2.2.Классификация и анализ происшествий

Нами выявлено и описано выше не менее 70 случаев различных более или менее массовых происшествий за 19-31 июля в уездах. Большая часть выступлений падала на 20 - 28 июля: около 60. Это значит, что явка и прием ратников ополчения (с 28 числа) проходили спокойнее, чем прием запасных нижних чинов.

Выявленные массовые и групповые происшествия распределились по уездам следующим образом.

Аткарский - 16

Балашовский - 5

Вольский - 12

Камышинский - 13

Кузнецкий - 2

Петровский - 5

Саратовский - 4

Сердобский - 7

Хвалынский - 2

Царицынский - 5

Легко заметить, что наибольшее количество деструктивных проявлений падает на те уезды (Аткарский, Вольский, Камышинский), где произошли городские погромные волнения.

Все выявленные происшествия (только в уездах) можно классифицировать следующим образом.

Разгром казенных винных лавок (в том числе насильственная покупка, растаскивание при уничтожении официальными лицами) - около 38

Покушения на разгром (попытки, тем или иным образом предотвращенные) - около 13

Разгром административных или торговых помещений - 2

Вымогательство денег - 4

Враждебные действия против землевладельцев или КПБ - 2

Разгром отрубщиков или угрозы такового - около 13

Оскорбления Государя – около 5

Оскорбления и побои должностных лиц и чинов полиции - менее 10

Общеуголовные преступления мы рассмотрим отдельно.

 Почти всегда участниками выступали призываемые, нередко при поддержке и других местных крестьян. Иногда во избежание погрома полиция позволяла открыть лавку (Антиповка Камышинского уезда). Ряд погромов предотвращен «уговорами» или твердостью и авторитетом должностных лиц (Хвалынский уезд). Винные погромы отмечены по всем уездам и обычно сопровождали возвращение запасных в села после регистрации в городе  или, наоборот, следование на сборный пункт (Сердобский уезд). Требование вина  могло сопровождаться весьма «повышенным» настроением, но уступчивость должностных лиц, как в селе Каменный Брод Царицынского уезда, только увеличивала аппетиты и открывала дорогу дальнейшей «самостоятельности». Репрессивные меры по данным фактам предпринимались далеко не всегда, ибо власти были озабочены   скорейшей  отправкой  призванных. Вообще, «насильное открытие» лавки не равнозначно погрому: в ряде случаев, как было показано, призываемые разбирали водку за деньги. При всей многочисленности винных погромов их вряд ли можно считать криминальными происшествиями в полном смысле слова. Так, например, в селе Таловка Камышинского уезда трое неместных крестьян насильно вытребовали в лавке вина и рассказывали, что приехали убить и ограбить священника, ограбить казенку и кредитное товарищество. Похвальба обошлась им дорого: двоих пришельцев основательно избили местные крестьяне, третий скрылся[34].

Вообще пьянство и отношение к нему могут рассматриваться как достаточно надежный барометр состояния общества. Повальное пьянство всегда свидетельствовало о фундаментальном расхождении реальных процессов и ожиданий значительных групп населения. Поэтому в кризисные эпохи, периоды смены ценностных ориентиров пьянство приобретает характер национального бедствия в ответ на перестающую быть понятной окружающую действительность. Э. Дюркгейм назвал аномией явление, когда смена норм и ориентиров вызывает массовое девиантное поведение. Так было в Германии периода Реформации в 16-м веке, Англии периода формирования фабричного производства в 18-м[35]. Можно было бы ожидать, что такой громадный переворот, каким явились Великие реформы, создаст подобный же эффект в России. Однако этого не произошло. «Душевое потребление вина, понижавшееся в течение второй половины XIX столетия (в 1863 г. - 1,23 ведра, в 1893г. - 0,49 ведра), остановилось затем на сравнительно устойчивом уровне от 0,50 до 0,60 ведра, приближаясь в десятилетие перед войной более к  последней цифре»[36]. То есть по мере освоения новых отношений потребление вина снижалось, а нарастающее оскудение Центра и бурные революционные события начала века сопровождались вновь некоторым ростом. Следует учесть также, что короткий и  интенсивный рабочий сезон в России формировал соответствующую традицию праздников, в которых вино играло первостепенную роль. Уместно вспомнить также трезвенническое движение кануна крестьянской реформы. Отношение крестьян к помещикам было злобным; популярна мысль о господах, которые мешают царю дать крестьянам волю. «С первыми слухами об открытии губернских комитетов, когда увидели, что сами помещики пошли навстречу воле народолюбивого царя, настроение крестьян стало заметно изменяться. Они вооружились надеждой и терпением.» Это настроение выразилось и в движении против пьянства. «Это был, собственно, протест против откупщиков, их дурной и дорогой водки. Но… к протесту примешивалось и желание достойно приготовиться к встрече свободы, как к великому празднику, самым трудным для русского видом поста – трезвостью: откупная водка и прежде была дурна и дорога, но не вызывала такого восстания.»[37] Особую выразительность моменту придает противодействие властей (винный доход падает, круговой зарок приучает к стачкам) и неподдержка духовенства.

В этом контексте Императорский указ о запрещении казенной виноторговли с началом войны выглядит как важное и недооцененное событие. Так был положен конец вечной причине нападок «общественности» – «пьяному» бюджету. Между тем, еще в первой половине 1914 г. правительство приняло курс на трезвость, что сразу же вызвало противодействие общества. Петербургские рабочие забастовали в ответ на закрытие винных лавок на второй и третий дни Пасхи. В то же время деревня отнеслась к новому направлению несравненно более сочувственно. В апреле 1914г. министр финансов Барк доложил о 416 приговорах сельских сходов за несколько месяцев о закрытии лавок[38]. Этому повороту (связанному с уходом с премьерского поста графа Коковцова) предшествовал рост потребления вина (и дохода казны) на базе общего роста уровня жизни, и трезвенническое движение в народе как ответная мера. В обществе кампания против «спаивания народа» имела неизбежно политическое содержание. Однако в русской деревне был реальный потенциал трезвости. Рыцарский поступок Императора  с самого начала вызвал неоднозначную оценку,  в частности, Н. Савич отметил, что энергия, гасившаяся пьянством, будет искать себе другого применения[39]. Внимательный исследователь С. С. Ольденбург специально оговорил, что «запрещение спиртных напитков, радикально уменьшившее их потребление, тоже в какой-то степени влияло на психику масс, нарушая стародавние навыки.»[40] Мы отметим лишь ходатайства 1914 г. о закрытии винных и пивных лавок. Эти ходатайства возбуждались сельскими сходами. Десятки таких ходатайств по Саратовской губернии, о которых нам известно[41], распределялись по уездам следующим образом:

Аткарский - 18

Балашовский - 1

Вольский - 14

Камышинский - 14

Кузнецкий - 5

Петровский - 6

Саратовский - 1

Сердобский - 7

Хвалынский - 3

Царицынский - 5

В ряде случаев учтены раздельно несколько сходов разных сельских обществ одного села (например, 8 сходов по поводу закрытия казенки в Аткарском Колене). В Камышинской Олешне (Ольховке?) решение принимал волостной сход, что противозаконно, но весьма выразительно в плане общего мнения. Таким образом, можно констатировать наличие значительного низового потенциала отказа от спиртного. Кстати, уже в ходе войны проводившиеся земские анкеты подтверждают, в целом, эту мысль[42].

Приведенные данные показывают (даже с учетом возможной неполноты и ошибок), что максимум различных разгромных проявлений падает на уезды, где накануне была наибольшая активность в борьбе с пьянством. Это уезды Аткарский, Вольский и Камышинский. Совпадения в «разгромном» и «трезвенническом» списках по ним таковы: Вязовка, Воскресенское, Старая Жуковка, Синодское (Вольский уезд); Владыкина, М. Дмитриевка, Шереметьевка, Киселевка (Аткарский уезд); Голый Карамыш (Камышинский уезд). Кроме того, именно в этих городах были масштабные погромные проявления в первые дни мобилизации. Видимо, наложение этих факторов пробудило особо сильную «возвратную» волну пьяного разгула[43].

Во всех почти уездах практиковалось в ходе мобилизации уничтожение вина, превращаясь нередко в непростые операции с детективным оттенком.

Как уже говорилось, после двойного погрома в Ртищево водка была частью уничтожена, а частью увезена подальше от станции. Расхищение и покушение в сердобской Сосновке, аткарской Бахметьевке, Киселевке и Баланде произошло во время уничтожения вина. Наиболее простой и эффективный способ профилактики применили в Саратовском уезде. Исправник докладывал: «... Во время мобилизации запасных я приказал по телефону приставам, чтобы они в ночное время аккуратно сняли вывески у казенных винных лавок, и к дверям снаружи прибили 2-3 доски, что также предотвратило от погрома этих лавок, так как приходившим к этим лавкам было объявлено, что содержимое в винной лавке ночью вывезено в Саратов». Вольский исправник к 24 июля уничтожил вино в Барановке, Вязовке, Куриловке (в двух первых пунктах к тому времени уже состоялись беспорядки) и опечатал в Воскресенском, Синодском, Максимовке. Другие лавки также предполагалось опечатать и окарауливать населением. В Аткарске вино уничтожили к утру 21-го.

Интересно, что уже в августе-сентябре, занимаясь вывозом спиртного из сельских лавок на склады, в самой обыденной обстановке, управляющий акцизными сборами сталкивался с недостатком законтрактованных возчиков и высокими ценами частных лиц[44].

Заметим, что циркуляр о запрете продажи питей в районе призывных участков, местах сбора новобранцев и т. д. вышел только 11 августа[45].

Царицынские, Камышинские, Петровские, Балашовские городские и земские власти в августе-сентябре сами ходатайствовали о прекращении продажи питей[46].

Следует отметить, что местные власти сразу после мобилизации подчеркивали связь между трезвостью и сокращением преступности и хулиганства: «С прекращением торговли спиртными напитками, всякого рода преступления значительно уменьшились, а случаи хулиганства совершенно прекратились.» (Вольский уезд, вторая половина августа); «Преступность, благодаря прекращению торговли вином, заметно сократилась» (Сердобский уезд, к 25 августа); «наблюдается полный порядок, и его, можно сказать, даже больше, чем в обычное время, хулиганство совершенно исчезло, преступления упали до минимума», работоспособность фабричных поднялась настолько, что владельцы фабрик повысили вознаграждение без просьб со стороны рабочих (Балашовский уезд)[47].

 Таким образом, с началом войны в деревне воцарилась введенная сверху, но довольно  широко поддержанная трезвость[48]. Общественное принятие «трезвости» можно трактовать как осознание масштаба совершающихся событий и ожидания каких-то фундаментальных перемен в их результате. Соответственно революция, начиная  с Февраля, проходила под знаком освобождения и снятия всяких запретов. Красный мемуарист писал о Сластухе Аткарского уезда: довольные февральским переворотом «всячески старались это выявить или через напивание пьяными и устроение скандалов с недовольными переворотом, или же насмешками над богачами и пауками деревни». В Петровске в ноябре-декабре 1917 г. революционный гарнизон был невменяем после разгрома винного склада, происходили пьяные бои между солдатами и съехавшимися мужиками. Только третий советский отряд смог заняться восстановлением порядка, - два первых не выдержали соблазна.[49] Сходные явления  в революционном Петрограде и при возвращении солдат с фронта хорошо известны, а Ленин даже пытался трактовать массовое пьянство в столице как результат контрреволюционного заговора. Подобные свидетельства обвально многочисленны. Годы военного коммунизма и начала нэпа прошли под знаком тотального пьянства и самогоноварения: «…архивный вал информации на сей счет столь непривычно велик, что торопиться с выводом строгих закономерностей как-то не хочется. Ясно только, что в новой России проблема производства и потребления спиртного приобрела новое, довольно иррациональное содержание.»[50] Другие авторы обращают внимание на то, что указ не соблюдался, мобилизация в 1914 г. отозвалась десятками погромов и сотнями убитых, более того, в меньших масштабах эта ситуация воспроизводилась и при следующих призывах в 1915 – 1916 гг (Болхов, Михайлов, Гомель…)[51] Но жесткая связь указа 1914 г. и революции нам представляется неоправданной натяжкой. «Известно, как печально сказалось на судьбе династии опрометчивое решение Николая II ввести в 1914 году сухой закон. Переизбыток народных эмоций не растворился в вине, а воплотился в революцию. Погромы винных складов солдатами начались сразу после Февраля…»[52] При таком взгляде упускается важнейший момент – широкого понимания трезвости как очищения, а пьянства, соответственно, как «срыва с тормозов».

Можно предположить, что сюжет с отношением к вину является наиболее зримым выражением куда более широкого способа народного восприятия общественных процессов и себя самого. Исследователи замечали, что, например, широкая популярность имени Стеньки Разина в народном сознании соседствовала с убеждением в том, что Стенька вернется, когда на Руси грехи умножатся[53]. То есть в народном сознании при завидной известности он был весьма своеобразным «героем». Можно полагать, что широкий отклик на трезвость имел в подоплеке жертвенность, открытость общим, общегосударственным, усилиям. Соответственно, разочарование в этих усилиях, «уход» власти, нарастание ощущения общего неблагополучия, отсутствие внятно изложенных перспектив с тяжелой войной оживили стереотипы негативной, погромно-разбойничьей активности (казак – холоп), что, может быть, ранее всего выразилось в повальном, гомерическом пьянстве с наступлением «воли». Характерно, что Советская власть не стеснялась «пьяного бюджета», а в коллективизацию водка стала одним из рычагов хлебосдачи[54].

 Масштаб и характер волнений во время мобилизации помогут оценить данные об общеуголовных преступлениях и происшествиях за рассматриваемый период. Приводим имеющиеся данные по 8 уездам, за исключением Аткарского и Балашовского[55].

В Вольском уезде за первую половину июля зафиксировано 17 пожаров и 9 краж, за вторую - 10 пожаров (из них 3 поджога, в том числе в Вязовке 18 и 26 июля, а также там же пожар от неизвестной причины 28-го), 1кража, 1 несчастный смертный случай, 1 скоропостижная смерть.

В Камышинском уезде за первую половину июля - 4 пожара, 2 несчастных смертных случая, 1 утонувший, 1 убийство, 1 самоубийство, 1 покушение на ограбление, 1 кража; за вторую половину - 6 пожаров, 1 несчастный смертный случай, 2 скоропостижно умерших, 3 кражи.

 В Кузнецком уезде за первую половину - 15 пожаров, в том числе 2 поджога, 2 несчастных смертных случая, 1 самоубийство, 1 убийство, 1 случай скотоложества, 1 грабеж; за вторую половину - 5 пожаров, в том числе 1 поджог, 1 покушение на отравление, 1 несчастный смертный случай, 1 самоубийство, 2 скоропостижные смерти, 1 кража.

В Петровском уезде: за первую половину июля - 8 пожаров, 3 несчастных смертных случая, 4 скоропостижные смерти, 1 нанесение поранений, 1 убийство, 1 поджог, 5 краж; за вторую половину - 9 пожаров, 5 несчастных смертных случаев, 1 изнасилование, 1 поджог, 1 детоубийство.

В Саратовском уезде за первую половину - 5 пожаров, 1 несчастный смертный случай, найдено 2 тела, 1 убийство по неосторожности, 3 кражи, 1 мошенничество, 1 нанесение ран по неосторожности, 1 ранение бешеной собакой; за вторую половину - 6 пожаров, 1 самоубийство, 1 убийство, 3 кражи, 3 скоропостижные смерти, 1 нанесение ран.

В Сердобском уезде за первую половину - 15 пожаров, 4 кражи, 2 несчастных случая, 1 грабеж, 1 кровосмешение; за вторую - 4 пожара (в том числе 2 в Пригородной слободе), 2 скоропостижные смерти, 1 утонувшая, 2 несчастных смертных случая.

В Хвалынском уезде за первую половину - 5 пожаров, 1 несчастный смертный случай, 3 скоропостижные смерти, 4 поджога, 6 краж, 1 увечье в драке; за вторую половину - 2 пожара, 5 несчастных смертных случаев, 2 кражи, 1 покушение на изнасилование.

В Царицынском уезде за первую половину - 12 пожаров, 1 несчастный смертный случай, осадка обрыва с повреждением построек, 3 скоропостижные смерти, найдено 2 тела, 1 убийство, 1 покушение на самоубийство, 4 кражи; за вторую половину - 1 пожар, 2 скоропостижные смерти, 1 кража. 

То есть всплеска общеуголовной преступности, на фоне сопровождавших мобилизацию «беспорядков», не произошло. Напомним, что уже в августе уровень преступности стал заметно ниже.

Кажется целесообразным обратить внимание на такой - не самый выразительный на первый взгляд - сюжет, как факты вымогания призываемыми денег. Это происходило в городских и сельских лавках, отрубных хуторах. Представляется, что данный сюжет ярко иллюстрирует возможность как конструктивных, так и разрушительных форм одного и того же действия. Так, обычай собирать на дорогу можно полагать вполне привычным для деревни. Но в условиях стесненных обстоятельств, многодневного ожидания или пьяного разгула это могло превращаться в очевидные «беспорядки», очевидно, с оттенком социального протеста.

Необходимо сказать также, что 20 июля было воскресенье и большой праздник – Ильин день. В одном случае мы имеем прямое свидетельство о том, что праздник на фоне старой вражды и мобилизации сдетонировал погром отрубщиков. Возможно, подобное «перенацеливание» первоначальных побуждений имело место и в других случаях.

Оскорбление Государя являлось преступным деянием и возбуждало расследование. За время мобилизации было зафиксировано несколько таких случаев. Среди них - и остросоциальные, и близкие к курьезам.

Накануне войны в Кузнецке пьяный крестьянин рассуждал, что был бы хороший Государь, не растил бы в России пьянство[56].

В Лысых Горах около начала августа старик-пастух сочинил что-то о том, что это императрица идет войной на императора, ибо он поклялся всю землю отдать крестьянам, и клятвы не выполнил[57].

23 июля, при объявлении набора ратников, крестьянин Г. Н. Глухов в Плетьме Баклушинской волости Вольского уезда сказал: «Вы мошенники с Государем, отнимаете у нас последних детей, я своего сына не пущу.» При этом громко кричал собравшимся, чтобы они не отдавали своих детей[58].

В августе в Гостевке Воскресенской волости Вольского уезда, в споре один крестьянин заявил, что пять лет служил Государю, имеет 3 аттестата и услышал в ответ: «Ты служил…, долгошеему дураку, как он мошенник, так и вас научил мошенничать.»[59]

23 августа, при сборе пожертвований на Красный Крест крестьянин Старого Мостяка Хвалынского уезда Г.  Насыров заявил: «Государь затеял такую суматоху в народе и начал грабить народ». Характерный момент: свидетели потребовали у писаря доложить о происшествии исправнику, но Насыров их уговорил, и заявление скрыли. Тогда писарь написал от себя[60].

Крестьянин деревни Бурцевки Альшанской волости Сердобского уезда, запасной нижний чин, по болезни освобожденный от призыва П. А. Талагаев, по объявлении мобилизации подъехал к дому односельца и сказал: «Мать его… и Государя, на войну гонит, а за что идти, земли не дает, мы ему настреляем.» Он был арестован[61].

Случай, имевший место в Большом Карае Балашовского уезда 22 июля, приведен нами ранее.

Таким образом, политическое недовольство в этих сюжетах можно обнаружить, но его значимость сводится на нет единичностью таких проявлений[62]. К тому же свидетельства об оскорблениях не всегда надежны (таким образом просто могли сводиться счеты), и даже не всегда выражают явно социальное напряжение.

Вопрос о соотношении зачинщиков, участников и зрителей в беспорядках представляется весьма сложным. Нередко сопрягается незначительное число реальных участников и большое число наблюдателей или «групп поддержки». Так в Вертуновке выявлены 4 зачинщика, при толпе в 2000 человек. Во многих случаях речь идет о «толпе» без указания численности. В Багае 58-летний крестьянин - отец призываемого - возглавил толпу в 20 запасных, которые с «ура!» овладели лавкой. В Верхней Чернавке (винный погром) зафиксировано 5 зачинщиков при участвовавшей в растаскивании толпе. В Солодче непосредственно громили около 10 человек, а участвовали около 50. Подобных ситуаций много. Следует учитывать и то, что понятия «зачинщик» и «подсудимый» часто не совпадали: под суд удавалось отдать только изобличенных показаниями, а при отчужденности сельских властей это приводило к наказанию и далеко не всех, и не самых, возможно, активных. Почти во всех делах по винным разгромам - значительная доля оправданных. Среди выявленных зачинщиков можно обнаружить судимых крестьян (Широкий Буерак, Воронцовка), нередко инициаторами разгромов выступали неместные крестьяне (Блошинка, Кошели, Подкуйково и др.) Под следствием крестьяне почти поголовно отказывались признавать свою вину и обращались с просьбами вызвать свидетелей - своих односельцев, которые могли бы удостоверить их неучастие в беспорядках. Нередко суду приходилось разделять предмет суждения, так как часть обвиняемых оказывалась недоступной из-за призыва - их даже не удавалось допрашивать. К тому же Высочайшим Указом 13 сентября 1914г. было повелено дела на лиц, призванных по мобилизации, приостанавливать впредь до истечения 3 месяцев со дня приведения армии на мирное положение. Это обстоятельство не могло не снижать воспитательного воздействия суда, хотя и было продиктовано также значимыми соображениями.

По 23 сюжетам «беспорядков» нами установлен возраст обвиняемых или задержанных. В нападении кошаровцев на отрубщиков главными подозреваемыми были 6 молодых людей 22, 21, 2 по 20, 19 и 17 лет, 45-летний староста руководил нападением, в числе особо злобствующих на отрубщиков назывался еще один 45-летний крестьянин. Среди 23 задержанных за беспорядки в Багае и Чернавке 22 были 21-летними призывниками, а зачинщику Данилину было 58. В Бахметьевке арестованным зачинщикам и подстрекателям было по 22-23 года. В Вертуновке зачинщикам было 28 и 42 г. Возраст обвиняемых по максимовскому делу - 27, 53, 30, 21, 27, 32, 41, 25. Воскресенцам - 26, 25, 57, 50, 59, 21, 21, 18, 20, 43, 25, 15, 41. Среди пострадавших от стрельбы в Вольске  - 27, 46, 60, 18, 30 и 26-летние крестьяне. Жуковские арестованные: 4 по 26, 25, 21, 20. Вязовские: 2 по14, 5 по 21, 2 по 17, 2 по 18, 1по 20, 1 по 22, 2 по 24, 1 по 25, 1 по 27, 2 по 28, 1 по 36, 2 по 35, 1 по 37, 1 по 31, 1 по 32, 1 по 33, 1 по 39, 1 по 43, 1 по 42. Возраст тетеревятских арестованных: 36, 49, 42, 24, 46, 32, 42, 27, 29, 34, 46, 30, 31, 33, 34, 28, 29, 18. Старожуковским: 4 по 26, 22, 25, 19. Камышинские обвиняемые: 19, 35, 52, 24, 34 (двое последних женщины), 28, 56 (последние двое мещане). В Блошинке: зачинщику 24 года, 2 по 18, 3 по 19, 2 по 21. Киселевцам: 53, 37, 29, 39, 25, 36, 33, 27. В Озерках: 45, 27, 24, 17, 28, 24, 38, 17, 20, 19, 21, 36, 32, 30, 35, 31, 30 (последние двое женщины). Переездинцы: 50, 67, 18, 38, 40, 47, 54, 20, 29, 20, 45; оправданные женщины: 17, 57, 26, 29. Солодча: 2 по 16, 47, 18, 52, 44, 38,  21, 31, 28, 3 по 27, 40, 58, 26, 25. Владыкинцы: 19, 60, 36, 38, 46, 47, 38, 60 (женщина), 59, 45, 30, 42. Как видно, в каждом конкретном случае разброс возрастов достаточно велик. В целом же картина складывается следующая. До 20 лет - 28 человек, в том числе 1 женщина; 20 - 21 (призывной возраст) - 44 человека; 22 - 30 - 49 человек, в том числе 3 женщины; 31 - 40 - 38 человек, в том числе 1 женщина; 41 - 50 - 27 человек; 51 - 60 - 12 человек, в том числе 2 женщины; свыше 60 - 1 человек.

Таким образом, хотя преобладают молодые люди, более почтенные возрасты также представлены весьма широко, в 6 сюжетах задействованы женщины, что нельзя считать случайным. Безусловно утверждать, что «активисты» представлены прежде всего призывавшимися, также невозможно. При оценке возрастных показателей следует учитывать следующее. Так называемый средний возраст включает в себя крестьян, прошедших через 1905-1907гг., весьма бурные в губернии, в том числе активистов крестьянского движения. Это специально отмечалось в жандармском донесении (1915г.): «В настоящее время сельское население по своему направлению можно подразделить на три части: первая – старики, люди спокойные, в большинстве религиозные, по своим убеждениям – монархисты, вторые – люди среднего возраста, участники аграрного движения 1905 – 1906гг., хорошо еще помнящие противоправительственную пропаганду, которая в то время широко велась повсеместно, многие из них за участие в «Крестьянских Братствах» и «Союзах» отбыли тюремное заключение, откуда, под влиянием сидевших с ними одновременно интеллигентных партийных работников, вышли вполне распропагандированными и убежденными революционерами, таким образом эта часть крестьянства почти сплошь если не революционна, то во всяком случае безусловно оппозиционна, и, наконец, третья часть населения – молодежь, в большинстве просто развращенные, хулиганствующие люди, не признающие никаких авторитетов»[63]. Можно констатировать, что среди активно выступавших в погромных проявлениях действительно было немало лиц «среднего» возраста. Но весьма внушительно и число призывных. В этой связи значимо наблюдение В. Н. Кузнецова: средний возраст бежавших крестьян (самарская вотчина В. Г. Орлова, первая четверть 19 в.) составил 21 год, при огромном разбросе от 5 (!) до 44 лет в каждом отдельном случае. Таков же и средний возраст поволжских революционеров начала ХХ в. По интерпретации автора, в этом возрасте нарастает неудовлетворенность своим положением, что сочетается с определенным жизненным опытом и высокой уверенностью в своих силах. То есть причины побегов (и шире – всяких рисковых активных действий) лежали не вне человека, а внутри него[64]. Призывной возраст в 1914г. также составлял 21 год, и мы можем полагать, что это действительно возраст повышенного риска резких, силовых, бунтарских реакций на то, что представляется несправедливым, препятствует осуществления желаемого и т. п.

Статистически высчитывается и подтверждается официальными свидетельствами прямая зависимость между беспорядками в городах и уездах. То есть то, что произошло («получилось») в городе, крестьяне рассматривали как своего рода тест, допуск. Принципиально значим тот факт, что многие из выявленных беспорядков имели анклавный, кустовой характер. Например, в Царицынском уезде все они были взаимосвязаны и пространственно соседствовали. Официальная уступчивость в Каменном Броде Ольховской волости 19-го (пристав разрешил купить водки под давлением призываемых) привела к разгрому в Александровке следовавшими через нее запасными Ольховской волости в ночь на 20-е, в самой Ольховке 25 и 26 июля были серьезные покушения на разгром, 26-го же разграбили лавку в Солодче Александровской волости. Лысогорская волость (Аткарский уезд) также дала целый набор происшествий: торговавшая после запрета лавка в Бахметьевке вызвала бесчинства на ст. Лысые Горы и покушение на разгром в самой Бахметьевке при уничтожении вина, кроме того, кураж и вымогательство на хуторе Нибур. Последнее происшествие, очевидно, породило волну слухов о погромах землевладельцев. Крестьяне Широкого Уступа были замечены в зачинщиках в разгромах лавок в Аткарске; 26 июля в М. Дмитриевке Широкоуступской волости разгромлена казенка, на следующий день то же произошло и  волостном селе, причем зачинщиком оказался малодмитриевец, не успевший поживиться у себя дома. Можно отметить двойные разгромы в Ключах, на станции Ртищево, в Подкуйково. Торговля в соседних лавках спровоцировала разгром в Кожевиной, через несколько дней ратники забрали водку в соседней Аллеповке. Так же связаны разгромы в Вертуновке и Сосновке, причем инициирующим событием стал разгром трактира на ст.  Салтыковка проходящим эшелоном. В свою очередь, винный погром спровоцировал в Вертуновке покушение разгромить лавки торговцев.

И высокая зависимость деревни от развития событий в городе, и значительная роль удачного примера, и кустовой характер крестьянской самоорганизации могут быть названы характерными для крестьян в период массовых революционных действий и гражданской войны.

Очевиден факт, что опасения землевладельцев во время мобилизации не соответствовали масштабу антипомещичьих выступлений. Однако это не означает, что положение было безоблачным. Довольно дружный и массовый, насколько можно понять, своз хлеба с арендованных полей или покушения на таковой имели место в ряде уездов. Это легко понять, ибо роль аренды при прогрессирующем малоземелье постоянно возрастала, рыночные  же колебания арендных цен могли создавать для крестьян тупиковые ситуации[65]. Тем более что новый крупный землевладелец и арендодатель – Крестьянский поземельный банк – как правило, весьма жестко требовал платежи. Не приходится удивляться, что многие крестьяне постарались явочным порядком обеспечить за собой урожай перед уходом в армию. Также неудивительно, что немногочисленные происшествия с землевладельцами пали на северные уезды, традиционно бывшие центрами крупного помещичьего землевладения. Вместе с тем очевидно и резко антипомещичьих выступлений с явным социальным содержанием практически не было. Ситуация вокруг землеустройства оказалась заметно напряженнее. Это, в свою очередь, отражает общую тенденцию перераспределения социальной напряженности на отношения в самой крестьянской среде[66].

Конфликты в выделенцами всегда отличались ожесточением. Вот несколько примеров угроз отрубщикам из дел 1913 года: «Бога вашего убили (Столыпина - А.П.), также побьем и вас всех на хуторах»; «мы вас всех выделенцев передушим»; «житья вам выделенцам не дадим»; угрозы сделать «то же, что и Столыпину»; «придем, запрем тебя и сожгем»[67].

Вынужденное мирное сожительство с выделенцами при скрытом ожесточении было частично разрушено в дни мобилизации стремлением общинников остановить ненавистные процессы: затормозить землеустройство, разорить отруба, то есть окончательно решить скрытую тяжбу перед уходом в армию[68]. Серьезное напряжение между выделенцами и отрубщиками летом 1914г. и накануне существовало в значительно большем количестве сел, чем то, которое попало в наши перечни. Например, летом 1913г. угрозы выделенцам отмечались в Малиновке Сердобского уезда. В апреле 1914г. в этой волости утверждение землеустроительного проекта повлекло за собой прекращение сева, что также вызвало «недоразумение» между общинниками и отрубщиками[69]. В Салтыковке Байковской волости Сердобского уезда в начале лета 1913г. по крайней мере двое крестьян открыто угрожали отрубщикам[70]. Летом 1914 г. Салтыковка попала в «разгромный» список, привлекла внимание властей и вся Байковская волость. В марте 1914 г. произошли поджоги отрубщиков в Сокуре (Саратовский уезд) на почве земельной вражды[71]. В конце сентября 1914 г. в Новом Мачиме (Наскафтымовская волость) Кузнецкого уезда трое крестьян подстрекали к воспрепятствованию  в проведении землеустроительных работ. Эти трое замечались в соответствующей агитации с весны того же года[72]. В этих событиях выделяется Вольский уезд, в котором землеустройство началось незадолго до войны и подвигалось туго[73], хотя и успело принести реальные плоды. Можно полагать, что здесь обостреннее виделось противостояние. Очень выразительно соседствование в наиболее массовом Вязовском разгроме открытой атаки на отруба с объявлением мобилизации с поджогами в эти же дни - до и после «сражения». Конфликт в Медяниково продолжался и весной-летом 1915 г.[74] Важно, что наиболее открытый и жесткий всплеск был спровоцирован именно объявлением мобилизации – внешним событием. Однако погромный стереотип сработал открыто лишь в нескольких местах и далеко не вызвал поголовного избиения отрубщиков. Это позволяет предположить, что новый земельный порядок уже в значительной степени прижился в деревне. В то же время можно высказать предположение, что подъем и консолидация в городах блокировали проявления социальной напряженности в уездах. Напротив, беспорядки в городе провоцировали ее «озвучивание». Так, в Сердобском уезде можно было предполагать более жесткое противостояние отрубщиков и общинников, чем это случилось на самом деле. Видимо, беспорядки, несправедливость и попустительство властей, пример буйных соседей и другие подобные факторы актуализировали наиболее «горячие» из всех болевых точек. С другой стороны, при жестоких и глумливых нападениях на отрубщиков незаметно хоть какое-то их сопротивление. Это позволяет думать, что даже в случаях локальной «пробы сил» общинники (пусть даже «буйные хулиганы») всегда чувствовали себя увереннее и могли рассчитывать на поддержку односельчан. Нам кажется, что это наблюдение можно соотнести с наблюдением С.С. Маслова, касающимся крестьянского антибольшевистского повстанчества: «партизанские» отряды состояли из деревенских низов, в том числе, низов моральных; эта вольница представляла обширный материал, и если находился волевой вожак - возникал и отряд[75]. То есть деревня склонна защищать свои интересы не только без белых перчаток, но и прямо руками нелучших своих сочленов. В этом коренится фундаментальная слабость крестьянской борьбы: самая малопривлекательная власть, противостоя такой борьбе, получает кредит поддержки как государствообразующая сила.

Сельские администрация и полиция в беспорядках показали себя с неожиданной стороны. Нападением кошаровцев на отрубные участки руководил сельский староста, а его 18-летний сын был в числе активных погромщиков. Бесчинства на ст. Лысые Горы также возглавлял сельский староста. Инициатором расхищения вина в казенке в Озерках выступил волостной писарь. Узнав об уничтожении вина, он известил крестьян, «при этом ... объяснял крестьянам что-то из закона и уверял их, что за это им ничего не будет.» Кстати, незадолго до войны молодых буянов в Рыбушке также возглавлял 20-летний сельский писарь[76]. В сердобской Салтыковке крестьяне «отличаются своим бурным поведением», и после отказа урядника открыть лавку, призываемые вытребовали у сельского старосты 7р. на водку, а сиделец (сам призванный) отпустил 1/2 ведра водки. Весьма выразительно и бездействие сельских властей при погроме в Солодче. В Старом Чирчиме одного буяна хватило, чтобы старшина, три (!) старосты и десятские эскортировали его бесчинства. В Лесном Карамыше сама мысль об арестах повергла в панику и земского начальника, и сельские власти - боялись разгоряченной толпы. В Старой Жуковке караульщик отрубных участков решился только «наблюдать за толпой.» В Подкуйково, Тетеревятке, Владыкиной, Переезде нами зафиксировано выразительное бессилие сельских властей. В некоторых местах погромщики даже хвастались перед старостами и полицейскими урядниками своим поведением. Так или иначе, во всех случаях сельских беспорядков невозможно найти жесткого и решительного их пресечения со стороны сельских властей. Напротив, налицо если не откровенное потворство, то, по крайней мере, желание не заметить или формально «отправить» соответствующие обязанности.

Зафиксированное положение вещей станет в условиях гражданской войны общей практикой. Паралич сельских властей в прифронтовой полосе был явлением обычным. Обратимся к саратовскому материалу. Осенью 1919 г. в хлебной аткарской Елани крестьяне саботировали хлебосдачу. Привлеченные к сборам волсоветчики, исполкомовцы и сотенные к порученному делу отнеслись индифферентно и оказались бессильны[77]. В Хвалынском уезде в это же время в селах назначались квартальные (1 на двадцать дворов) в видах борьбы с дезертирством. Однако они «боятся своих односельчан дезертиров и очень часто не отвечают намеченной цели»[78]. В воспоминаниях красного активиста говорится, что как члены сельсоветов, так и «двадцатники» благополучно «спаивались» дезертирами и борьбы не вели[79]. В январе 1920г. в частном письме сообщалось: «Стоит отряд солдат, взамен десятников, и гоняет подводы.»[80] То есть силами самих десятников наряды выполнять не получалось, несвойственные функции исполняли красноармейцы. В сводки ВЧК за ноябрь 1919г. попало положение в Казанской губернии: «В районах восстания милиция состоит из местных крестьян, почему находится в полном бездействии. Среди служащих милиции замечается пьянство и взяточничество»[81]. При таком положении вещей роль сельских администраторов стали выполнять классовые – ячейки, комбеды, отряды самообороны – или внешние по отношению к деревне силы, что усугубляло раскол и повышало уровень жестокости во внутридеревенских взаимоотношениях.