Шейх анта диоп

Шейх Анта Диоп (1923—1986)— известный сенегальский уче­ный, один из первых африканских историков и социологов. После окончания Парижского университета долгое время работал в Да­каре, во Французском институте Черной Африки (ИФАН) — ныне Фундаментальный институт Черной Африки. Был одним из основателей в 1968 г., а затем директором Лаборатории радиокарбонной датировки Дакарского университета.

Его воззрения на историю Африки, идущие вразрез с гос­подствующим тогда европоцентризмом, оказали громадное влияние на формирование африканских историков второй по­ловины XX в. Начинал он свою научную работу в годы подъе­ма национально-освободительного движения. Безусловно, это было одним из важнейших стимулов для разработки его тео­рии. Другой стимул — археологические открытия в Африке, заставившие энтузиастов говорить о континенте как о праро­дине человечества. Наконец, несомненно, что большое влия­ние оказала на него литературно-политическая концепция «пе-гритюда», разработанная сенегальским поэтом и политиком Леопольдом Седаром Сенгором и поэтом с Мартиники Эме Сезером. Эта теория возникла в Париже, в кружке африкан­ских студентов из разных колоний, вокруг журнала «Презанс африкен». Апологеты ее противопоставляли «дряхлой Евро­пе» дух «молодой Африки», подчеркивая ценность традици­онной культуры, эмоциональность, поэтичность, гармонич­ность «африканского характера» в противовес сухому, рациональному, конфликтному европейскому, утверждая единство негроафрикаиской цивилизации.

С 1955 г. в течение нескольких лет он выпускает четыре круп­ных труда. Важнейший и программный — «Негрские нации и куль­туры», оказавший громадное влияние на развитие исторической науки во всех странах континента. Уже с первых лет знакомства европейцев с культурой африканских (прежде всего западноаф­риканских) народов южнее Сахары был замечен ряд черт, пере­кликающихся с некоторыми особенностями культуры древнего Египта. Культуру, язык и религию Мероэ (на территории совре­менной Республики Судан) вообще долгое время рассматривали лишь как вариант древнеегипетской, тем более что и географи­чески они были соседями. Но и в более отдаленных областях обнаруживалось значительное сходство — женские прически, куль­ты животных, ритуалъная символика (например, образ змеи, куса­ющей свой хвост, как символ вечности, круговорота жизни и смер­ти), у некоторых народов мумифицировались и бальзамировались трупы умерших правителей, характер «царской» власти и т. п.

Шейх Анта Диоп в своей книге предложил разгадку этого сход­ства, обосновывая ее «глубоким сродством с негроафриканской психологией», — древнеегипетская цивилизация, по его мнению, была «негрской без всякого внешнего вклада». А затем, полагал он, расселение древних египтян по всему континенту привело к появлению новых культур и государств сначала в Западной Африке, а потом и в других регионах континента. «Египетская ан­тичность принадлежит Африке, как греко-римская — Европе», — утверждал он. Именно эту мысль он развивал и во всей своей дальнейшей научной деятельности, считая негроафриканскую ци­вилизацию самой древней, породившей все остальные.

Эти идеи были в то время с восторгом подхвачены молоды­ми африканскими историками, осознававшими как свой долг необходимость борьбы с господствующим тогда европоцентристским подходом к истории Африки, объяснявшим все куль­турные достижения африканцев европейским или иным вне­шним влиянием. Распространению и живучести этих идей спо­собствовала и политическая обстановка — ведь это были годы активной борьбы за независимость колониальных государств, и то, что уже хорошо известны были находки археологами пред­ков «хомо сапиенс» в Восточной Африке. Со времени выхода работ Шейх Анта Диопа формулировка «Африка — колыбель человечества» воспринималась не только как доказательство ме­ста антропогенеза, но и утверждение о том, что вся современ­ная цивилизация как наследница античности и древнеегипет­ской культуры имеет африканские корни.

Еще одна работа его, также ставшая программной, — «Куль­турное единство африканцев». В истории культуры он выделял два противостоящих друг другу круга. Южный культурный круг, который объединял районы Ближнего Востока, и земли, лежав­шие южнее Средиземного моря, и в котором, как он полагал, главенствующую роль играла Африка, характеризовался мат­риархальными отношениями, обуславливавшими гармонию и единство. Отсутствие противоречий, гармоничное развитие при­вело к господству в этом круге социального мира и сохранению важнейших особенностей обществ этого круга в течение всей длительной истории человечества. Таким образом, многие чер­ты, сохранившиеся в африканских обществах с глубокой древ­ности, по его мнению, не свидетельства «отсталости», как часто утверждали европейские ученые, а следствие особой гармонич­ности развития. Этому культурному кругу как бы противосто­ял другой, северный, объединявший европейские народы. Се­верный круг основывался на патриархате, и его основной чер­той было насилие. По мнению Шейх Анта Диопа, именно южный культурный круг господствовал в древности и именно ему суждено было стать основой всей будущей мировой циви­лизации. Что же касается развития культуры и цивилизации в других районах мира, то, полагал он, оно определялось борьбой этих двух основных культурных кругов.

К этим идеям очень близки разработки Джибрил Тамсир Нианя в работе «Динамизм очагов африканской культуры». Он также утверждал, что Африка представляет собой колыбель че­ловечества, что негроиды некогда заселяли и Европу, в частно­сти, он считает, что кроманьонский человек имел ярко выраженные негроидные черты. Основным же центром зарождения африканской культуры, из которой выросла вся современная мировая цивилизация, он считал Сахару. Отсюда, по мнению автора, распространение культуры шло несколькими путями. Первый шел по Нилу и породил египетскую цивилизацию, вто­рой — на Аравийский полуостров и создал арабскую культуру, третий — через Сахару на Иберийский полуостров. Заселен­ный в древности негроидами, четвертый — к югу, где возникла руандийская культура, пятый вел из Сахары к Атлантике и со­здал государства народов йоруба и баконго. Позднее африкан­цы создали и новые очаги культуры в Новом Свете — негролатинский (Антилы и Южная Америка) и негроанглосаксонский (Северная Америка). «Африка, мать человечества,— патети­чески восклицал он, — всегда остается плодовитой, всегда под­вижной, она дает миру ту человеческую теплоту, ту улыбку, без которой жизнь — лишь долгий путь на Голгофу».

Один из самых последовательных сторонников идей Шейх Анта Диопа — конголезский историк, египтолог по образованию, Теофиль Обенга. Уже в одной из своих первых статей «Африка в ан­тичности» он проводит мысль о том, что в каменном веке негрои­ды были расселены далеко за пределами материка. Более того, по его мнению, негрская раса занимала преобладающее место в насе­лении древнего мира и играла важнейшую и определяющую роль в развитии культуры и цивилизации не только Африки, но и Европы и Азии. «Негры были единственными хозяевами мира в отдален­ные эпохи, занимая не только Африку, их родину, но весь юг Ев­ропы до Данубы (Дуная) и большую часть Азии», — утверждал он. Одним из важнейших доказательств этого он считал наскаль­ную живопись в странах юга Европы, стилистически близкую сахарской. Эти же идеи он развивал и в более поздних работах, видя доказательства тому в структуре власти, таких обычаях, как сак­рализация правителя, мумификация умерших королей и т. п. В Макоко, например (на территории современной Народной Рес­публики Конго), он усматривал доказательства тесной связи мест­ной культуры с древнеегипетской. Эта связь, по его мнению, про­является и в других аспектах — пластике, религиозных воззрениях (культ предков), космогонии, политической и административной организации, матрилинейной системе родства и т. п. Он полагал, что политический и социальный строй Древнего царства (4-й и 5-й династий) послужил прообразом для политического и соци­ального развития всей Африки в XIV в. и позднее. Явное сход­ство, вытекающее из единства происхождения, он видел и в язы­ках древнего Египта и остальной Африки. Как и Шейх Анта Диоп, он главной особенностью африканского мира, отличающего его от европейского, считает исключение «всякого дуализма между человеком и природой, равно как и между людьми». А одна из последних работ его даже носит название «Фараоны были по про­исхождению африканцами».

Эти крайние взгляды, основанные не столько на тщательном изучении конкретного фактического материала, сколько на эмо­циональной оценке, разделяются далеко не всеми историками-африканистами. Более трезвый анализ показывает несколько иную ситуацию. Так, известный историк Ж. Ки-Зербо из Буркина Фасо, один из патриархов местной африканистики, не от­рицает, что в культуре Египта и Черной Африки можно отме­тить немало сходных черт. Однако «не следует сразу делать вывод, что все эти культурные черты были заимствованы в Егип­те, это скорее означает, что существовала общая палеоафри­канская основа с центром в Сахаре и что в течение тысячеле­тий развились серьезные различия между Черной Африкой и долиной Нила». Общее же мнение серьезных историков выра­зил М. А Коростовцев: «Это продолжительное совместное существование черных и белых африканцев имело своим резуль­татом возникновение общего для тех и других культурного суб­страта, из которого впоследствии развились уже самостоятель­ными путями в зависимости от исторических судеб культуры древнего Египта и народов южнее Сахары. Этот культурный суб­страт является, конечно, чисто африканским, и выросшие из него культуры являются точно такими же. Иначе говоря, у африкан­цев черных и белых одни и те же истоки культуры».

Однако круг сторонников идей Шейх Анта Диопа хоть и не очень широкий, все же существует. Так, в начале 80-х годов появилась работа камерунского ученого Бетоте Дика-Аква нья Бонамбела. Он исходит из утверждения о единстве всего древ­него мира и его негроафриканской природе, включая Восточ­ное Средиземноморье вплоть до Индии. История Африки и ее государственных образований, по его мнению, просто процесс расселения населения из северо-восточной зоны этого мира и перенесение все тех же древних политических и культурных цен­ностей. При этом цивилизации Черной Африки сумели сохра­нить и развить то, что египтяне потеряли. Он полагал, что толь­ко со времени завоевания Камбизом в середине I тысячелетия до и. э. можно рассматривать Египет как часть Древнего Вос­тока, а не Африки. «Упадок Египта фараонов, — считает Бе­тоте Дика-Аква нья Бонамбела, — начался с потери негрской гегемонии в тогдашнем мире и изоляции его от Африки».

Вновь к обсуждению этой проблемы обратились авторы вы­шедшего в Оксфорде в 1986 г. сборника «Великие африкан­ские мыслители», значительная часть которого посвящена Шейх Анта Диопу. А в 1991 г., на X международной конференции по эфиопским исследованиям в Аддис-Абебе Тсегаи Гебре Медхин выступил с несколько модифицированной идеей негро-африканской сущности древнеегипетской цивилизации, считая по­следнюю вышедшей из Эфиопии.

Однако большинство историков (в том числе и африканские) скептически относятся к подобным крайним точкам зрения. С критикой их выступали и французские (Ж. Сюре-Каналь), и рус­ские (Л. Е. Куббель, М. А. Коростовцев, Б. Б. Пиотровский), и африканские (Ж. Ки-Зербо, Хама Бубу) исследователи. Новая волна африканских ученых даже утверждала, что поддержка идей Шейх Анта Диопа не что иное, как «защита вчерашнего дня». И сам основатель идей родства и преемственности культур Древ­него Египта и Черной Африки в последние годы жизни относил­ся к ним более осторожно. Не отказываясь от прежних убежде­ний полностью, он соглашался с необходимостью более глубоко­го и серьезного изучения проблемы. Эту же точку зрения и надежду на новые методы исследования выразили и авторы «Все­общей истории Африки», издающейся под эгидой ЮНЕСКО.

ЭВЕКА

В первые десятилетия XX в. русские люди читали у Н. Гумилева.

Я тебе, о мой Нигер, готовлю другую

Небывалую карту, отраду для глаз,

Я широкою лентой парчу золотую

Положу на зеленый и нежный атлас.

Снизу слева кровавые лягут рубины —

Это край металлических странных богов.

Кто зарыл их в угрюмых ущельях Бенины

Меж слоновьих клыков и людских черепов?

Первым оба — верховным правителем Бенина (на территории современной Нигерии), согласно устным историческим хроникам, считался Эвека, который жил, видимо, в XIII в. Ему и его ближай­шим преемникам приписывается организация четкой системы уп­равления, единой иерархии знати, широкого городского строитель­ства, введения новых типов оружия — луков и мечей, появление в стране лошади и создание конной гвардии. Раскопки древнего Бе­нина показали, что это был большой, хорошо укрепленный город со стенами выше 16 м и оборонительным рвом около 2 м глуби­ной. Подсчеты археологов говорят, что только для сооружения этих укреплений нужно было не менее 5 000 человек.

В XIV—XV вв. правители Бенина вели активные войны, обло­жили данью 201 поселение, проложили хорошие дороги. Война и взимание дани с соседей были тогда, как и в древней Руси, главными источниками богатства. Сложился обычай дважды в год со­вершать военные походы с этой целью. Немалую долю добычи при этом составляли пленники. Достаточно подробно об этом перио­де, когда Бенин был самым мощным политическим образованием в этом регионе, рассказывают европейцы — уже в 1484 г. здесь побывал первый из них — португалец Пашеку Перейра.

Временем наибольшего могущества страны и расцвета ее непов­торимого искусства были XVI—-XVII вв. Европейцы, уже устано­вившие связи с этой далекой страной, с удивлением и восторгом писали о пышности двора, богатстве знати, монопольной власти правителей, называли Бенин «Великим». В городе жило тогда бо­лее 15 000 человек. Он, по описаниям голландцев, состоял из трид­цати больших прямых и широких улиц, на которых дома с навесами и балюстрадами стояли под сенью бананов и пальм. Особенно по­ражала голландцев любовь местных жителей к чистоте, благодаря чему их «дома... отполированы и блестят, как зеркальные стекла».

Как в каждом средневековом городе, жители расселялись по­квартально согласно своим занятиям. А они были многочислен­ны и разнообразны. Ткачи, при­дворные ювелиры и резчики по де­реву и слоновой кости, литейщи­ки, кожевники, гончары, плетель­щики образовывали корпорации, селившиеся совместно. В Бенине их было около 40, в том числе еще царские лекари, музыканты, ска­зители, охотники, скотники, двор­цовые слуги, «чиновники» фис­кальной службы. Нередко тради­ционное расселение сохранялось до наших дней. Так, еще в 1988 г. бронзолитейщики жили компакт­но в одном квартале и, «согласно неписаному закону гильдии, лить бронзу можно только на улице Игун». Эти ремесленные объединения, довольно замкнутые, строились по принципу кровнород­ственных связей.

Архитектурной доминантой, географическим и идеологическим центром города был дворец правителя. Сохранились гравюры с его изображением, бронзовая модель, описания нескольких евро­пейцев, первыми увидевшими его в средние века (сам дворец был разрушен англичанами в 1897 г.). Голландский купец С. Бломерт рассказывал: «Он, пожалуй, так велик, как город Гарлем, и обне­сен вокруг особой стеной (кроме той, что защищает город с од­ной стороны). Дворец состоит из множества великолепных домов и прекрасных длинных четырехугольных галерей почта такой же величины, как биржа в Амстердаме... Кровля этих галерей поко­ится на деревянных столбах, сверху донизу обитых медью, с изоб­ражением военных подвигов и битв... Большинство этих королев­ских домов покрыто пальмовыми листьями наподобие четыреху­гольных досок. Каждая крыша украшена островерхой башенкой, на которой стоит литая из меди птица с распростертыми крылья­ми, очень искусно с натуры изображенная».

Другой голландец, ван Ниендаль, подробно описал внутрен­нее устройство дворца, с несколькими галереями и внутренними дворами. Первая галерея была окружена 58 деревянными стол­бами-подпорками высотой в 11—12 футов (ок. 4м). Во внут­ренние покои нужно было идти через ворота в высокой глиня­ной стене. Их было три, над средними была сооружена башня 60—70 футов (22—24 м) высотой, с верха которой спускалась бронзовая змея. Большой внутренний четырехугольный двор вел ко второй галерее, а за ней новым двором — к третьей. И пер­вая, и вторая галереи были обиты пластинами с рельефами, рас­сказывавшими об истории народа и правителя, войнах, победах, праздниках (которые были важной частью государственной по­литики, обеспечивающей плодородие и благополучие народа), а вдоль третьей стояли изображения воинов, охотников, торгов­цев. За белым занавесом располагалось главное святилище, где хранились бронзовые головы — вместилища душ умерших пред­ков обы. Только потом, за третьим внутренним двором, шла пос­ледняя, четвертая галерея, ведшая к самим жилым покоям.

Власть правителя носила черты «священного царя-жреца». Он воспринимался как великий волшебник, целитель, могучий, храб­рый и прозорливый воин. После священнных ритуалов он якобы наделялся сверхъестественной силой, становился символом здо­ровья и благополучия всего народа, был медиатором-посредником между бенинцами и божествами, от одного из которых — бога грома и молнии Шанго — они вели свое происхождение. Степень сакрализации его была чрезвычайно высока, церемонии, с ней свя­занные, поражали пышностью и размахом. Власть его казалась неограниченной, однако на деле строго регламентировалась обы­чаем и советом знати, а оба обладал прежде всего ритуальной вла­стью. Не раз бенинским правителям приходилось отстаивать свою власть, иногда подкупом, а то и с оружием в руках.

После смерти правителя, как полагали бенинцы, его душа пре­бывала в особом хранилище — специально отлитой из бронзы голове. Голова вообще почиталась как вместилище желаний, чувств, взглядов, удачи, судьбы (всего, что составляет собствен­но человека) и являлась объектом поклонения. Отлитые из слож­ного сплава, традиционно называемого бронзой, такие головы, как и другие ритуальные предметы (двойные колокольца, сосу­ды, ритуальные мечи, украшения и т. п.), составляют славу бенинского искусства и долгое время порождали ожесточенные споры исследователей. Первым из них (а в Европе эти предметы стали известны в конце XIX — начале XX столетия) трудно было поверить, что их творцами были африканцы. Их авторами объяв­ляли и португальцев, и неясно откуда пришедших «хамитов», и даже потомков жителей Атлантиды. На деле они созданы мест­ными жителями и продолжают традиции более раннего искусст­ва культуры терракоты Нок (I тысячелетие до н. э.) и Ифе (X— XI вв.). Они выполнялись в технике «потерянного воска». Для этого делалась глиняная основа, затем ее обмазывали воском, на котором прорабатывались все детали будущего изделия, а поверх она покрывалась еще одним слоем глины, в котором оставляли отверстия. Через верхнее заливали расплавленный металл, кото­рый занимал место растопленного воска, вытекающего через нижнее отверстие.

Это искусство было придворным, сакральным, сложился определенный канон изображения. Это были не портреты реаль­ных лиц, а символы. Изображения носили регалии власти — мно­гочисленные низки коралловых бус на шее, особые головные убо­ры с высокими «ушками» (такие регалии сохранились у тради­ционных правителей Бенина и в наши дни). На верхушке такой шапочки делалось углубление, где закреплялся резной слоновый бивень. Сохранялись такие бронзовые головы, вместе с другими ритуальными предметами, в особых алтарях. В той же технике изготовляли и пластины-барельефы, украшавшие стены дворца.

В 1897 г. англичане в ходе колониальных захватов, несмотря на ожесточенное сопротивление, покорили Бенин, столица была со­жжена и разграблена, дворец разрушен, и бесценные произведе­ния национального искусства разворованы солдатами. Так почти все они оказались в Европе, пополнив частые коллекции, а затем и музеи, став предметом гордости имевших их. По обмену с музе­ями мира некоторые из них попали и в нашу страну — в Кунстка­меру Санкт-Петербурга и Музей антропологии МГУ. И здесь при­открылась еще одна загадка. Когда более внимательно присмот­релись к барельефам, то увидели, что их можно «читать», как пик­тограммы. «Стены дворцов бенинских царей, — писал крупней­ший российский африканист Д. А. Ольдерогге, — были украше­ны примерно так, как стены древнеегипетских дворцов и храмов, изображения на стенах которых имели совершенно ясную после­довательность и были связаны единством содержания». Он же изу­чил резьбу на слоновых бивнях, укреплявшихся на бронзовых го­ловах и ободках, на которых эти головы держались. Их покрывали ряды фигурок царя, вельмож, европейцев и т. п. Прежде эти изоб­ражения расценивались как просто узоры, теперь же стало ясно, что это пиктограмма — своеобразная «запись» поминального об­ряда по умершему правителю. Иногда заметны не подробные «кар­тинки», а отдельные предметы или символы (например, парадный топорик или меч вместо изображения правителя либо вместо женщины с погремушкой в руке — одна рука с погремушкой). Д. А. Ольдерогге насчитал 12 таких символов и предположил, что это шаг к выработке иероглифического письма.

ЭЗАНА

Более 30 лет назад, в 1969 г., экспедиция Эфиопского инсти­тута археологии обнаружила новый памятник — надпись Эзаны, самого знаменитого правителя древнеэфиопского государства Аксум. Это было не первое открытие — подобные надписи ста­ли известны с середины XIX в., а в начале XX столетия появились научные публикации Немецкой Аксумской экспедиции. Как и у многих владык древнего Востока, они носят хвалебный харак­тер, рассказывают о походах, победах, достижениях. Из них вы­рисовывается картина процветающей страны, жители которой занимались земледелием, скотоводством, ткачеством и торгов­лей, добычей и обработкой металлов, строили храмы и поклоня­лись многим божествам. Прочные связи были у них с жителями Аравии, Восточной Римской империи, Египта, даже Индии и Китая. Окрестные народы побаи­вались их и выплачивали дань. Рабы были не столь важны для победите­лей — число убитых всегда превы­шало число взятых в плен.

Эти данные дополняются расска­зами античных авторов и материа­лами археологических раскопок. Последние говорят о том, что еще в I тысячелетии здесь, на севере со­временной Эфиопии и Эритреи, жили искусные ремесленники и земледельцы, раскинулись оольшие города, величественные храмы. Они не сохранились до наших дней. Но и сейчас еще можно ви­деть некоторые памятники того времени, вызывающие и поныне споры своим загадочным назначением и происхождением, — так называемые «обелиски» или «стелы». В Аксуме они стоят на боль­шой платформе, а одна из самых знаменитых была вывезена ита­льянцами и находится в Риме. Всего насчитывается более 150 стел. Они очень разные — высотой от 3 до 33,5 м (правда, последняя упала и раскололась). Часть из них — из гладкого камня, на дру­гих — солярные и астральные знаки. А несколько представляют собой как бы модель узких и высоких многоэтажных зданий со стилизованными окнами, крышей, дверями, архитектурными де­талями настоящих дворцов... Немецкий путешественник Солт пи­сал во второй половине XIX в.: «Это высокохудожественное и весь­ма величественное произведение искусства, изготовленное из цель­ного гранитного блока и насчитывающее все 60 футов (21 м) в высоту, произвело на меня почти помимо моей воли такое же впе­чатление, как и тогда, когда я увидел его впервые, и я чувствовал себя еще более, чем прежде, склонным восхищаться совершен­ным мастерством и изобретательностью, проявленными при выполнении столь громадной работы. Со времени моего прежнего посещения монумента я имел возможность сравнить его со мно­гими египетскими, греческими и римскими сооружениями. И это сравнение подтверждает мою оценку памятника как самого вос­хитительного и совершенного сооружения подобного рода». К тому времени уже не сохранились обнаруженные археологами позднее памятники I тысячелетия до н. э., говорившие о культурных связях с Южной Аравией. Они были довольно тесными — имели место переселения, эфиопская система письма несомненно связана ге­нетически с древнесабейской...

Со II в. Аксум хорошо известен всем, чьи пути шли по Крас­ному морю. Правители его обеспечивали плавание по нему, бо­ролись с пиратами, торговали с Египтом, Аравией, Индией, Китаем, посылали в эти страны и своих купцов, которые иног­да основывали там свои поселения, как, например, на Цейлоне или в Южной Индии.

Среди многих правителей древнего Аксума наибольшей сла­вой пользовался Эзана, правивший в IV в. Ему приписывалось множество великих деяний, хотя, скорее всего, они были со­вершены разными правителями (в источниковедении хорошо известен феномен «стяжения», концентрации вокруг одного ис­торического персонажа событий, длившихся на самом деле де­сятилетиями). Так, именно в его время была проведена «огла­совка» (введение значков для гласных) письменности, которой в Эфиопии пользуются до сих пор. К этому времени сформи­ровалась территориальная целостность Аксума. Окончательно определилась его ведущая политическая роль в этом регионе. С его именем нередко связывают введение чеканки золотых и се­ребряных монет, хотя известны и более ранние. Наконец, его считают героем христианизации страны. Действительно, в пе­риод его правления здесь возникли первые христианские общи­ны монофиситов (признающих единую — божественную при­роду Христа) и началась активная деятельность проповедников. Но сначала это были лишь немногочисленные общины купцов-иноземцев, затем к ним присоединились их слуги, а затем и пред­ставители знати. Однако хотя впоследствии христианство стало государственной религией, оно никогда не было единственной, и для всех императоров страны борьба с язычниками и мусуль­манами и христианизация подданных были важными задачами внутренней политики.

Аксум был связан с Южной Аравией не только легендой о Соломоновой династии (от библейского царя Соломона и ца­рицы Савской, владения которой были на юге полуострова). Южные районы — Химьяр и Саба (на территории современно­го Йемена) подчинялись ему, правда, часто отпадая от главной территории. Но только в VI в. они отпали окончательно. Это время известно как период эфиопо-химьяритских войн. В это время в ближневосточном регионе соперничали христианство и иудаизм. Прежде христианские южноаравийские области при правлении Зу-Нуваса стали иудаистскими, христиане стали под­вергаться гонениям, иногда весьма жестоким. Это явилось по­водом для посылки карательных экспедиций Аксума. Войны затянулись на несколько лет (это неудивительно, если вспомнить о муссонах, дующих по полгода в одном направлении, — поэто­му поддержка со стороны африканского берега была затрудне­на). Зу-Нувас потерпел поражение. Казалось, юг Аравии на­всегда, вернулся под власть Аксума. Но случилось нечто непред­виденное. Абрыха, военачальник одного из аксумских гарнизо­нов, оставленных в Химьяре, бывший раб, ставший вольноотпу­щенником, заявил о своей независимости от центральной влас­ти. Возможно, это одно из первых свидетельств социального протеста. Его обуревали грандиозные планы. Один из них — завоевание всего полуострова. С этой целью в 570 г. он отпра­вил отряд боевых слонов на Мекку. Поход не удался, однако этот год, в который родился Мухаммад, будущий Пророк, остался в памяти как «год слона». С этого времени Аксум окон­чательно лишился своих заморских владений.

А вскоре осложнилась политическая обстановка во всем этом регионе. Аксум и его старая союзница Византия, издавна конт­ролировавшая торговый путь из Красного моря в океан, столк­нулись с растущим влиянием Персии, которой удалось завое­вать «дорогу благовоний». Аксум лишился, таким образом, не только заморских владений, но и больших прибылей. Положе­ние усугубилось с возникновением ислама и его активной воен­но-территориальной экспансии. Уже на стыке VII—VIII вв. му­сульмане захватили прибрежные острова, а затем и порты. Зна­менитый порт Адулис был разгромлен, а Красное море надолго стало «арабским озером».

Аксум же потерял выход к морю. Упадок продолжился. Уже с VI в. золотые и серебряные монеты уступили место более де­шевой бронзе, а с VIII в. археологи уже не находят никаких монет. Под давлением внешней угрозы, при потере доходов от торговли центральная власть слабела, начали вспыхивать вол­нения. Все вместе взятое привело к падению Аксума как круп­ного политического объединения. В последующем политический центр переместился к югу, но Аксум остался символом исто­ков эфиопской цивилизации и центром коронационных тор­жеств многих будущих императоров Эфиопии.