hy pothesi

претендовать в равной мере. Отсюда я заключаю, что он считает аристократов-завоевателей

и их потомков биологически высшими по отношению к их подданным, подобно тому как

люди выше домашних животных, хотя и в меньшей степени.

Что мы бу дем подразу мевать под« биологически высшим»? Мы бу дем считать,

интерпретир уя Ницше, что индивидуу мы высшей расы и их потомки ближе стоят к

« благородным» в смысле Ницше: у них больше силы воли, больше му жества, больше порыва

к власти, меньше сочу вствия, меньше страха и мягкости.

Теперь мы можем сформулировать этику Ницше. Я думаю, что нижеследующее

является беспристрастным анализом ее: победители в войне и их потомки обычно

биологически выше, чем побежденные, поэтому желательно, чтобы вся власть находилась в

их руках и руководство осуществлялось исключительно в их собственных интересах.

Здесь надо еще рассмотреть слово«желательно». Что«желательно» в философии

Ницше? С точки зрения постороннего, Ницше называет«желательным» то, чего желает

Ницше. При таком истолковании у чение Ницше может быть выражено более просто и честно

в одном предложении:« Я желал бы жить в Афинах при Перикле или во Флоренции при

Медичи» . Но это не философия, это факт биографии некоторого индивидуума. Слово

«желательно» – не синоним«желаемого мной», оно обладает некоторой претензией, хотя и

затемненной, на законодательн ую всеобщность. Теист мог бы сказать, что желательно то,

чего желает Бог, но Ницше этого сказать не может. Он мог бы сказать, что знает, что такое

добро, благодаря этической инту иции, но он не сказал бы этого, так как это зву чит слишком

кантиански. Объясняя слово«желательно», он мог бы сказать следующее:«Если люди бу дут

читать мои работы, то некоторый процент читателей станет разделять мои желания в

отношении организации общества. Эти люди, вдохновленные энергией и решимостью,

которые даст им моя философия, могут сохранить и восстановить аристократию, бу ду чи или

сами аристократами, или(как я) сикофантами аристократии. Таким образом, они достигнут

более полной жизни, чем они достигли бы, бу дучи слугами народа».

Имеется у Ницше другой элемент, который очень похож на возражения, выдвигаемые

«закоснелыми индивиду алистами» против тред-юнионов. Победитель в борьбе всех против

всех, вероятно, обладает определенными качествами, которыми восхищается Ницше,

например, мужеством, находчивостью, силой воли. Но если люди, не обладающие этими

аристократическими качествами(составляющие огромное большинство), объединяются, они

могут победить, несмотря на то, что индивиду ально они стоят ниже. В этой борьбе

объединенной черни против аристократов христианство является идеологическим фронтом,

как францу зская революция была фронтом битвы. Нам следу ет поэтому противодействовать

всякого рода союзу индивиду ально слабых из боязни, как бы их объединенная мощь не

превысила мощь сильных индивиду альностей. С дру гой стороны, нам следу ет

способствовать объединению стойких и му жественных элементов населения. Первый шаг к

созданию такого союза – это проповедь философии Ницше. Мы видим, что не так-то легко

сохранить различие между этикой и политикой.

Предположим, мы хотим – и я на самом деле хочу – найти аргу менты против этики и

политики Ницше, какие доводы сможем мы найти?

Имеются веские практические аргу менты, показывающие, что попытка достичь цели,

которую ставил Ницше, на самом деле приведет к чему-то совсем другому. Потомственные

аристократы в наши дни дискредитированы. Единственной практически возможной формой

аристократии является организация типа фашистской или нацистской партии. Подобная

организация вызывает оппозицию и, вероятно, бу дет побеждена в войне; но если она и не

бу дет побеждена, то она должна вскоре стать не чем иным, как полицейским госу дарством,

где правители живут в постоянном страхе быть у битыми, а герои заключены в

концентрационные лагери. В таком обществе доверие и честность подорваны доносами и

Бертран Рассел: История западной философии 506

предполагаемая аристократия сверхчеловеков вырождается в клику дрожащих тру сов.

Это, однако, доводы нашего времени, они не были бы верны в прошлые времена, когда

аристократия не вызывала сомнений. Правительство Египта у правляло по принципам Ницше

несколько тысячелетий. Правительства почти всех больших госу дарств были

аристократическими до американской и францу зской революций. Мы должны поэтому

спросить себя: имеются ли достаточные причины предпочитать демократию форме

правления, имеющей столь долгую и преу спевающую историю, или, вернее, так как мы

занимаемся философией, а не политикой, имеются ли объективные основания отвергну ть

этику, с помощью которой Ницше поддерживает аристократию.

Этическим вопросом, в противоположность политическому, является вопрос о

сочувствии . Сочу вствие выражается в том, что становишься несчастным из-за страданий

др у гих, и это до некоторой степени естественно для человеческого существа. Маленькие

дети огорчаются, когда слышат, как плачут другие дети. Но развитие этого чувства у разных

людей идет по-разному . Некоторые находят удовольствие в том, что причиняют страдание,

др у гие, например, Бу дда, чувствуют, что они не могут быть полностью счастливы до тех пор,

пока какое-нибу дь живое существо страдает. Большинство людей эмоционально делит

человечество на дру зей и враг ов, сочу вствуя первым, но не вторым. Такие этики, как

христианская и бу ддистская, содержат в своей эмоциональной основе у ниверсальное

сочувствие, а этика Ницше – полное отсу тствие сочувствия.(Проповеди Ницше часто

направлены против сострадания, и чу вству ется, что в это отношении ему было нетру дно

следовать своим заповедям.)

Вопрос таков: если устроить диспут между Буддой и Ницше, смог бы кто-нибу дь из

них привести такой довод, который пришелся бы по вку су беспристрастному слушателю? Я

не имею в виду политических аргументов. Мы можем вообразить, что они оба предстали

перед Всемогущим, подобно сатане в первой главе книги Иова, и дают ему советы, какого

рода мир должен он создать. Что мог бы сказать каждый из них?

Бу дда начал бы спор, говоря о прокаженных, отверженных, бездомных и несчастных; о

бедняках, у которых болят натр у женные руки и которые едва поддерживают жизнь ску дным

пропитанием; о раненых в битвах, у мирающих в медленной агонии; о сиротах, с которыми

плохо обращаются жестокие опеку ны и даже о наиболее у дачливых, но преследу емых

мыслями о крахе и смерти. Из всего этого бремени печали, сказал бы он, надо найти пу ть к

спасению, а спасение может прийти только через любовь.

Ницше, которому лишь всемогущество Бога могло бы помешать прервать Бу дду,

разразился бы, когда пришла его очередь:«О господи! Человече, ты должен нау читься быть

более толстокожим. Зачем хныкать из-за того, что простой люд страдает, или даже потому ,

что великие люди страдают? Простой люд страдает обыденно, страдания великих людей

велики, а великие страдания не нуждаются в сожалении, так как они благородны. Твой идеал

чисто отрицательный – это отсу тствие страданий, которое может быть полностью

обеспечено лишь в небытии. А у меня положительные идеалы: я восхищаюсь Алкивиадом,

императором Фридрихом II и Наполеоном. Ради таких людей любое страдание оправдано. Я

взываю к тебе, Боже, как к величайшему из творцов-ху дожников, не позволяй, чтобы Твои

артистические порывы обу здывала дегенеративная обу янная страхом болтовня этого

несчастного психопата».

Бу дда, который на небесах успел изу чить историю всего, что произошло после его

смерти, и овладел наукой, восхищаясь знанием и печалясь по поводу его применения

людьми, отвечает со спокойной вежливостью:«Вы ошибаетесь, профессор Ницше, ду мая,

что мой идеал чисто отрицателен. Действительно, он включает негативный элемент –

отсу тствие страдания, но вдобавок он имеет столько же позитивного, сколько можно найти в

вашем у чении. Хотя я и не особенно восхищаюсь Алкивиадом и Наполеоном, у меня тоже

есть свои герои: мой последователь Иисус, потому что он у чил людей любить своих врагов;

люди, открывшие, как у правлять силами природы и затрачивать меньше тру да на добывание

пищи; врачи, нашедшие средства против болезней; поэты, артисты и му зыканты, которые

Бертран Рассел: История западной философии 507

несут на себе печать божественного блаженства. Любовь, знание и наслаждение красотой –

это не отрицание; этого достаточно, чтобы наполнить жизнь самых великих из когда-либо

живших людей».

«Все равно, – ответил бы Ницше, – ваш мир был бы пресным. Вам надо бы

изучать Гераклита, чьи труды полностью продолжают существовать в небесной

библиотеке. Ваша любовь – это жалость, вызываемая состраданием; Ваша

истина, если вы честны, – неприятна, ее можно познать только через страдание;

а что касается красоты, то что более прекрасно, чем тигр, великолепие

которого – в его свирепости? Нет, я боюсь, что если Господь предпочитает Ваш

мир, то мы все умрем со скуки».

«Может быть, вы и умрете, – отвечает Будда, – потому что вы любите

страдания, а ваша любовь к жизни – притворство. Но те, кто действительно

любит жизнь, были бы счастливы так, как никто не может быть счастлив в

теперешнем мире».

Что касается меня, то я согласен с Бу ддой, с тем Бу ддой, какого я изобразил. Но я не

знаю, как доказать, что он прав, с помощью доводов, подобных доводам в математическом

или естественнонау чном споре. Мне неприятен Ницше потому , что ему нравится созерцать

страдание, потому, что он возвысил тщеславие в степень долга, потому , что люди, которыми

он больше всего восхищался, – завоеватели, прославившиеся у мением лишать людей жизни.

Но я ду маю, что решающий аргу мент против философии Ницше, как и против всякой

неприятной, но вну тренне непротиворечивой этики, лежит не в области фактов, но в области

эмоций. Ницше презирает всеобщую любовь, а я считаю ее движу щей силой всего, чего я

желаю для мира. У последователей Ницше были свои у дачи, но мы можем надеяться, что им

скоро придет конец.