Глава 2. Феномен мобилизации и крестьянское участие в ней: итоги и уроки

2.1.Крестьянин и власть: лицом к лицу

Довольно развернутую интерпретацию событий второй половины июля 1914г. предлагает В. П. Булдаков. Он заговаривает о мобилизации и отношении русского солдата-крестьянина к ней применительно к теме «Модернизация и война». Его выводы опираются на широкий круг литературы и менее широкий – источников. «Первая мировая война повсеместно была отмечена массовыми проявлениями солдатского бунтарства.

Для крестьянина уход в армию означал, что он становился человеком, несущим «государеву службу». Свою участь он воспринимал как фатум, а не гражданскую обязанность. Воинский долг психологически приближал его к власти; следовало уважать самый процесс перехода его в это возвышающее качество. Призывник долго и демонстративно «гулял» на глазах у «понимающей» общины. Это был целый ритуал. Когда в июле 1914 г. последовала торопливая мобилизация, да еще с запретом спиртного, новобранцы взбунтовались. Но «озорство» заканчивалось, как только рекруты получали обмундирование. Будь последнее добротным, а питание обильным (как и было первое время), солдат исправно нес бы тяготы войны, тем более, что природной стойкости ему было не занимать.

Вместе с тем, вчерашние крестьяне не переносили муштры, зубрежки уставов, порой принимавшей издевательские над здравым смыслом формы, сложной системы титулования и «зряшной» (рытье окопов, строительство блиндажей и т. п.) работы. Крестьянин по своей природе всегда узкий, «заторможенный» прагматик; антиподом «пустого» действия для него становится безделье. По мнению некоторых исследований, издавна солдаты острее всего реагировали на плохое питание: «Царь не давал приказа морить нас голодом.» Шокировало и то, что служба отстраняла их от гражданской жизни, противоестественными, как им казалось, запретами.» При этом морально-психологическая подготовка солдат была поставлена неважно. Военных священников специально не готовили, офицеры часто иронично относились к этому институту, в годы войны службы проводились формально, не говоря уж об индивидуальной работе с паствой. «В любом случае, объяснения «высших» целей войны солдат ни от офицера, ни от священника не получал. Духовные пастыри иной раз признавали, что вера в технику и прогресс стала заслонять веру в Бога.»[1] В этой интерпретации обратим внимание на особую роль для крестьянина перехода его в новое, «солдатское», качество, а также частое несовпадение того, что считается нормой в повседневном круге общения крестьянина с нормами и соображениями власти и «большого» мира.

Несмотря на трудности собирания и комплектования частей из саратовских уроженцев, особенно из ратников (а многие из этих трудностей продержались всю войну), боевая работа саратовцев в ходе войны была на хорошем уровне. По данным Н. Н. Головина, уроженцы губернии понесли кровавые потери в 9380 человек и потери пленными в 5607, итого 14987 человек. Распределение кровавых потерь и потерь пленными – 63 и 37% соответственно. Этот показатель на уровне или заметно выше, чем у ближайших соседей: Самарская губерния – 58 и 42%, Симбирская – 55 и 45%, Пензенская – 63 и 37%, Тамбовская – 62 и 38%. В целом разброс по губерниям был значительно больше; крайние значения – 85 и 15% для Кубанской Области и 38 и 62% для Виленской губернии[2]. Многими саратовскими уроженцами, как уже говорилось, укомплектовывались стоявшая в губернии 47-я пехотная дивизия и разворачивавшаяся на ее базе второочередная 82-я. Обе они удостоились лестных слов от требовательного А. Керсновского, равно как и 122 пехотная дивизия, развернутая из Саратовской ополченской бригады[3].

Обобщим уже приводившиеся сведения о запасных и ратниках (запасные города и уезда), прошедших через сборный пункт Саратова (см. таблицы 3 и 4)[4].

Таблица 3. Количество запасных нижних чинов, прошедших через сборный пункт г. Саратова

Дата	Количество запасных, прошедших через приемный пункт	В т. ч. признанных негодными и получивших отсрочки	% от общего количества	В т. ч. направленных на излечение	% от общего количества
18.07	3589	244	6,8	124	3,5
19.07	3221	304	9,5	105	3,3
20.07	2932	139	4,7	192	6,5
21.07	1955	227	11,6	283	14,5
22.07	194	73	37,6	57	29,4
Итого	11891	987	8,3	761	6,4

 

 

 

Таблица 4. Количество ратников государственного ополчения, прошедших через сборный пункт г. Саратова

Дата	Количество ратников, прошедших через приемный пункт	В т. ч. признанных негодными и получивших отсрочки	% от общего количества	В т. ч. направленных на излечение	% от общего количества
28.07	1698	282	16,6	219	12,9
29.07	1981	265	13,4	286	14,4
30.07	2117	169	8,0	231	10,9
31.07	2018	115	5,7	138	6,8
Итого	7814	831	10,6	874	11,1

 

Получившаяся картина демонстрирует понятную разницу в здоровье запасных и ратников; у последних, разумеется, здоровье хуже как у более старших при слабом медицинском обеспечении. Однако обращает на себя внимание и другое. Во-первых, запасные явились дружнее – в первый день максимальное число, ратники демонстрируют обратную, хоть и не ярко выраженную, тенденцию. Во-вторых, опять-таки небезусловно, но просматривается тенденция роста больных и негодных ото дня ко дню при призыве запасных, и обратная тенденция при призыве ратников Государственного ополчения. О чем это говорит? Возможно, о том, что среди молодежи явились прежде всего наиболее готовые и, соответственно, здоровые, а среди более старших  - наиболее дисциплинированные, может быть, самые старшие возрасты, давшие большее число больных и негодных. Следует отметить очень дружный отклик именно молодежи, не в пример мобилизациям 1904-1905 гг., когда «гулявшая» молодежь оставалась за бортом, а наряды заполняли более дисциплинированными старшими возрастами.

При бюрократическом строе русской жизни сама бюрократия была чрезвычайно малочисленна. На это обращал внимание Д.И. Менделеев, анализируя итоги первой всероссийской переписи. При сравнении с европейскими странами  в этом отношении приходится оперировать разами. Так, если во Франции свыше 500000 казенных служащих, не считая выборных, то в России и тех, и других  336000, на более чем втрое большее население[5]. Разумеется, при любых массовых мероприятиях чиновники оказываются перед громадными скоплениями людей, что и произошло в мобилизацию.

3 сентября 1914г. Государь повелел дать право МВД вносить в Комитет о службе чинов гражданского ведомства и о наградах особые, вне срока и нормы, ходатайства о лицах, «действительно оказавших заслуги делу блистательного в сем году выполнения мобилизации». В соответствии с этим документом по губернии был подан список в 26  человек. В нем были начальник СГЖУ полковник Комиссаров, предводители дворянства в Сердобском, Петровском, Балашовском уездах, Саратовский полицеймейстер, Кузнецкий, Хвалынский, Балашовский исправники. Не были забыты и технические сотрудники, в частности, две машинистки губернского правления, которые, как «лучшие машинистки, были прикомандированы к мобилизационной канцелярии, где они, занимаясь усиленно весь мобилизационный период днем и ночью и исполняя быстро и точно поручаемые им бумаги, способствовали успешному ходу работы»[6]. В списке вполне обоснованно отсутствовали воинские начальники. Действительно, описанные обстоятельства мобилизации четко фиксируют воинских начальников как слабое звено в системе приема. А ведь это звено должно было быть основным и ведущим! Собственно, во многих случаях именно непрофессионализм воинских начальников служил отправным моментом недовольства и, соответственно, волнений и беспорядков, и именно «за» воинских начальников приходилось действовать другим должностным лицам. Такое положение выглядит вполне логичным следствием из многолетнего пренебрежения как раз «бытовыми» аспектами мобилизационных мероприятий (прибытие, размещение, поставка повозок и т. п.), на что указывал А.С. Лукомский.

Нераспорядительность и нервный срыв полковника Алчевского в Царицыне были не случайны. 14 февраля 1915г. он получил выговор в приказе по Саратовской местной бригаде, при этом с 10 февраля был объявлен больным, и лишь с 7 марта вступил в должность, как получивший облегчение от болезни. Будучи переведен на аналогичную должность в Ставропольский уезд (Ставрополь-Волжский), с 28 июня отпущен в двухмесячный отпуск по болезни. То есть в крупном неспокойном городе Царицыне и многонаселенном уезде с большим процентом германцев-колонистов на ключевой военной должности находился откровенно больной человек, в то время как обстоятельства требовали быстрой реакции, умения предвидеть, недюжинных волевых качеств. Совершенно никчемный Петровский воинский начальник подполковник Подольский остался на своем месте, но расторопнее не стал. В июле 1915г. в уезде было несколько случаев отказа военнопленных от сельскохозяйственных работ. Подольский, не донося командиру Саратовской местной бригады, обращался за распоряжениями в КазВО, считая, что меры должен принимать не он, а командируемые Округом офицеры. За непроявление инициативы и распорядительности подполковник получил вполне заслуженный выговор. Другой выговор последовал в октябре – за небрежное отношение к подбору новобранцев во флот. Следующий – в марте 1916г. (военнопленный из отпущенных земству для сельхозработ служил коридорным в гостинице!), затем два в августе, в том числе за самочинные обращения в Штаб КазВО. В Аткарске беспорядки были практически спровоцированы воинским начальником. Не заслуживает добрых слов и Камышинский воинский начальник,  да и в деятельности других были изрядные недостатки. Необходимо отметить управление Саратовского воинского начальника, где распоряжавшиеся призывом обер-офицеры грамотно выделяли необходимых специалистов (резерв писарей, пекарей) и уверенно контролировали весь ход событий. Полковник Рымвид-Мицкевич, возглавлявший это управление, хотя и проболел всю всеобщую мобилизацию, видимо, хорошо вел дела (в конце 1916г. получил благодарность за образцовый порядок в Управлении).

Приказом Армии и Флоту 13 июня 1917 г. большинство воинских начальников, в том числе подполковник Подольский, переводились в Резерв чинов при Штабе КазВО[7].

 В ноябре 1917г. «исполком» Саратовской местной бригады «допустил» к исправлению должности помощника Саратовского уездного воинского начальника состоящего в Резерве чинов КазВО, прикомандированного к управлению штабс-капитана Николаева. Это как раз тот офицер 47-й артиллерийской бригады, который вместе с поручиком Богдановским столь успешно провели мобилизацию в Саратове. В протоколе исполкома специально оговаривалось это обстоятельство, а также то, что офицер имеет служебный опыт, был ранен в Русско-Японскую войну и 8 лет провел в штабс-капитанах, выслужив право на следующий чин. Для «послеоктябрьской» армии и само назначение, и мотивировка выглядят очень выразительно[8].

Одной из сторон слабости административных сил страны была слабость карательно-полицейских институтов. Широко распространен тезис о России как полицейском государстве[9]. Это верно как отражение идеологии государственной опеки над населением, но это не значит, что полиция являла собой мощный аппарат. Уточним ряд деталей. Сама всеобщая мобилизация ослабила полицейские силы губернии: был призван ряд становых приставов, стражники из казаков (в Царицынском уезде - 25 человек, а всего в казенной и частной страже уезда состояло 6 урядников, 2 городовых и 62 стражника из донских казаков, которых станицы вызывали в связи с мобилизацией; многие стражники-казаки вызывались и в Сердобском уезде). К концу июля 1914 г. в Саратовском уезде налицо были 28 урядников и 84 стражника при 10 вакансиях, в Сердобском уезде - 34 урядника при одной вакансии и 98 стражников при 2 вакансиях, в Хвалынском уезде - 28 урядников при 1 вакансии и 46 стражников при 13 вакансиях. Такая же ситуация - и в остальных уездах. В Саратове с большим трудом, при отсутствии желающих, сформирована казачья конно-полицейская команда в 70 человек (планируемый штат - 100 человек)[10]. То есть реально в волости, где могло насчитываться до 20 - 30 тысяч жителей, полицию представляли 1 урядник и иногда пост в 2-3 стражника. При многообразии повседневной работы такие малые силы должны были еще и пресекать возможные беспорядки. Для этого создавались летучие отряды по 10-15 человек из расчета  3-5 отрядов на уезд, а остальная стража распределялась по пунктам в наиболее крупных и беспокойных селах[11].

        При таких условиях нельзя не согласиться с мнением Д. Байрау о недостаточном государственном присутствии в русской деревне[12]. Возбуждение, беспорядки или угроза их почти неминуемо должны были повлечь за собой участие войск и, соответственно, тяжелые последствия. Циркуляр саратовского губернатора от 7. II. 1915 г. предписывал стражникам служить не ближе 100 верст от места приписки, что противопоставляло их населению[13]. С такими силами в годы войны полиция выполняла текущую, большей частью неблагодарную, работу: взыскание платежей и недоимок, аресты, задержание дезертиров и т.п. Полицейская стража и не всегда была в должной боевой готовности. Например, в самом разгаре мобилизации проверка в Аткарском отряде стражи выявила, что винтовки содержатся нечищенными, стволы забиты тряпками. Бодрость и молодцеватость, но вместе с тем слабая выучка констатировались и в августе[14]. Жандармские команды также были и не лучшим образом снабжены, и малочисленны. Однако по итогам мобилизации действия полиции были признаны успешными. Вот оценка Петровского предводителя дворянства: полиция «вела себя блестяще и неутомимо». Его камышинский коллега писал, что «по совести» «Камышинская полиция большего сделать и предупредить эти беспорядки была не в силах.» Вечером 21-го июля губернатор объявил «горячую благодарность» всем чинам Кузнецкой полиции. Заслужила благодарность министра внутренних дел и полиция города Саратова. Губернатор, несмотря на беспорядки, высоко оценил действия полиции всей губернии[15]. На наш взгляд, это свидетельствует о том, что многочисленные накладки и несообразности в ходе мобилизации имели причины более глубокие, нежели просто недостаточно ревностное выполнение своих обязанностей теми или иными чинами. Необходимо отметить, что помимо ранений чинов полиции в Вольске и Царицыне, был ряд подобных случаев и деревнях. В Альшанке, Голом Карае, Киселевке, Александровке пострадали урядники или стражники.

Полицейская служба в России регламентировалась множеством в разное время изданных нормативных актов, в основном ведомственных и устаревших к ХХ-му веку. ГЖУ были независимы от департамента полиции и губернатора; охранные отделения отделены от жандармерии, и их взаимодействие не налажено должным образом. Насущной проблемой стала кодификация полицейского законодательства. «С 1906 года почти постоянно работали комиссии по переустройству полицейских сил. Проекты, как правило, сводились к одному – объединению всей полиции под руководством какого-либо органа.»

После 1905 г. появился проект действительного статского советника В. Э. Фриша. Он предполагал централизацию полиции, создание Корпуса государственной стражи (общая полиция, жандармерия, охрана); численность полицейских сил предлагалось увеличить из расчета: один стражник на 500 городских жителей и 1000 уездных. Проект был, однако, отвергнут из-за дороговизны.

 Проект директора департамента полиции А.А. Лопухина, напротив, предполагал известную децентрализацию, передачу вопросов комплектования и управления полицией городским и уездным земским управам. В условиях централизованного управления на такие меры не пошли. Впрочем, финал карьеры этого чиновника позволяет предполагать разные мотивы выдвижения подобных проектов.

23 марта 1913 г. МВД представило в Совет министров «Законопроект о преобразовании полиции в Империи», подготовленный комиссией под руководством А. А. Макарова (будущий министр внутренних дел): полиция выполняет слишком много разнородных задач, в том числе и не полицейского характера. Нужен помощник губернатора по полицейской части, с подчинением ему всей полиции. Однако вплоть до февраля 1917 г. структура МВД и функции полиции оставались неизменными.

Первым шагом, в духе предложений Макарова, стало утвержденное Императором 23 октября 1916 г. «Положение об усилении полиции в 50 губерниях империи и об улучшении служебного и материального положения полицейских чинов.». В городах должен был быть 1 городовой на 400 жителей обоего пола. В городах с населением от 30 до 100 тысяч человек вводилась должность полицеймейстера, его помощника, смотрителя арестного помещения, и на каждые 30000 1 пристав дополнительно. В городах с населением свыше 100000: на каждые 150000 должность помощника полицмейстера и на каждые 40000 – должность пристава дополнительно. Усиливалась и уездная полиция: была введена должность помощника станового пристава; возрастало и число стражников из расчета 1 стражник на 2000 населения. Устанавливались образовательные цензы: для городовых и стражников – читать и писать по-русски; для полицейских урядников и надзирателей – не ниже двухклассного училища; для исправников, полицеймейстеров и их помощников – не ниже среднего. Но время ушло, одних полицейских мер уже заведомо не хватало, и задача реформирования фактически провалилась[16].

Действительно, на местах реального усиления полицейских сил в ходе войны не произошло[17].

Слабость русских полицейских сил отмечалась и современниками, и позднейшими исследователями. В начале мая и начале июня 1915 г. прошли, как и в России, антигерманские погромы в Лондоне, - во втором случае побудительным толчком стал первый налет на город цепеллинов. «Однако в английской столице, в отличие от русской, было гораздо больше полиции, которую власти не задумываясь бросили на восстановление общественного порядка.» В 1913 г. в Англии и Уэльсе насчитывалось 54552 полицейских чина, в Шотландии – 5859, в Ирландии – 11844. В России полицию дополнял еще Отдельный Корпус жандармов, но из 12000 человек 1000 приходилась на офицеров и генералов (1913 г.), а в войну его же силами осуществлялась контрразведывательная деятельность и формировалась полевая жандармерия[18].

Князь Е. Трубецкой приводит подобные же данные и отчасти личные впечатления. И без того слабый аппарат принуждения был в войну еще более ослаблен отправкой части городовых и стражников на фронт. Увеличения числа полиции требовали отдельные высшие чиновники, как С. Е. Крыжановский, но не были услышаны. «…в Англии и во Франции было в то время, пропорционально, в 5 и в 9 раз больше полицейских сил, чем в «Царистской» России. Если я не ошибаюсь, ни в одном государстве мира не было в процентном отношении к населению таких слабых полицейских сил, как у нас…Когда теперь (1939 г.) – во время войны – я наблюдаю во Франции, как многочисленные и молодые чины моторизованной полиции проверяют документы куда более старых и хилых запасных солдат, отправляемых в армию, я глубоко ценю это мудрое и государственное решение вопроса.»[19] Это почти повторяет аналогичные впечатления Д. И. Менделеева начала века[20].

Таким образом, даже нереализованные проекты далеко не приближались к, например, английской насыщенности полицией: один чин примерно на 630 жителей, при несравнимых территориях и высочайшем уровне урбанизации. В современной Шри-Ланке – стране, борющейся с сильном очагом сепаратистского террора – насчитывается около 60000 полицейских и спецназовцев при 18-миллионном населении, то есть 1 чин на 300 жителей[21]. Россия, также имевшая упорного внутреннего врага, располагала несравнимо более скудными полицейскими силами.

По мнению Х. Арендт, в тоталитарных государствах роль армии падает за счет усиления роли и влияния тайной полиции. В России, стране «старого порядка», ситуация была противоположной. Полиция имела широчайший круг предметов ведения, в том числе и не чисто полицейских. Только земская реформа 1864г. освободила полицию от обширного комплекса хозяйственных обязанностей. Штаты, как было показано, полиция имела самые скромные. Еще в суровое Николаевское царствование граф Канкрин считал возможным шутить так: «Если в других странах революции происходят от недостатков в области экономики и финансов, то в России это может случиться от недостатков в организации и деятельности полиции»[22]. Эту фразу если и нельзя назвать пророческой, то, по крайней мере, зная развитие революционного процесса в России, надо признать, что она относилась к весьма серьезной проблеме и слабому месту в государственном устройстве империи.

Для сравнения интересны впечатления русского политэмигранта о массовых манифестациях в Париже сторонников и противников войны в последние дни июля 1914 г. Манифестации были многотысячными и сопровождались ожесточенными схватками. Повсюду стояли полицейские кордоны. «Неожиданно появляются республиканские гвардейцы с блестящими касками, украшенными длинными и густыми конскими хвостами. Сидя на сытых, здоровых лошадях, гвардейцы врезываются в толпу и давят тех, кто не успел отбежать в сторону. Затем быстрыми шагами с решительным и свирепым видом идут атлеты из полицейских центральных бригад, пуская в ход кулаки и беспощадно избивая всех, кто не подчиняется моментально приказу «Circulez, circulez» (Проходите дальше). Полицейские офицеры идут с обнаженными саблями, рядом с ними комиссары в штатском, отдающих приказания подчиненным им полицейским бригадам.» Множество задержанных тащили в участок, попытки рабочих освобождать товарищей успехом, как правило, не увенчивались[23]. В русских столицах такого количества полицейских и прочих «внутренних» сил представить невозможно, их просто не было. Таким образом, сколь-нибудь массовые волнения населения неизбежно влекли за собой участие войск.

Мобилизация выявила также соотношение село - город в русской жизни. Прибытие больших масс призванных крестьян приводило всюду к перенапряжению городской инфраструктуры. Это выражалось в нехватке мест для ночлега, продовольственных недостачах, стремительном взлете цен, столпотворении и давке, страхе обывателей перед огромными неуправляемыми скоплениями пришлых, мизерности полицейских сил. Непредусмотрительность и неумелость начальствующих лиц в таких условиях сразу настолько усугубляли положение, что требовались экстраординарные меры. Причем эти меры так или иначе связывались с привлечением населения или запасных - другого ресурса просто не было - и давали результат. То есть распорядительность, осмысленность действий администрации встречали понимание и готовность помогать даже в условиях всяческих нехваток и неустройств. Это особенно выразительно продемонстрировали события в Сердобске. Напротив, малейшее подозрение на нерадивость, невнимательность, леность «начальства» вызывало, как уже говорилось, бурное возмущение, которое легко находило в неорганизованных толпах выход в виде буйства. Народная культура была общей для деревни и городских низов. Тем более это верно для маленьких, в большинстве аграрных, городов Саратовской губернии. Но мобилизации выявила и признаки отчуждения: горожан страшил огромный неконтролируемый наплыв крестьян, вызывали недовольство постой и беспорядки. В годы гражданской войны это отчуждение станет весьма значимым фактором, а его использование – значительным ресурсом.

Тесно взаимосвязанными представляются следующие сюжеты. Во-первых, комплекс ожиданий крестьян в результате возникшей ситуации и реальных возможностей власти коммуницировать с огромными массами крестьян, тем более в условиях недовольства или «буйства» последних. Во-вторых, наличие той или иной агитационной или разъяснительной работы как со стороны правительственных инстанций, так и общественности (про- и антиправительственного характера).

Приведенные выше данные свидетельствуют, что явка мобилизованных крестьян была всюду очень дружная, массовая, трезвая, не раз отмечено сосредоточенное настроение прибывших крестьян, с осознанием важности наступившего момента. Мужчины идут на службу, и, значит, заботу о семьях должно взять на себя правительство. Именно такое понимание, как представляется, определило и настойчивость подобных требований, и нередкое бурное возмущение всякой грубостью, нерадением, нераспорядительностью начальства. Дружно откликнувшись на некое общее дело, крестьянство стало чрезвычайно требовательным к исполнению долга другими, прежде всего начальствующими, лицами. В сущности, это одна из ключевых крестьянских идей, более века державшая на себе антикрепостническую борьбу: неравенство повинностей, несправедливое благоденствие благородного сословия. Таким образом, в мобилизацию в крестьянских настроениях преобладал мотив долженствования: на войну шли, потому что «надо» и ожидали соответствующего выполнения своих функций властями, прежде всего - в отношении семей.

Мы не располагаем данными о том, что назревавшая война как-то предчувствовалась в русской крестьянской массе. Скорее это можно сказать о широких кругах населения европейских стран.  Маршал Ф. Фош писал в мемуарах о готовности французов отстаивать свое место в Европе. «Во время любых маневров, повторяемых и продолжаемых невзирая на сильную усталость, всегда можно было, наряду с превосходным моральным состоянием всего личного состава, отметить его страстное желание учиться, а также выносливость и дисциплину, каких не знали прежние армии. Постепенно осенние тактические учения, в которых принимали участие некоторые возрасты запасных, позволили в полном порядке и совершенно регулярно проводить сборы и разыгрывать действия крупных войсковых соединений: дивизий, армейских корпусов, армий.» Командование освоилось с управлением крупными единицами, гибкость управления придала уверенность всей армии. «Запасные, временно отрываемые от гражданской жизни, занимая свои места в полках, быстро заражались превосходным моральным состоянием частей. Офицеры запаса, кадровые офицеры, уволенные в запас, и офицеры территориальной армии, тщательно подобранные, обеспечивали ценный источник комплектования в будущем.» «Наступательный дух», моральный фактор оказались поставлены так высоко, что оборотной стороной стали прямолинейная тактика и пренебрежение факторами материальными[24]. В Германии к войне готовились очень скрупулезно; государство пропускало через многоступенчатую военную службу потребное число людей, имея целью создать максимально крупный резерв для возможного развертывания. Служба продолжалась 2-3 года под знаменами, 4-5 лет в резерве, затем 12 – в ландвере и, наконец, с 39 до 45 лет в ландштурме. Эрзац-резерв составляли те, кто не проходил действительной службы. В этой организации заключался «секрет первого крупного сюрприза войны, который явился почти решающим.» Во время мобилизации германцы вздвоили почти каждый первоочередной корпус, создав при нем резервный, причем годный для полевой войны. Это смешало расчеты французов и сорвало их план кампании. По мнению Лиддель-Гарта, германские офицеры и унтер-офицеры долгосрочной службы не имели равных «на континенте». В Германии целенаправленно работали над внушением народу убежденности в величии страны. Противники Германии также пошли на войну с подъемом, но «все же у них не было времени, чтобы этот пламенный патриотизм превратить в подобие той заранее организованной дисциплины, которая в течение долгих лет выковывалась в Германии.»[25]

В России мобилизация, объявленная без малейших подготовительных, в том числе пропагандистских, мероприятий, стала неожиданностью. Еще раз напомним, что мобилизацию объявили в пик полевого сезона, в неурожайный год.

Прежде всего бросается в глаза низкая информированность крестьян: распоряжения о явке, отправке и т.п. бывали недостаточными или запаздывали. Крестьяне совершенно не знали о существовании закона от 25 июня 1912 года об обеспечении семей призванных и судили об этом на основании собственного - благоприятного или неблагоприятного - опыта 1904-06 годов. Между тем, этот вопрос - практически самый животрепещущий для уходивших в Армию. Уход работников при неубранном хлебе - трагическая ситуация для крестьянского двора. И разрешить ее крестьяне хотели немедленно, до отправки. Власти же оказались к этому не готовы - все разъяснения, в том числе печатные, запоздали к самым серьезным беспорядкам в городах.

Сколько-нибудь организованные мероприятия по агитации или разъяснению событий на правительственном уровне были явно не запланированы, между тем необходимость в них ощущалась. Опыт Хвалынского уезда показывает это наиболее четко. Параллели же с 1877 годом у призываемых возникали, видимо, под влиянием газетных сообщений и живой памяти. То есть можно констатировать информационный вакуум, причем причиной его стали не столько невнимание власти в конкретных случаях, сколько более фундаментальные проблемы коммуникации власти и поднятой с мест крестьянской массы.

Вполне понятно, что технические трудности в коммуницировании власти и крестьянина не исчезли с окончанием мобилизации. Так, 20 ноября 1914 г. МВД разослало циркуляр губернаторам, в котором шла речь о затруднительности для жертвователей направлять посылки в армию: в деревнях нет соответствующих организаций, губернские и уездные комитеты отдалены, вес посылок ограничен и т. п. «Между тем, сельские обыватели весьма горячо, как показал опыт, отзываются на нужды войны, причем часто делают крупные пожертвования вещами всякого рода, но в силу приведенных затруднений в пересылке желание их посильно придти на помощь родным героям порою весьма долго не получает осуществления, что не может не охлаждать патриотического порыва жертвователей». Министерство предлагало задействовать сельских должностных лиц, собственно, больше было и некого[26]. Такого рода трудности были не новы и неизбежны, но в условиях войны их значение объективно возрастало. Через несколько лет, в условиях революции, заполнение упомянутого информационного вакуума станет громадным ресурсом, которым наилучшим образом смогут овладеть большевики.

В канун мобилизации в губернии не наблюдалось активной партийной жизни. Скажем, за январь – февраль в Жандармское управление не поступало вовсе агентурных данных о деятельности социал-демократов, эсеров, анархистов, независимцев и максималистов, то есть как раз тех партий, которые могли бы выступить организаторами, при удобном случае, антиправительственных выступлений[27]. Несколько попыток возродить социал-демократические кружки (Саратов, Царицын) были пресечены жандармерией, хотя социал-демократы никогда не были сильны связями в деревне. В Вольске была раскрыта социал-демократическая организация во главе с дантистом Заксом, крестьянином Антошкиным и сыном чиновника Шевелевым, не позднее декабря 1914г. эти лица были высланы из губернии под надзор полиции. Две последние фамилии назывались в качестве подстрекателей во время Вольского погрома. Губернатор докладывал в МВД, что «объявление мобилизации армии вызвало в некоторых местах губернии попытки революционного элемента агитировать среди мобилизованных войск, но попытки эти жандармской полицией были своевременно обнаружены и в дальнейшем предотвращены»[28].

В ночь на 20 июля, по предписанию СГЖУ, был произведен обыск у владимирского крестьянина Пахомова И. В. Обыск был результативным, - нашлись обращения, устав и резолюция конференции СДРП, паспорт на чужое имя. Штрих, характеризующий пределы полицейских возможностей: при обыске в квартире Пахомова находился член Государственной Думы М. К. Муранов, и его вещи осмотру не подвергались[29].

26-го июля владельцы типографии в Вольске И. А. Гусев и А. В. Лебедева начали, с разрешения губернатора, печатать и продавать телеграммы СпбТА о военных действиях[30].

В ночь на 1 августа в городском клубе Вольска прапорщик запаса М. И. Волков в пьяной «беседе» стал упрекать коллежского регистратора Б. П. Гока в том, что он «трутень». За этого последнего вступился письмоводитель Вольской мещанской управы Н. П. Хохлов и заявил Волкову, что, не оставь ему отец дом и типографию, давно был бы «галахом». Волков ответил на эти слова несколькими пощечинами, обнажил клинок и заявил, что, как офицер, вправе зарубить обидчика за оскорбление, но по старой дружбе ограничивается мордобитием. По жандармским сведениям, Волков имел устойчивую репутацию первого хулигана и пьяницы, в 1901г. отсидел в тюрьме 2 недели. Несимпатичная история не была бы достойна внимания, если бы не некоторые обстоятельства. По городу циркулировали слухи о том, что призванного из запаса Волкова оставляют казначеем при воинском начальнике благодаря тому, что он племянник городского головы Саратова М. Ф. Волкова. В типографии М. И. Волкова печаталась либеральная «Вольская жизнь», он водил знакомство с политически неблагонадежными лицами; имелась информация о том, что на его имя приходила корреспонденция для разыскиваемых департаментом полиции! И такой человек через считанные дни получает разрешение издавать в Вольске газету «Вольский Телеграф»![31]

В ночь на 3-е августа в Новоникольском Борковской волости Сердобского уезда была вывешена прокламация с весьма темным содержанием: нечто про отрубные участки и угрозы «чиркесу»[32] (после страхов 1905г. многие землевладельцы стали нанимать в качестве охраны северокавказцев, в частности, осетин, черкесов).

Земская общественность  не проявила активности в дни мобилизации. Однажды в успешных «уговорах» буянов принял участие председатель местного отдела Союза Русского народа, один раз – священник, в большинстве же случаев эти и многие другие дела и хлопоты легли на плечи должностных лиц. В ряде городов, прежде всего в Кузнецке, спонтанные патриотические манифестации, конечно, создавали атмосферу праздничности и торжественности. Заслуживает внимания то, что наиболее успешно действовавшая Хвалынская дума имела выраженно правый характер[33]. Важно, что «уговоры», разъяснения, апелляция к здравому смыслу или закону встречали благодарное отношение и понимание со стороны крестьян.

Отдельные случаи антиправительственной агитации (Царицын, Петровск, Аткарск, Большой Карай) были, однако единственным результатом агитации стало (если стало) увеличение деструкции и погромного или просто куражного настроения, но никак не выдвижение тех или иных политических требований со стороны групп крестьян.

В таких условиях на переднем крае оказывалась личность, представитель тех же административных рядов, сугубо организационный ресурс которых для административного контроля был весьма невелик. Этим обстоятельством в большой степени объясняется зримая разница в развитии событий по уездам. Сноровистые, согласованные, самоотверженные действия всех должностных лиц администрации, к тому же имевших заслуженный авторитет, позволяли, при тех же трудностях и том же непременном желании запасных «погулять» перед отправкой, обойтись практически без эксцессов как в городе, так и в целом уезде. События (можно сказать, их отсутствие, если иметь в виду всякого рода нарушения порядка) в Хвалынском и Кузнецком, прежде всего, уездах, хорошо подтверждают этот тезис.