О политической общности людей

Цитируется по изданию " Памятники философской мысли Белоруссии XVII — первой половины XVIII в. / В. В. Дубровский, М. В. Кашуба, С. А. Подокшин и др.— Мн.: Навука i тэхнiка, 1991.— 319 с.

Параграфы 6-й и 10-й гл. V,kh. I; параграф 2-й гл. II, кн. 2; параграф 2-й гл. IX, кн. III переведены с польского издания: Filosofia i mysl spoteczne XVII wieku. CZ. I. Warszawa, 1979. Перевод С. Ф. Сокола. Главы V, IV, кн. II; глава I, кн. III из книги: Olizarovius A.

De politica hominum societate (Dantisci, 1651) переведены с латинского Л. П. Ляховой. Примечания и общая редакция текстов С. Ф. Сокола.

Книга I. Дом. Глава XI

О ГОСПОДИНЕ И РАБЕ

§ 4. Являются ли крестьяне невольниками или свободными людьми?

С уточки зрения права, или справедливости, вполне достоверно то, что люди, о которых здесь пойдет речь]""Отнюдь не являлись невольниками, а только свободными от рождения гражданами, ибо правовых основ их неволи нельзя обосновать ни с помощью права народов², ни государственными актами. Не стали они ими в результате плена или из-за рождения от рабынь или пленниц. Добровольно они также не продали себя в силу долговых сделок и не попали в неволю ни по одной из причин, указанных выше.

Вначале поляки ³, как и все люди, были полностью меж собой равными. Имели правителей, которые правителями стали не благодаря своему происхождению, а только из-за доблести, ибо их правление было справедливым и полезным для государства, поэтому и подданные никогда против них не начинали войны, потому что, будучи побежденными, стали бы невольниками победителей. Равным образом и правители не обращали своих подданных в неволю, так как не имели к этому никакого повода.

Если бы кто стал утверждать, что правители могут отнимать у своих подданных свободу из-за жажды господства, или могут своей властью одних возвышать, а других угнетать, что и случилось, мол, с польскими крестьянами, которых правители не желали держать на равных со шляхтой или свободными людьми и поэтому обрекли их на неволю; если кто, повторяю, утверждает подобные вещи,— он ничего не добавит против свободы польских крестьян. Во-первых, польский плебс никогда не находился под такого рода тиранией, а если бы и был, не утратил бы в столь значительной степени своей свободы по сравнению с теми, кто попадает в руки пиратов или разбойников. Далее, хотя правители могли давать шляхетство отдельным заслуженным гражданам не только в награду за их доблесть, но и вследствие своей милости и щедрости, они не имели оснований обидеть своим суровейшим наказанием тех, которые ничего не сделали против особы правителя, а также государства. Говорю суровейшим, так как мудрецы признают его худшим, чем сама смерть. Наконец, одно дело отказ от возведения граждан в шляхетство, другое — превращение их в невольников. Первое не содержит никакой обиды, так как не нарушает свободы. Второе же (речь идет о тех, кто попадает в неволю без достаточной причины) не может случиться без наивысшей

несправедливости, которая взывает к небесам, как взывала несправедливость египтян по отношению к угнетенным евреям. Сам Бог был наиболее активным защитником их свободы.

Далее, правители не могут ввергнуть своих подданных в неволю не только силой, но и установлением прав. Этому принципиально у противится божественное право-естественное право и право народов. Ибо никакие законы* не могут санкционировать несправедливость", хотя бы была во всеобщем обычае безнаказанность, в течение многих веков, она не может получить правомочности или войти в обычное право.

Не следует также слушать тех, кто утверждает, что польским крестьянам не делается никакой обиды, так же как ничего не делается против их воли, а напротив, с их согласия, ибо то длительное терпение, с помощью которого они выносили ярмо господ, показывает отсутствие с их стороны к ним неприязни. Держусь мысли, что не следует их слушать, так как крестьяне с этим добровольно согласиться не могут, а только под принуждением. Кто же не видит, что терпят они вопреки своей воле. То, что они так долго покорны своей судьбе, следует объяснить суровостью неволи, которая не позволяет несчастным людям свободно издать свой голос или стон. Поэтому их терпение не есть результат согласия со своей судьбой, а результат неумолимой необходимости, с которой, как говорили, и боги не будут бороться.

Главным образом не следует слушать тех, которые говорят, что польские крестьяне сами добровольно отдались в подданство своим господам и поэтому их положение по форме очень похоже на положение приписанных к земле римских невольников, статус которых я недавно рассматривал. Между тем эти люди, с точки зрения земли, никоим образом не попали в неволю к своим панам в соответствующем значении этого слова, а, точнее сказать, заключили с ними соглашение аренды, или найма, или соглашение иного рода, не очень от их отличающегося.

Римские невольники, которых римляне называли приписанными, имели статус невольников до того, как были прикреплены к земле, а поэтому не переходили от состояния свободы к состоянию неволи, а только изменяли более тяжелый вид невольничества на относительно легкий. Ибо продавать свободного человека в неволю или привести его к такому состоянию каким-то иным способом не разрешалось многими народами, и у римлян право запрещало это.

Скажу, однако, как было дело и как я его понимаю: наши крестьяне находятся в таком положении, в каком у римлян были арендаторы⁴ на определенных условиях (conditionales colon)⁵, которые, как указывалось выше, обрабатывали поля за ежегодную оплату и не были к ним приписаны. До тех пор пока платили установленный чинш, до тех пор собирали с их полей урожай. Факт, что наши крестьяне свободные, кроме всего прочего подтверждается соглашениями, которые заключают они со своими панами. Те сдают в аренду поле определенных размеров за соответствующую плату. Крестьяне со своей стороны выплачивают определенные суммы и выполняют панам определенные работы за возделывание земли. На то, что крестьяне не постоянно прикреплены к этим полям, указывает свобода королевских крестьян, которым предоставлено право возделывать королевские поля столько, сколь долго они захотят. У шляхетских же крестьян господа силой отнимают подобную свободу, а не правом, ибо, как я отмечал, не может быть правом то, что противоречит Богу, справедливости и долгу. А то, что сказал, есть в согласии с правом и справедливостью.

Если же обратим внимание на то, что в действительности терпят от многих панов эти несчастные люди, поймем, что находятся они в ужасной неволе: присвоили в отношении их право на жизнь и смерть не только паны, собственники обрабатываемых ими земель, а каждый шляхтич как хочет, так и посягает на их жизнь. Об этом известно даже чужим писателям. «Те,— говорит Боден⁶,— кого поляки кметами называют, вынуждены выносить ужасные вещи. Многие могут лишить их жизни и за это виновным угрожает лишь легкое наказание в виде десяти злотых штрафа. Их же собственные паны могут вообще делать это безнаказанно». Если бы их убивали только свои паны, а не всякие. Эти люди несчастнее принадлежащих панам собак! Потому что за убийство одного пса (о, нравы!) они платили многими человеческими головами. Можно было бы привести множество примеров подобного рода. И никто в своем отечестве не является столь чужим, чтобы этого не знал, и нужно быть большим врагом правды, чтобы это отрицать.

Не говорю здесь о многих вещах, о которых следовало бы сказать, но двух вопросов никак нельзя обойти. Первое — это то, на что жалуется Ахацы Аксель из Гексхольма⁷, а именно на то, что несчастный плебс, с которым плохо обращаются паны, обременен такими тяжелыми и многочисленными работами, что в некоторых провинциях вовсе не имеет времени на познание принципов христианской науки. Отдельные недели крестьяне так заняты работой, по пять, шесть дней работают на панов, а о собственных делах заботятся только в воскресные и праздничные дни, трудясь в поте лица своего. Вторым является то, что многие из панов, пренебрежительно относясь равно как к правам божественным, так и человеческим, уже около 30 лет мучают и изнуряют своих подданных поборами до невыносимости. Выдумывая какие-то общественные соглашения⁸, которые якобы соединили панов с их крестьянами, вынуждают последних отдавать в отдельные годы половинные сборы меда, вырывая тем самым им внутренности и души. Всемогущий Бог, в отношении которого положение всех смертных одинаково, являясь Отцом и Сыном, заботясь о всех созданиях и желая дать наслаждение заслуживающим того и усладить горькую и тяжкую жизнь людей, своим благословением создал пчел, чтобы собирали мед в утешение

и поддержку бедных. Неразумное создание пчелка, слушая божью волю, выполняет указание наполнять улья крестьян воском и медом. Человеческая жадность, зависть к беднякам за их божественное благословение придумала соглашение об общественной принадлежности меда, чтобы ложной правовой нормой прикрыть грабеж.

Если же кто, оставив название, изучит сам вопрос, легко увидит, что между жителями наших деревень и панами, вымогающими мед, не существует общественного согласия, потому как в соответствии с правовыми дефинициями таковым является соглашение, основанное на принципе согласия, в котором две или более стороны делят между собою вещи и труд, приносящие прибыль или убытки. В соответствии с этой дефиницией известно прежде всего, что не может существовать общественного соглашения там, где нет обоюдного согласия заключающих контракт. Согласие это является необходимостью как во всех делах и договорах, так и в общественных соглашениях, которые не только возникают, но и держатся благодаря двустороннему согласию его заключающих. А если кто так впал в малолетство, что не знает о том, как крестьяне у нас очень неохотно отдают мед своим панам, принуждаются к тому под страхом. Отсюда вытекает, что паны несправедливо, огромной обидой и притеснением отнимают у них мед.

Далее, сама дефиниция показывает, что члены союза могут заключать между собой соглашения только тогда, когда общими являются вещи и труд, приносящие прибыль или убытки. В противном случае это был договор, полностью не соответствующий принципам общности, который правильно право и юристы называют львиным (звериным.—С. С). Спрашиваю теперь: какие же вещи или какой труд делят паны со своими крестьянами, чтобы иметь общий доход с меда? Абсолютно никаких. Не являются общими ни улья, ни пчелы, ни труд. Разве что хотели бы признать за труд сам процесс измерения и изъятия меда. Бедняки делают улья за собственные деньги, пчел добывают или за плату, или даром. Трудятся при них сами, когда паны беспробудно спят.

Когда же однажды я за подобную аргументацию, основанную на праве, прижал в дискуссии так называемого теолога, который и сам был трутнем, пьющим чужой мед, и упрямо защищал претензии на получение меда на принципе договора об общественном согласии, тот, будучи не в состоянии вынести силы правды, сбежал на другую территорию. Он утверждал, что пчелы не являются исключительной собственностью крестьян, а в равной мере принадлежат панам, и даже более им, так как крестьяне добывают своих пчел на полях, лугах и в панских лесах.

Кто же не видит, сколь бессмысленный и глупый этот аргумент. Прежде всего очень редко крестьяне ловят пчел, а чаще приобретают их в результате покупки или приплода. Паны же, мало заботясь о том, забирают мед, невзирая на его источник./.../ „

Другие, которые видели, что претензии на мед не могут быть защищены ссылками на общественные соглашения, пытаются обосновать их обычаем, давностью, правом, возникшим вследствие длительного употребления. Они, однако, не знают, что лишь тот обь1чай_получает.силу_.права.₁.который находится в согласии с разумом -отцом всех правил, то время как применение негативных норм не является обычаем, а испорченностью. Так говорят теологи вместе с юристами. Далее, то согласно с разумом, что не противоречит ему и что не противоречит прирожденному равенству и праву божьему. Напротив, кто судит справедливо, будет говорить, что требование поставок меда является установлением, противным и естественному и божественному праву. Ибо право божье запрещает несправедливость, угнетение бедных и обиды. Подобно естественное право не разрешает, чтобы кто-либо увеличил свое богатство за чужой счет, чтобы собирал, где не посеял, чтобы ел, кто не трудится, и появляется право, которое так далеко распространяется, что сами пчелки знакомы с ним и на этом основании заботятся о своем благе, так как «вооруженным строем защищают доступ к -гнездам дармоедам трутням» ^|0.

Есть и такие, которые, защищая поставку меда, называют это налогом. Но налог есть то, что должно идти в государственные кассы, что не может быть предписанием частных собственников. По этой причине в польском королевстве паны не вынуждают своих подданных к его уплате до тех пор, пока не будет решение сейма, более того, обложение налогами относится к компетенции короля./.../

Отсюда каждый легко может заметить, что требование поставок меда, о чем шла речь, не только противно Богу и праву народов, а также разрывает узы, соединяющие человечество. Те, кто забирает эту утеху бедных, напоминают вырывающих бокал с напитком у людей, терпящих муки жажды. Против такой свирепости (ибо термин «бесчеловечность» слабый) не только я взялся за перо, но и до меня многие в проповедях использовали меч духовный, т. е. слово божье. Кричало в них духовенство так долго, пока одни не охрипли, а другим чужой мед не заткнул рот.