Введение в философию творчества

Именно так определил свою философию сам Бердяев³²⁸. И нет никакого сомнения в том, что вся антроподицея русского философа покоится на проблеме творчества; она ее исток, корень и благодатная почва.

Прежде всего, творчество определяется Бердяевым через свободу. Причем характер свободы таков, что она – раньше, до творчества. Такую примордиальную свободу он считает полностью иррациональной стихией и называет ее «безосновной, бездонной таинственной»³²⁹. Перевести этот отрицательный заряд свободы в положительный возможно только благодаря творчеству с помощью благодати. Таким образом, получается, что свобода имеет две стороны, две характеристики: как первоначальная, иррациональная, она представляет из себя Ungrund, бездну, хаос, как свобода нового, духовного человека, нового Адама, то есть свобода конечная, целевая, свобода творимая, свобода-творчество, она есть любовь, благодать. Как конкретно происходит этот умопомрачительный переход из одного состояния свободы в другой Бердяев подробно не рассматривает. Более того, сама конечная свобода оказывается у него результатом то творческого усилия самого человека, то Божьей благодати, которая «побеждает иррациональную тьму свободы и ведет ее к свободной любви»³³⁰. Косвенно немного проясняет ситуацию с характером перехода свободы из ее отрицательной стадии в стадию положительную рассмотрение проблемы существования зла, и тесно с ней связанной проблемы ничто.

Бердяев дает несколько определений зла в виду наличия свободы, стремясь точнее выявить характер их соотношения. Согласно ему, источником зла является первоначальная иррациональная свобода. Так как она не только до творчества человека, но и до творения Бога и до самого Бога, то она может выступить и соблазном, искушением. Поэтому первым – и главным – определением становится определение антропоэгоистическое (все эти названия определений и их подразделение достаточно условны): зло есть гордыня, то есть «искушение высшего духа, который сам себя хочет поставить на место Бога»³³¹.

Второе определение можно назвать теоретико-познавательным: «Зло есть абсолютно иррациональный предел для разума, открывающего смысл»³³².

Третье определение можно отнести к сфере онтологии: «Зло есть небытие, и оно коренится в небытии, в древнем ничто»³³³. Однако, согласно Бердяеву, следует строго различать ничто и небытие. Первоначальная свобода есть совокупность ничто, из которого Бог творит мир, и небытия, в отношении к которому Бог бессилен. Таким образом, получается, что ничто – это та свобода, которая пронизана энергиями божественного Логоса, небытие – тоже свобода, но уже без Бога, Логоса и Смысла.

Четвертое определение можно отнести к сфере гносеологии: «Зло есть прежде всего ложь. Оно всегда выдает себя не за то, что оно есть на самом деле, оно всегда прельщает обманом»³³⁴.

И, наконец, пятое определение можно назвать экзистенциальным: «Зло есть смерть, и смерть есть последствие зла. Победить зло в корне значит вырвать жало смерти»³³⁵. Здесь уже отчетливо звучат соловьевские мотивы.

Каков же конкретно характер человеческой деятельности, которая может соответствовать характеру творчества? Какие усилия духа человека мы могли бы назвать истинно творческими? Какие примеры в истории человечества могли бы служить человеку ориентиром его земного пути?

Определив приоритет религиозной мировоззренческой установки для философа, которая более всего соответствует характеру решаемых философией задач, Бердяев и ответы на эти вопросы ищет и находит в религии, в христианстве. И здесь оказывается, что ни священное писание, ни святоотеческое наследие ничего не говорят о творчестве: «Мы чувствуем священный авторитет умолчания Евангелия о творчестве. Божественно-премудро это абсолютное молчание священного писания о творчестве человека. И разгадка премудрого смысла этого молчания есть разгадка тайны о человеке, есть акт высшего самосознания человека»³³⁶. Отсюда Бердяев делает самый радикальный вывод: нужно новое – третье – откровение, откровение религиозного творчества человека, которое уже не будет даровано человеку свыше, а будет добыто самим человеком.

«Матрицу» такого нового религиозного откровения Бердяев видит в мистике. Именно мистика, согласно русскому философу, соответствует тем характеристикам, которые присущи истинному творчеству. Прежде всего мистику следует отличать от магии, как духовное творчество от творчества натуралистического. Поэтому мистика творит в сфере свободы, магия же – в сфере необходимости. Мистики – самые свободные люди внутри любой религии. Принадлежа своей религиозной конфессии, мистик остается самостоятельным и независимым от нее: «В то время как религия в своем историческом проявлении максимально социализирована и объективирована … мистика не поддается социализации и объективации»³³⁷. Мистики творят своего Бога индивидуально и сугубо субъективно, и в то же время мистика – путь не индивидуального, а общего спасения. Для Бердяева гораздо важнее, чем разделение мистики на различные виды – по религиозным конфессиям – деление на ее типы: мистическая аскеза Исаака Сирианина и Василия Великого, направленная на умерщвление плоти и ужесточение сердца противопоставляется более благодатной и благодарной мистической эротике Достоевского, Вл. Соловьева, Я. Беме, С. Саровского, Ф. Асизского, ап. Павла.

Таким образом, хотя мистика глубоко субъективна, она – преодолевает разделение на объективное и субъективное духовным преобразованием их, хотя мистика абсолютно индивидуальна, она преодолевает разделение на индивидуальное и социальное, духовно преобразуя их в Царство Божье.

Бердяев и в мистике выделяет, условно говоря, два типа: тип пассивного мистика – священно-охранительный путь и тип активного мистика – путь пророчества. Признавая важную роль обоих, русский философ считает все же, что будущее – за вторым путем религиозного преобразования: «Все будущее христианство, вся его способность к возрождению зависит от того, будет ли признано в христианстве пророчество и будет ли оно раскрыто. Христианское возрождение предполагает не только сакральный, священнический дух освящения жизни, но и пророческий дух преображения, действительного изменения жизни»³³⁸.

Только мистикам дано прорваться за символическую псевдореальность религии и культуры к первореальности, в том числе и к первореальности исторического.

Историософия. Судьба человека в современном мире.

Историческая реальность – это реальность человеческого существования и этим определяется ее сложность и неоднозначность. Она может быть понята как соотнесенность трех начал: необходимости, свободы и благодати: «Соотношение этих трех начал и определяет всю сложность исторической судьбы человека, в них нужно видеть первоначальные метафизические силы, действующие в истории»³³⁹. Бердяев уверен, что в своей первореальности историческое измерение связано с метафизическим, земное – с небесным.

Чтобы прояснить свое понимание исторической первореальности, Бердяев обращается к проблеме времени. Несмотря на чрезвычайную сложность этой проблемы, он не считает ее неразрешимой, потому что не считает абсолютной власть времени. Сложность феномена времени заключается, согласно философу, в том, что оно есть не только результат падшести бытия человека, продукт его оторванности от Бога, но одновременно оно есть и результат человеческого творчества, как появление ранее небывшего нового. Бог творит в вечности, человек творит во времени и творит само время. Такая абсолютность времени повергает в страх, ужас и уныние не только обычных людей, но и глубоких мыслителей, таких, например, как Хайдеггер. По убеждению Бердяева, такая абсолютизация времени является результатом абсолютизации прошлого, которое оказывается господствующим в настоящем и в будущем. Прошлое, действительно, объективировано, оно состоялось, поэтому власть времени в нем абсолютна. Что же касается будущего, то его, согласно философу, нельзя полностью списывать в ту же временность: «Отношение к будущему, т. е. изменению времени, определяется не только как забота, но также как творчество, не только как страх, но также как надежда»³⁴⁰.

Только от самого человека, от его отношения к своему существованию зависит его будущее, которое приведет его либо к полному овнешнению и забвению в вечном временном потоке, либо к внутреннему Апокалипсису, к внутреннему преображению, теозису. Творческая активность личности должна, по вере русского философа, привести к такому внутреннему сдвигу, «после которого всемирная история предстанет не в перспективе истребляющего потока времени, как бы выброшенная из глубины духа вовне, а в перспективе вечности, в перспективе истории небесной. Она вернется в глубину, как момент извечной мистерии Духа»³⁴¹.

То, что данный сдвиг может и должен произойти в глубине человеческой субъективности, подтверждается Бердяевым и анализом самых серьезных исторических попыток спасения человеческого в человеке: гуманизма в культуре и христианства в религии. Гуманизм, этот аристократизм культуры не выдерживает напора масс и гибнет в процессах демократизации и технического прогресса. Гуманизм, как и вся человеческая культура, - это срединное положение человека между Богом и зверем. Поэтому преодоление гуманизма может вести человека вниз, в прошлое, к власти природных инстинктов и царству Зверя, и может вести его вверх, в будущее, в сферу свободы от природной необходимости и в царство Бога. Развитие человеческой цивилизации убеждает Бердяева в том, что человечество избирает первый путь, путь натурализма и техницизма, превращающий человека в функцию либо космических, либо технических сил.

Дегуманизация современной культурной жизни человека дополняется, по мысли философа, кризисом религиозным. Историческое христианство является результатом творчества не только Бога, но и человека, со всеми вытекающими отсюда следствиями. Творчество человека исторического всегда несет на себе печать противоречивости, двойственности, что отразилось и на судьбе христианства. Оно также часто ставило человека в зависимое положение и концентрировало всю человеческую любовь только на Бога. Развитие технической цивилизации современности и процесс бестиализации человека способствуют такому перемещению центра тяжести христианской работы. Поэтому Бердяев призывает к суду над христианством, в результате которого «должна раскрыться новая христианская духовность. От этой духовности будет зависеть судьба мира и человека. Эта духовность не может быть отвлеченной, не может быть уходом от мира и человека. Она будет означать работу духа в мире и в человеке, над миром и над человеком»³⁴².

Таковы в целом основные контуры философии Н.А. Бердяева: в свободном духовном пространстве творчества она взыскует рождение нового человека, самостоятельно проходящего свой отрезок пути, отделяющий его от Бога, чтобы стать вторым Адамом, возвестив рождение новой богочеловеческой реальности.

Лекция №12.Софиология С.Н. Булгакова (1871-1944)