4. Социокультурные уроки мобилизации – вместо заключения

Мобилизация продемонстрировала крестьянина в переходных, маргинальных состояниях: в больших скоплениях, в городах, при поступлении на военную службу, то есть смене статуса. Как уже говорилось, мобилизации и демобилизации в 1904 – 1921 гг. образуют выразительный ряд. В 1904-1905 гг. неразумно проводимые мобилизации стали фактором дезорганизации армии, причем не только действующей, а всей. Выпущенный из рук процесс демобилизации в 1905г. мощно усилил потенциал революции, в частности, аграрных волнений. Мобилизация 1914 г., проходившая при общем подъеме, вызвала, тем не менее, гигантское перенапряжение инфраструктуры и значительное количество частных беспорядков. В 1917 г. стихийная (а затем и плановая) демобилизация стала сильным фактором революционного процесса. В 1918-1920гг. успех или неуспех мобилизаций в значительной степени определял победителя в междоусобной войне. Белые хуже справились с решением этой задачи и проиграли. Наконец, в конце 1920 – 1921 гг. уже красная демобилизация очень усилила мощный вал крестьянского повстанчества.

Таким образом, мобилизация и демобилизация войск оказываются неким препятствием, на котором многократно спотыкаются государственные структуры, управляющие в России. При этом извлечение даже очевидных уроков оказывается затруднено. Высказанное наблюдение позволяет задаться вопросом, почему же так происходит?

Перед революцией не раз отмечалась некоторая «параллельность» существования власти и народа, общества и народа в России. Интеллигентные наблюдатели могли поражаться народной инфантильности в сущностных, казалось бы, вопросах[145]. В то же время многократно удостоверена и инфантильность «общества», не понимавшего опасности игры с огнем радикализма и революционности. Мобилизация как раз и столкнула крестьянина с горожанином, с начальником, с представителем общества, дала общее дело. Мобилизация может быть проинтерпретирована как момент встречи: власти и народа, города и деревни на коротком хронологически-пространственном участке. Такая ситуация является провокационной, так как подобное одномоментное сближение актуализирует весь конфликтный потенциал, в том числе и неполитического характера, имеющийся под спудом и не реализующийся в обычных, неэкстремальных, условиях взаимодействия различных структур, культурно-бытовых навыков, хозяйственных укладов и т. п.

Стержнем событий мобилизационных недель была инверсивная смена настроений самих призываемых и связанных с ними более широких кругов крестьян. Сдвинутая с места крестьянская масса получила и осознала большую цель и очень серьезно отнеслась к событию. Проблемой для властных институтов было ввести крестьянское море в процедурные берега, что само по себе оказалось весьма непростым делом. Если это не получалось, особенно из-за нерасторопности должностных лиц, следовал срыв в «чистую» деструкцию. Параллельно давали о себе знать социальные язвы, счеты, фобии, недовольства. Такое развитие событий соотносится с известной интерпретацией русской истории А. С. Ахиезера, в которой инверсивная смена приоритетов, маятниковое движение массовых представлений считаются стержнем российского исторического процесса[146].

Однако на протяжении веков и вплоть до революции основой русской жизни оставались монархия и многомиллионное крестьянство – «правильные», комплиментарные друг другу институты. На наш взгляд, удачной интерпретацией их взаимоотношений является теория функционального внутриэтнического конфликта, предложенная С. В. Лурье. Ее суть в следующем. Динамика развития русской общины значительно отличалась от динамики развития общин большинства других народов. «Мирской дух» и народный этатизм русских можно считать внешними проявлениями этнических констант. Отсюда – «образ покровителя», «крестьянского царя» как проекция самого себя, эстериоризация и внешняя персонификация собственного образа. Апелляция к нему возможна в любой момент, и народу в любой момент известна «царская воля». Царь – «свой в стане чужих», преградчиков исполнения царской воли. В русской истории состояние смуты было периодически повторяющимся явлением, функциональным кризисом, вызванным, в частности, несовпадением народных и официальных государственных установок. Эти временные нарушения порождались характером конфликтности русского этноса. Это по преимуществу внутренняя конфликтность. Конфликты как бы проигрываются внутри самих себя. Устойчивость внутренних альтернатив задает этому процессу определенный алгоритм, направляет его в определенное русло и делает возможным функциональное отреагирование конфликтности. Таким образом, внутриэтнический конфликт с заданным алгоритмом протекания заложен в саму структуру «центральной зоны» культуры русских, задан этническими константами культуры русских, и является структурообразующим (а не ситуативным) для каждого случая их этнической самоорганизации. Царь в русском этническом процессе выполнял и роль коммуникатора. Хотя в народной государственности и государственности официальной этот образ имел отчасти разное содержание, он тем не менее давал определенные возможности прямой связи между официальным государством и народом. Таким образом, процесс функционирования русского государства можно рассматривать как процесс самоструктурирования этноса, когда различные внутриэтнические группы, имеющие разные ценностные системы, совместно работали на создание единого государственного целого. Вся история России - конфронтация народа и государства, и при этом русские - создатели мощнейшего государства. Русские, присоединяя к своей империи очередной кусок территории, заново разыгрывали на нем свою мистерию (бегство народа от государства - возвращение беглых под государственную юрисдикцию - государственная колонизация новоприобретенных земель). Частное проявление описанного механизма - сценарный характер крестьянского бунта, который  выступает как определенный и понятный участникам ритуал[147].

Таким образом, народный политический инфантилизм соседствовал с самостоятельной народной логикой функционирования царства, интерпретацией власти, подчиненной определенной системе ценностных координат.

Описанная возможность фундаментального несовпадения народного (крестьянского) и государственного (официального) прочтения одних и тех же событий имела, в частности, своим следствием то, что жестокости, связанные с подавлением крестьянских волнений, отнюдь не редко вызывались невозможностью иных действий, кроме насильственных. Вот сюжеты картофельного бунта в Вятской губернии в 1842 году. Внедрение картофеля преследовало цель помочь крестьянам застраховаться на случай неурожая, но было прочтено крестьянами как очередная непонятная и ненужная начальственная затея, связанная с расходами и потерей времени. Сборища крестьян из многих сотен человек, весьма агрессивно настроенных, не слушали увещаний, требовали выдать исправника и т. п. Не подействовали и слова губернатора, так же как и угрозы стрелять. Толпа начала вооружаться кольями; тогда губернатор решился открыть огонь, понимая, что рукопашный бой обойдется дороже. После залпа (толпа не разбежалась!) солдаты бросились и перевязали бунтовщиков. В другой волости полуторатысячную толпу не было шансов одолеть в рукопашной; после залпа солдаты бросились с трех сторон, повалили и перевязали крестьян. В результате – несколько десятков убитых и раненых. Интересно, что, во-первых, изначальная задача присланной воинской команды – всего только «квартирная экзекуция», во-вторых, в соседней Пермской губернии волнения начались раньше и были обширнее, с оскорблениями священников, расправами над начальствующими лицами и т. п.  Воинская команда там тоже призывалась, но кровопролития удалось вообще избежать[148]. Знаменитое Бездненское выступление 1861 г., в официальном изложении, имело черты вызывающего и провокационного действа. Даже после прибытия войск толпа росла, Антон Петров обещал освободить 34 губернии, увещания и объяснения, что придется стрелять, не действовали. В село стягивались уже и иногубернские крестьяне; при этом прибытие войск не было внезапным или скрытным. Более того, во время прохода войск многотысячная толпа кричала: «…Самого царя давай нам; стреляйте, но стрелять вы будете не в нас, а в Александра Николаевича.» Недейственность увещаний и демонстрации при использовании войск для решения полицейских задач автоматически означало большие жертвы. Так оказываются в соседстве едва ли не свойский уговор и жестокая расправа. Командующий воинским отрядом генерал граф Апраксин заявил: «Жаль мне вас, ребята, но я должен и буду стрелять…» Итог: 51 убитый и 77 раненых, - жертвы, сопоставимые с потерями в боевом столкновении на полях сражений того же 19 века. Характерна и резолюция императора на рапорте: «Не могу не одобрить действий гр. Апраксина; как оно ни грустно, но нечего было делать другого»[149]. Таким образом, вооруженная сила может или действовать психологически, или стрелять, промежуточных вариантов практически не оказывается, поэтому число жертв всякого рода усмирений и накал и направленность самих волнений часто не взаимообусловлены. Такая ситуация – своего рода плата за самостоятельную крестьянскую государственную логику.

В то же время практически все сюжеты, затронутые нами при рассмотрении мобилизации, имеют аналоги в волнениях низов в других странах. Так, оспаривается расхожее мнение о том, что мятежная или революционная толпа состоит прежде всего из отбросов общества. «…Складывается впечатление, что народный бунт и преступление – скорее случайные и временные попутчики, чем близкие знакомые».

Проблема соотношения активистов и пассивных наблюдателей в бунтующей толпе существует и в европейской истории. В протестных народных движениях часто не отыскивалось явно выраженных вожаков.

Как правило, для восставших низов были характерны твердые целеустановки, целенаправленность даже стихийных действий.

Многочисленные примеры показывают, что толпа менее кровожадна, чем ее подавители; потери толпы в столкновениях с силами власти практически всегда выше[150].

Серьезные социальные конфликты всегда выдвигают на первый план силовой фактор. В истории Англии есть примеры привлечения очень мощных военных сил для подавления или предотвращения волнений. В период значительной социальной напряженности во Франции уже в начале ХХ века премьер-министр Клемансо видел себя на своем посту «первым полицейским агентом Франции», и не стеснялся применять силу и широко использовать войска.

Многократно бунты имели возможность разрастись благодаря отсутствию на месте необходимых полицейских или военных сил. В Англии авторитетные местные власти нередко в зародыше прекращали беспорядки. Нерешительность, высокомерие, трусость, тайное потворство местных властей в бунтах были явлением также нередким и, естественно, способствовавшим росту конфронтации[151].

Все эти наблюдения верны и применительно к рассмотренным нами саратовским ситуациям.

Более того, можно увидеть очень близкие аналогии. Ключевой эпизод событий в Вольске очень напоминает случай, приводимый С. Сигеле. В 1750 г. во Франции полиция жестоко подавляла один из привычных бунтов нищих. Нескольких детей без особых причин вырвали из рук матерей. Такой поворот событий собрал толпу, начались пересуды о вымогательствах полиции, а затем и страшные догадки о королевских планах избиения младенцев, омолаживающих ваннах из человеческой крови и т. п. С полицией начали драться, вскоре разгоряченная толпа окружила дом префекта, он сам бежал, стало ясно, что толпа готовится броситься на штурм. В этот момент один смелый офицер распахнул ворота. При виде этого народ остановился и открытого дома не коснулся; толпа отхлынула и некоторое время спустя бежала[152]. В Вольске в критический момент штурма полицейского управления, хотя и в не столь «чистом» виде, ситуация повторилась. Решительность начальствующих лиц практически мгновенно переломила ситуацию, агрессивная толпа стала разваливаться и бежала, после чего порядок был водворен достаточно быстро и надежно.

Следует отметить, что и при мобилизациях 1914 г. в разных странах трудности были во многом схожими. Мэр Лиона Эррио отмечает толпы на улицах при полном спокойствии в городе, однако пишет и о лихорадке подозрительности, процветании клеветы и ложных слухов. Это неудивительно для нервозных первых дней мобилизации. 1-го августа (н. ст.) во второй половине дня в Лионе был получен приказ о мобилизации, и уже 2-го началась организация столовых общественного питания, было разрешено отсрочить минимум на 30 дней призыв солдат территориальной армии и резервистов, имевших профессии пекарей и помощников пекарей, для префектов подготовили циркуляр, предписывавший учредить кантональные комиссии для помощи семьям призванных под знамена. Городская комиссия по снабжению старалась решить двуединую задачу: не допустить спекуляции и в то же время не позволить товарам «убегать» слишком низкими твердыми ценами. Мэр лично провожал отбывающих на вокзалах, они поручали его попечению свои семейства. Еще в мирное время долго и тщательно готовили военные перевозки[153]. Опять-таки складывается весьма сходная картина.

В ходе мобилизации в России можно обнаружить два начала в имевших место происшествиях: «чистые» беспорядки, в основном связанные с «пьяными» разгромами;

попытки свести счеты, реально изменить поземельные или иные отношения, более или менее выраженный социальный протест.

Изложенный материал позволяет предположить, что социокультурные факторы способны управлять социальной напряженностью в условиях отсутствия глубокого политического раскола. В тех уездах, где состоялись масштабные городские беспорядки, ожили и социальные язвы. Это показал наиболее очевидно Вольский уезд. Там же, где в городе был подъем, там «не сработала» и реально существовавшая социальная напряженность.

Эти два начала постоянно соседствовали и в революции: «чистая» деструкция в виде волн жестокости, гомерического пьянства, варварства в природопользовании и межличностных отношениях и аграрная революция. Они действовали вкупе и подвергались взаимному влиянию.

Большинство проявлений «буйства» и «необузданности» были продиктованы, по существу, стремлением отстоять привычный стереотип – отметить большое событие с водкой, «как положено». При этом хулиганские, погромные проявления были далеко не всегда. Поэтому мы не склонны соглашаться с мнением, что надо «счищать водочные этикетки» и видеть за ними во всех случаях проявления социальной борьбы[154].

Пробуждение активности крестьянства (в рамках общей радикализации на фоне нерешенных социально-экономических и политических проблем) в начале века демонстрирует интересный феномен, который можно условно обозначить как «амбивалентность»[155], что находило проявления во множестве конкретных парадоксальных сюжетов. Так, руководствуясь единым желанием получить землю, крестьяне в разных губерниях голосовали, при выборах в Думу, за разные партии. Некоторые губернии послали в Думу правых депутатов (Волынь, Центр), некоторые – левых (Поволжье)[156]. Получивший славу бунтарского в революцию 1905-07 гг. полк под командованием полковника Нечволодова в короткий срок стал образцовым, после создания в нем религиозного братства[157]. Очень выразительные примеры давало осуществление аграрной реформы. Так, в Саратовской губернии самая бунтарская в 1905г. волость перешла на поголовное разверстание, причем заводилами беспорядков 1905г. и инициаторами разверстания выступили одни и те же лица[158]. Разумеется, и в целом «Столыпинская» реформа была прокламируемой альтернативой революции, о чем открыто писали и ее сторонники, и противники, и отзыв на революцию и реформу не только был значителен, но, как показывает наш пример, иногда буквально, в лицах, совпадал. Подобные сюжеты предлагала и Первая мировая война. Полковник Смердов, командир полка во второочередной, создаваемой сугубо бюрократически, дивизии (55-я пехотная), своей властью дал полку название, подчеркивавшее преемственность с суворовскими победами, стал формировать подразделения, не разлучая односельчан; в результате в слабой, «мертворожденной», дивизии появился «живой», устойчивый и боеспособный, полк[159]. Причиной подобных метаморфоз, на наш взгляд, следует считать стремительный рост страны, зримо обозначившийся к началу века, рост, обострявший тот груз противоречий и нерешенных проблем, который несла на себе страна в условиях модернизационных задач. В таких обстоятельствах неустойчивого равновесия возможен и массовый (что, естественно, не означает «повсеместный» или «стопроцентный») отклик на инициативы власти, и массовый сдвиг в деструктивное поведение. И тот, и другой пути реализации растущего потенциала социальной активности предполагали значительный уровень спонтанной, самодеятельной активности. В такие периоды особенно велика роль власти, ее способности предлагать, объяснять и проводить понятные и актуальные решения, востребовать низовую энергию. И в этих условиях императорская власть фактически переставала быть осязаемой для простого народа. Власть систематически потакала оппозиционерам и прямым своим врагам, дезорганизовала верноподданных[160]. Из этого положения вытекала и слабость организационного ресурса власти. Описанное неустойчивое равновесие было поколеблено в 1914-1917 гг., разрушено в 1917 г. Крушение государственности открыло поле для самодеятельной активности. Крестьянские низы откололись от управляющих верхов. Мобилизация на этом фоне выступала как последнее крупное столкновение власти и народа в устойчивой системе на базе единой цели и общих ценностей (по крайней мере в тот момент). Она наглядно продемонстрировала, что крестьянский массив, сдвинутый с места, «не вмещается» в масштаб власти, масштаб городской инфраструктуры, масштаб «регулярности» и, если шире, упорядоченности. Слабые звенья этой системы, продемонстрированные таким напряжением, каким явилась мобилизация, привели годы спустя к ее разрушению и открыли полосу свободы, заполняемую различными вариантами самоорганизации. При этом большой перевес получал тот, кто мог освоить дезориентированный крестьянский ресурс, кто мог «войти в толпу», разделить толпу, быть ей адекватным. Кто имел действенных агентов «внутри» крестьянской массы (общины).

Таким образом, можно полагать, что упомянутая крестьянская «амбивалентность» имела два корня: этнический стереотип и ситуацию исторического выбора, обусловленную конкретно-историческими обстоятельствами. Актуальными в сложившихся условиях оказались и революционно-деструктивный путь, и творчески-созидательный. Мобилизация показала соотношение этих потенциальных возможностей и, надо сказать, не в пользу первого варианта. «Чистые» беспорядки все же превалировали над явно социально окрашенными.

По мнению А. С. Панарина, социальным архетипом любой революции является уход, дезертирство[161]. В таком случае, мобилизация выступает, в прямом и переносном смысле, как момент сосредоточения, совокупного усилия, синергии власти и народа.

Действительно, всеобщая мобилизация в момент войны способна очень воодушевить и страну, и сражающихся. Так произошло в революционной Франции, когда именно всеобщая мобилизация позволила переломить нестойкое настроение вздорных и впечатлительных волонтерских батальонов и создать массовую и воодушевленную армию; параллельно прошла мощная мобилизация промышленности[162]. Именно на это психологически и было настроено, в массе, русское крестьянство в 1914 году. На общее дело, которое делают все, и делают честно, деля справедливо тяготы. В условиях гражданской войны описанный настрой создавал парадоксальные случаи ситуативной, но искренней поддержки «то тех, то других» или же во многих случаях решительно определял судьбу сотен тысяч людей. Массовые осенние восстания 1918 г. в Центральной России, вызванные мобилизацией в условиях нарастающего недовольства властью, были подавлены, и деревня все-таки дала 600000 новобранцев, которые, вместе с активным ядром, составили 800-тысячную армию к концу 1918 г. Удача мобилизации «привязывала» население к мобилизовавшей власти, давая дополнительные рычаги и стимулы воздействия на нее на легитимном поле (например, отстаивание права на пайки). В то же время массовые и более организованные действия собранных для мобилизации людей против мобилизующей власти давали мощные, устойчивые местные традиции вооруженной борьбы. Так произошло при Ижевском восстании, восстании в Шенкурске летом 1918 г. и в других местах. В годы междоусобицы отказ от мобилизации, предписанной властью, во многих случаях означал более или менее добровольную самомобилизацию для борьбы с этой властью. То есть неадекватно востребованный ресурс превращался в контрресурс. Массовое же повстанчество затем неизбежно встраивалось в «регулярное» военное противостояние.

Уже в эмиграции, полемизируя с теми, кто был склонен вовсе отрицать патриотизм в народе, Н.Н. Головин писал, что патриотизм на Западе более социально зрел. Политическое же миросозерцание русского солдата-крестьянина выражалось в почитании некоего «политического обряда», выражавшегося в формуле «За Веру, Царя и Отечество». «…Внутреннее строение, то есть строение психологическое, русского патриотизма было другое, нежели… любого из западноевропейских народов. Русский патриотизм был значительно более примитивен, он был – если можно так выразиться – лишь сырой материал, из которого в условиях культурной жизни и вырастают те более сложные виды «патриотизмов, которые можно было наблюдать во Франции, в Великобритании и в Америке»[163]. В свете этого авторитетного, хотя, на наш взгляд, небесспорного, замечания мысль о строительстве армии с акцентом на всестороннюю связь частей с районами их комплектования, с «малой родиной», представляется весьма продуктивной для крестьянской страны. Такую идею пробовал осуществить генерал М. К. Дитерихс. 14 октября 1917 г., в условиях прогрессирующего развала армии, он, тогда генерал-квартирмейстер штаба Верховного главнокомандующего, пытался реализовать план создания к весне (1918 года) «совершенно новой, здоровой, территориальной армии» численностью до 400000 штыков. Центральная идея заключалась в создании 50 баз формирования и создании на их основе 176 крепких батальонов, которые путем влития новобранцев непосредственно из мест формирования должны были дать вдвое большее количество солдат и стать костяком возрождаемой армии. «Мысль моя – тесно связать эти новые формирования с землей, для чего, пропорционально населенности и богатству губерний, батальоны будут наполняться преимущественно контингентом определенной каждому губернии. Надо, чтобы губернии выбрали бы от себя надежных представителей земства для образования комитетов по вербовке, снабжению, заботе формируемых своих частей, а главное, для ограждения здоровой пропагандой от политического влияния другой стороны – большевистской», - разъяснял свои соображения генерал[164]. Таким образом, предлагалась своего рода амальгама, известная по удачному опыту французской революционной армии, но с важной поправкой – опорой на связь с районами комплектования. Крестьянская же среда должна быть признана очень способной к самоорганизации, как среда, общинно устроенная. Разработанный осенью 1917 г. рецепт уже запоздал для применения в масштабах всей страны, но не следует считать этот план отчаянной импровизацией. Еще в 1875 г. вышла книга, автор которой утверждал, что в России, из-за огромности расстояний, вообще не мыслима классическая мобилизация на европейский образец. Он предлагал милиционную систему службы и территориальную – комплектования. При этом автоматически решалась непростая задача сколачивания частей, так как роты составляли бы военнообязанные одного села и одной волости[165]. Именно этот принцип спонтанно сложится в самостоятельных крестьянских повстанческих формированиях в 1918-1920 гг.

«Застывание» империи, в том числе в кадровых вопросах, угнетение спонтанного начала, питающего целое, именно в низах, создавало проблемы, которые не получалось решить традиционными средствами[166]. В условиях наличия многомиллионного и неполноправного крестьянства или каждый исправник должен был уметь быть Суворовым в критических обстоятельствах, или же на смену приходили обезличенные, но сплоченные кадры активистов, организаторов, пропагандистов, что и случилось в результате большевистской победы и отчасти было фактором этой победы.

Можно констатировать следующее сочетание различных факторов, явно проявившихся в мобилизацию и сделавших ее ход исключительным по сравнению с волнениями низов в Европе или мобилизациями в других странах. Во-первых, в значительной степени бюрократическое управление сочеталось в России с крайней бедностью бюрократических сил. Во-вторых, была налицо значительная сплоченность сельской общины в том, что она считала нормой; это выразилось в бессилии сельских властей перед лицом очевидных беспорядков и нарушений. Община выступила субъектом поведения, внутриобщинное управление с помощью внешних по отношению к общине сил оказалось затруднено. То есть облеченные властью члены общины в некоторых ситуациях не выступали агентами более высоких ступеней власти. В-третьих, на уровне ментальной характеристики у русского народа существовала «своя» государственная логика, базировавшаяся на комплексе представлений о настоящем православном царстве и, соответственно, о должном поведении власть предержащих. В-четвертых, принципиально конфликтный механизм взаимодействия народа и власти в России определял жесткий, провоцирующий характер «испытания» власти на прочность, своего рода завышенные требования к ней. Наложение этих факторов в мобилизацию создало громадное одномоментное напряжение, преодоленное с немалыми усилиями. Кроме того, одномоментное «нашествие» огромных масс в города может в известной степени служить прообразом состоявшегося в России крайне жестокого варианта раскрестьянивания и, соответственно, урбанизации: безместный, бесхозный мужик в городе ведет себя неадекватно, выпадает из привычной среды, легко поддается на разрушительную деятельность и  «стадное» поведение.

Соответственно, проблему, проявленную мобилизацией, можно усмотреть в органичном соединении целенаправленных централизованных усилий государства и низовой, прежде всего крестьянской, самоорганизации, корректирующей и дополняющей их. Если организационные усилия «сверху» неадекватны (то есть крестьянин видит леность, равнодушие, нерачительность, нецелесообразность, с его, крестьянской, точки зрения), то и сама крестьянская самоорганизация имеет большие шансы пойти по негативному пути. Если же крестьянин видит «сверху» распорядительность и самоотвержение, то даже весьма болезненные накладки преодолеваются с помощью самих крестьян и не приводят к катастрофе.

В дальнейших событиях распада государства и погружения в смуту эти факторы стали своего рода точками приложения различных силовых, агитационных, управленческих усилий со стороны противоборствующих сил. Бюрократически выстраиваемое «регулярство» оказывалось чуждо крестьянину, соревнование же по поводу механизмов объединения низовой активности с решением общегосударственных задач выиграли большевики, использовав механизмы, неизвестные и недоступные обществу и властным институтам «старого порядка».

Мобилизация продемонстрировала и те основания, на которые опиралась крестьянская самоорганизация, как конструктивная, так и деструктивная. К ним можно отнести: большое значение примера города (город выступал и как источник тех или иных новаций, и как источник информации); анклавно-кустовой характер самоорганизации при большой роли удачного примера, почина, например, соседей; ревнивое наблюдение при отклике на государственные распоряжения за равенством и справедливостью. Нарушение этого принципа могло вызвать беспорядки, уклонение и другие способы выражения недовольства.

Таким образом, общая мобилизация, в конкретно-исторических условиях России, выступила своего рода индикатором как настроений крестьянской массы и ее восприятия «большого» мира и государственных задач, так и управленческого потенциала власти и основных точек социальной и иной напряженности. Эта мобилизация служит наиболее масштабным и «чистым» показателем, ибо проходила не на фоне разрухи, внутренней войны или политической нестабильности. Напротив, мы констатировали единство целей крестьянства и власть предержащих. Поэтому масштабное неполитическое событие во многом продемонстрировало будущие линии социального напряжения и то, что способно это напряжение актуализировать. В этом и состоит, на наш взгляд, значение такого, казалось бы, сугубо военного мероприятия, каким является мобилизация, и смысл ее всестороннего анализа.