2.3. Из крестьян в солдаты: сравнительный очерк

2.3.1.1904-1905гг.: мобилизация, демобилизация, революция

Русско-Японская война не вызвала всеобщей мобилизации, проводились частные мобилизации в ряде округов, включая Казанский. Кроме того, были, естественно, военные перевозки, в том числе провоз призванных. По соображениям А. С. Лукомского, мобилизации в период Русско-Японской войны были крайне непродуманными. Ради усиления двухбатальонных полков Сибирских стрелковых дивизий каждой пехотной дивизии, дислоцированной в Европейской части страны, предписывалось сформировать батальон по штатам военного времени; кроме того, на Дальний Восток посылались две сборные пехотные и одна кавалерийская бригады.

Вместо сосредоточения достаточных сил вне зоны непосредственных боевых действий, командование бросало на фронт прибывающие из Европейской части войска пачками, а Военное министерство и Главный штаб стали «совершенно сумбурно» производить частные мобилизации и мобилизовать постепенно войска. «В результате на Дальний Восток посылались войска не сплоченные, не сбитые, которые в значительной степени дезорганизовывались и разбалтывались в период длительного передвижения по железным дорогам. На месте же эти несплоченные части пачками бросались вперед.

Следствием непродуманных мобилизаций было полное разрушение всех мобилизационных соображений в Европейской России, а если к этому добавить, что армии Дальнего Востока жили главным образом за счет неприкосновенных запасов мирного времени.., легко понять, какой хаос получился в Европейской России.» Когда, после Мукдена, в Манчжурии сосредоточилось достаточное количество войск, корпуса в Европе и на Кавказе «были совершенно обобраны, неприкосновенные запасы армии иссякли. Даже в корпусах, которых не коснулась мобилизация, (А. С. Лукомский говорит об 11-м и 12-м армейских Киевского ВО) «все было дезорганизовано, все части и окружные интендантские и артиллерийские склады были буквально обобраны.» Общая дезорганизация армия была столь сильной, что имела внешнеполитические следствия: с Германией пришлось заключить очевидно не выгодный торговый договор[82]. Подобные оценки были единодушны. Сухомлинов в докладной записке Императору сообщал: «…Мобилизация показала, какое растлевающее влияние имеют дальние перевозки запасных недостаточно прочно организованными командами, с начальствующими лицами из запаса же.» Опыт войны показал, что «пополнение, прибывающее в части издалека экстерриториальным порядком, в дороге разлагается и распыляется.»[83]

Был и еще один важный аспект: в начале войны, при укомплектовании запасными, части пополнили главным образом старшими сроками, 39-43-летними солдатами. Это произошло потому, что воинские начальники имели распоряжение отправлять по назначению первых явившихся. Таковыми чаще оказывались старшие возраста, а «гулявшая» молодежь являлась через несколько дней, когда необходимые наряды уже оказывались закрыты. 40000 «охотников», то есть солдат-добровольцев из всех полков русской армии, прибыли в действующие части только в мае 1905 г., когда активные операции кончились. Использовать этот потенциал в последующих, обещавших успех, операциях не решились[84].

Рассмотрим течение проводимых в ходе войны частных мобилизаций на территории Саратовской губернии.

Возможность разнообразных беспорядков, в принципе, предусматривалась. В местностях, находящихся на положении усиленной или чрезвычайной охраны, всегда должны были быть в готовности команды для содействия гражданским властям. Тем более что условия войны формировали почву для особых слухов и толкований. Так, в апреле 1904 г. в Царицыне состоялась драка флотских и местных хулиганов. Газетное сообщение об этом вызвало паломничество любопытных. 3 ноября 1904 г., в преддверии очередной мобилизации, губернатор предписывал Балашовскому, Петровскому, Царицынскому исправникам и Царицынскому полицеймейстеру ввиду возможности попыток неблагонадежных лиц воспользоваться мобилизацией, чтобы, воздействуя на запасных, вызвать беспорядки, приложить все усилия, дабы посторонние элементы не могли проникнуть в среду призываемых. «С другой стороны, надлежит принять меры, чтобы запасные воинские чины не могли в обращении с ними администрацией и в их содержании найти повода к каким-либо нарушениям порядка».

В ноябре 1904г. департамент полиции МВД издал циркуляр, согласно которому (по желанию императора), при предстоящей в ноябре 7-й частной мобилизации, лица Свиты должны были командироваться за 10 дней до первого дня мобилизации и не на 1 сборный пункт, как до того, а на определенный район, охватывающий несколько сборных пунктов. Это позволяло свитским проверять и ход подготовки к приему, и меры по улучшению условий следования команд в поездах. Эти командированные лица должны были оставаться на местах и несколько дней по окончании мобилизации. Для оперативности их сношений с Петербургом им предоставлялся шифр департамента полиции и шифр для сношений губернаторов с начальниками полиции.

Ряд частных мобилизаций по Саратовской губернии пали на Балашовский уезд. Балашовский исправник 8 июня 1904 г. сообщал об отправке вечером 7-го последней большой партии запасных и лошадей в Саратов. За время пребывания в Балашове запасные вели себя спокойно; пьяных почти не было благодаря закрытию винных лавок. Во время посадок на вокзале каждую партию провожал хор военной музыки, играющий в местном общественном собрании. На проводы являлась масса посторонних и родственников, но порядок ни разу не был нарушен. «…Настроение призванных было бодрое и веселое.» Первая партия в 730 человек, отправленная в Тамбов утром 5 июня, произвела беспорядки в буфете на ст. Романовка; был разбит ящик с пивом и несколько бутылок унесено в вагоны. Эта партия «почему-то» следовала без офицера. На ст. Сампур эта же партия разбила станционный буфет и избила начальника станции, так что в Тамбове для встречи высылались две роты с оружием.

Еще до мобилизации по Балашову начали циркулировать слухи о желании запасных разгромить дома некоторых богатых купцов, чьи дети перед объявлением мобилизации уехали из Балашова, дабы ее избежать. Действительно, запасные Безбородов (брат городского головы), Алифанов и Глазов 15 мая заявили в полицейском управлении о выезде: первый – в Ялту, остальные – в Пятигорск. Полицейское управление послало отрезки воинскому начальнику, не считая возможным их задерживать, и сняло с учета по уезду. Надобности в отъезде никто из них не имел. При объявлении мобилизации вышеупомянутые угрозы приобрели «более острый характер»; в результате к исправнику явился Алифанов-отец и сообщил о посылке сыну телеграммы о возвращении. Исправник одобрил такой поступок, затем телеграммы послали и старшие Безбородов с Глазовым. Такое развитие событий успокоило остальных призываемых, и угрозы не были приведены в исполнение.

5 июня исправник получил от воинского начальника письмо некоего «Химикуса» (служил в банке в Балашове, на момент написания проживал в Тамбове) на имя командующего войсками КазВО. В нем он доводил до сведения командующего о неблаговидном поступке богатых запасных. Командование местной бригады потребовало объяснений от воинского начальника. Исправник еще раз объяснял: уехавшие исполнили все формальности, вызваны назад; Безбородов и купеческий сын из Турков Макаров 6-го утром прибыли. По городу ходили слухи, что кто-то из Управления воинского начальника или из полиции за взятку подсказал выехавшим этот способ уклонения.

Очередная частная мобилизация декабря 1904 г. в Балашовском уезде вызвала неординарную реакцию городских властей. Городской голова Безбородов, получив сведения о предстоящей мобилизации, собирался предложить председателю земской управы возбудить на экстренном собрании ходатайство об изменении плана мобилизации и освобождении от нее Балашовского уезда, так как призыв тяжко отзовется на экономическом положении и неминуемо вызовет беспорядки. В губернии были уезды, где еще не проводилось мобилизаций, а Балашов к этому моменту ожидала пятая. Безбородов хотел провести в Думе это же ходатайство еще 22 ноября 1904 г., но исправник убедил его в полной бесполезности подобных усилий (24-го ноября Безбородов и предводитель дворянства Унковский отправили соответствующую телеграмму губернатору). Горожане возмущались уклонением в третий раз брата Безбородова Антона, который снова выехал.

Сведений о готовящихся беспорядках исправник не имел, но допускал их возможность по следующим причинам: 1)пятый за восемь месяцев призыв; 2)семьи призванных не всегда и не везде обеспечиваются, много жалоб; 3)Безбородов и другие купеческие отпрыски уклоняются от призыва; 4)беспорядки в других городах могут найти отклик.

Исправник полагал, что при возникновении беспорядков на полицию рассчитывать нельзя, воинские же части отсутствовали. Исправник надеялся, как и в прошлые разы, силой убеждения  и устранением поводов к беспорядкам (размещение, продовольствие) поддержать порядок. Но так как предводитель и городской голова доложили о вероятности беспорядков, исправник не решился взять на себя ответственность и ходатайствовал о присылке 2 рот.

Губернатор ответил, что войска вряд ли удастся командировать и рекомендовал ко дню сосредоточения запасных стянуть в город уездную стражу. Людей не хватало и у военных: 5 декабря начальник Саратовского гарнизона уведомлял губернатора, что, ввиду большого расхода офицеров и солдат для сопровождения запасных и новобранцев, можно выделить только три роты в качестве дежурной части для содействия гражданским властям.

Однако все опасения оказались неосновательными. 14 декабря Балашовские исправник и городской голова сообщали о благополучном окончании мобилизации, вечером должны были отправиться последние призванные, и просили отозвать присланные роты.

19 декабря на ст. Байка 180 следовавших через станцию нижних чинов разгромили буфет. В конторе с бранью требовали указать начальника станции. Под их напором дежурный по станции и служащие ушли из конторы. Нижние чины пытались сломать телеграфный аппарат. Однако явился сопровождающий унтер-офицер и «уговорил» солдат покинуть контору. Они вышли, но расколотили окна и фонари.

Вообще, очередной призыв в Балашовском уезде 8 – 14 декабря был отмечен следующими происшествиями: 9-го два пьяных запасных оскорбили пристава, который их одергивал; 11-го трое призываемых разбили казенку в Самойловке; 13-го в Балашове в чайной забуянил пьяный запасной. В целом настроение, несмотря на то, что никому из многосемейных не дали льгот, не оставляло желать ничего лучшего. К исправнику и полиции относились с полным доверием и послушанием. Винные лавки и трактиры, кроме ближайших к сборному пункту, были все время открыты; пьяных было много, но нарушения – только вышеописанные. Присланные две роты не выходили из своих помещений. Наряд стражи из уезда был в 10 человек – из ближайших селений.

 Частные мобилизации происходили и в Сердобском уезде. Сердобский исправник рапортовал 18 августа: призванные 6 августа запасные пехоты, за неимением казарм, проживают в городе по частным квартирам небольшими группами. Незанятые и безнадзорные, они в первое время большими партиями шатались по улицам и базарной площади, притом в пьяном виде, нарушая общественную тишину криком, бранью, пением песен, иногда нецензурных, игрой на гармонике; позволяли себе останавливать прохожих требованиями дать на водку, некоторые с этой целью ходили даже по домам. Были зарегистрированы случаи нерасплаты за купленный хлеб и другие продукты. При помощи командированной в город уездной стражи (15 человек) удалось, до известной степени, добиться прекращения нарушений порядка и тишины. Случаи же самовольства призванных и требования от приказчиков винных лавок отпуска им водки в неуказанное время, а равно и требования от обывателей на водку регистрировались ежедневно, и вообще хулиганство еще не прекратилось. Население, в особенности торговцы, начали высказывать недовольство по поводу причиняемых беспокойств. В то же время ослушаний призванными полиции почти не было. 17 августа воинский начальник сообщил исправнику, что разрешил призванным петь песни и играть около своих квартир и при прогулках в строю до 21 часа. Исправник не согласился, указав, что воинский начальник не уполномочен отдавать таких распоряжений. Возникла ведомственная распря, причем сам исправник опасался, что «несогласия в распоряжениях моих и воинского начальника могут вызвать нежелательные последствия.» К тому же отправка запасных предполагалась не ранее 1 сентября. Препирательства между военными и гражданскими властями по этому поводу продолжались и осенью.

13 сентября Сердобский исправник докладывал о событиях более бурных. 9-го в 19-00 начальник ст. Ртищево получил телеграмму о буйном поведении едущих нижних чинов, – они грабили, разбивали на станциях буфеты, а в селах лавки и казенки. В Ртищево этот поезд должен был прибыть в 19-30. Пристав сообщил неприятную новость торговцам, и они закрылись. Как только поезд подошел, запасные отправились в город и на базар. Был разбит и разграблен ларь и два полка, растащен бунт арбузов. Многие спрашивали, где казенка, но ввиду короткой стоянки (45 минут) и отдаленности лавки до нее не добрались. Ртищевскую полицию оскорбляли, гнались за стражниками, угрожая убить. При этом лишь немногие из запасных были пьяны, все похождения совершались при полном спокойствии и разных остротах; говорили, в частности, - мы – что, вот за нами едут! Всего пострадало 4 торговца на 25, 280, 150 и 155р. соответственно.

Эти запасные следовали из Екатеринославской губернии, состояли в основном из мастеровых заводов и шахт; исправник отмечал среди них большой процент евреев. Начальник эшелона даже не выходил в Ртищево, сказав, что поделать ничего не может. На дневке в Пензе эти чины произвели бунт: был избит полицеймейстер и другие чины полиции. 11-го исправник прибыл в Ртищево. В этот день ожидались еще два эшелона с мастеровыми Екатеринославской губернии на 1200 и 750 человек. Все они должны были обедать на Ртищевском продпункте. Жители, железнодорожные служащие и торговцы пребывали «в паническом страхе». Железнодорожные жандармы распорядились закрыть винную лавку. Исправник предпринял следующие меры: полицейской страже приказал не показываться, а являться только по свистку, винную лавку предложил открыть. Торговцы сами все закрыли, остались только съестные лавки. Около 14-00 подошел эшелон, и запасные отправились за покупками. Пристав сам проводил желающих до винной лавки, где все дожидались очереди. При покупке съестного и в целом поведение было безукоризненным. Около 17-00 эшелон ушел и через считанные минуты прибыл второй. В нем были пьяные, но при покупках расплачивались и вели себя прилично. Рядом стоял пассажирский поезд; некоторые из призванных просили пассажиров дать на водку, нецензурно выражались, около 10 человек разновременно подходили к буфетчику с традиционной просьбой дать водки. Около 70 запасных самовольно сели  в пассажирский поезд и с ним двинулись в Пензу. Поезда с такими же Екатеринославскими мастеровыми ожидались еще 15, 19 и 23 сентября.

«Я пришел к глубокому убеждению, что охранение порядка в поселке во время прихода воинских поездов усиленною полицейскою стражею не только не принесет желаемой пользы, но наоборот, может вызвать даже беспорядок, так как призванные мастеровые настроены против стражи злобно, для поддержания же там порядка в указанное время необходима военная команда», - резюмировал исправник.

13 сентября урядник 29 участка узнал, что на ст. Колышлей следующие по железной дороге запасные собираются разгромить закрытую казенку. Урядник въехал в толпу и уговаривал разойтись. У него требовали открыть лавку, а после отказа пытались стащить с лошади, кидали камни. Урядник выстрелил вверх и выехал из толпы, за ним гнались. У шести местных торговцев растащили хлеб, яблоки и т. п. Поезд стоял 35 минут; запасные принадлежали к мастеровым рижских фабрик – в основном поляки, евреи и малороссы. Именно поляки и евреи, главным образом, были замечены в буйстве. Сердобский исправник предложил приставам доносить о подобных происшествиях немедленно, в тот же день, с нарочным. Громкие происшествия вызвали и реакцию губернатора. 17 сентября Саратовский губернатор П. А. Столыпин направил телеграмму начальнику Главного Штаба: «9 сентября при остановке Ртищеве поезда с воинскими чинами последние произвели буйство разграбили товар торговцев Ртищевском поселке. 19 и 29 сентября через Ртищево проследуют новые воинские поезда. Полиция не в состоянии охранить мирных жителей порядок. Прошу распоряжений. Шифр сношений Начальников военных округов.»

При следующей мобилизации, 5 ноября в 13-00 на ст. Колышлей нижние чины 124-го запасного батальона требовали открыть винную лавку и начали ее разбирать. Начальник эшелона приказал отпереть, в его присутствии водку разбирали за деньги, однако и денег недосчитались, и 2 литра варенья пропало.

6 ноября на ст. Ртищево около 21-00, во время стоянки воинского поезда, чинами Киевского округа было разгромлено несколько ларей, унесено съестное на 160р. «Ни драки, ни особого шума не было.»

На ст. Репьевка воинский поезд разбивал стекла сигнальных фонарей, было покушение разбить буфет.

6 ноября энергичный губернатор направляет в Самару телеграмму, уже с конкретными предложениями: «Самара. Полковнику Яниковскому. Нахожу настоятельно необходимым выставлять военные охраны станциях следования запасных, отправление последних меньшими эшелонами. Таком случае излишне переносить винные лавки отсутствие коих вызывает корчемство, лавки имеют долгосрочные контракты, временные перевод новые помещения отдаленных местностей трудно осуществим. Губернатор Столыпин.»

Общая сводка происшествий за ноябрьскую мобилизацию дана в отношении губернатора в МВД 15 ноября. 8 ноября на разъезде №42 и ст. Канаевка похищено 7 ламп, табурет, масло из буфета. На ст. Ключики запасные бросили шпалы под поезд, и один вагон сошел с рельсов. На ст. Прасковьино расхищено пиво, на ст. Новоспасское -–около сотни досок и 3 лампы. На ст. Коптевка запасные прогнали стрелочника и сторожа, разрезали мешок и украли 4 головы сахара. На ст. Сызрань было вскрыто 4 вагона. На разъезде №49 разъединены стяжные приборы, 10 ноября на ст. Канадей похищена корзина.

В Царицыне подводили итоги декабрьского 1904 г. призыва. Мобилизация в городе прошла в порядке и спокойно, последняя партия отбыла из Царицына 17 декабря. Отмечались единичные случаи назойливости по выпрашиванию денег у обывателей и в магазинах, да и то в большинстве «пролетариат» под видом запасных. Обыватели радушно приняли запасных на постой, многие кормили за свой счет. Два-три домохозяина противились, их заставили выполнить квартирную повинность «при содействии полиции». Работали два питательных пункта, походные кухни не потребовались. Мелкие недочеты были, но недоразумений не вызывали. Городская управа даже с излишком отпустила чай и сахар. «Общее впечатление от мобилизации можно выразить таким образом, что будто бы был непрерывный недельный праздник, в который разгул бывает в большем против обычного времени размере.»[85]

Русско-Японская война и вообще бытие русской армии в эти годы оказались неразрывно связаны с попытками революционных выступлений. В 1905 – 1906гг. в Саратовской губернии аграрное движение было весьма мощным, в разы сильнее общероссийских показателей. Подавляющее большинство выступлений пало, вполне естественно, на крупнопомещичий район – Балашовский, Сердобский, Аткарский, Петровский и Саратовский уезды; в остальных уездах, населенных колонистами и бывшими государственными крестьянами, движение было несравнимо слабее. И именно на эти пять уездов пришлось более 90% призванных в Русско-Японскую войну[86]. То есть никакой заботы о сохранении социальной прочности на местах проявлено не было. Неудачная же война и из рук вон плохо проведенная демобилизация могли только усилить размах беспорядков при возвращении запасных по домам, к прежним проблемам и в выступавшую сплоченным фронтом общину.

Балашовский предводитель дворянства А. Сумароков, рассуждая о причинах беспорядков при мобилизации 1914 г., вспоминал 1904-1905  гг. Тогда, по его словам, пьяные запасные выбегали из вагонов, поджигали гумна, били окна, громили буфеты, врывались в женские бани, насиловали мывшихся и требовали суда над собой. Их с трудом усаживали обратно и отправляли дальше. Разумеется, они оставались безнаказанными. Далее Сумароков переходил к беспорядкам революционных лет. «Все аграрные дела, слушавшиеся в Балашове с 1906 по 1910 в особом присутствии Окружного суда, я знаю, выезжал на такие дела в Аткарск и Саратов. Эти суды рождали в сознании населения только уверенность в полной безнаказанности: следователи «виртуозно» «отшивали» дела на дополнительное дознание, возбуждались пререкания, или дела просто комкали. Обвинительного приговора удостаивалась половина обвиняемых, несмотря на поличное и даже иногда сознание. Суд изменял квалификацию преступления, и сами осужденные заявляли, что наказаны они «для прилики». По оценке автора, «на скамью подсудимых садилась едва десятая часть грабителей.»[87] Как мы видели, судебная практика по беспорядкам 1914 года была очень похожей.

 Анализируя факты и мотивы участия военнослужащих в разнообразных беспорядках 1905-1907 гг., современный автор приходит к выводу, что множество военных бунтов нельзя относить к революционным выступлениям по их мотивам, хотя статистика внушительна: сотни открытых (хотя в большинстве невооруженных) выступлений. Застрельщиками военных бунтов выступили матросы, на флоте произошел ряд серьезных восстаний. Традиционным объяснением этому служил факт наличия среди матросов большого процента рабочих. Однако были и иные значимые факторы. На Дальний Восток убыло много лучших офицеров, в оставшихся флотских экипажах двумя-тремя ротами командовал один офицер, часто «чужак» из сухопутных войск или механик. Команды собирались только на сезон плавания, в зимний период обучение по специальностям происходило раздельно, так что даже боцманы не знали подчиненных. Солдаты получали крайне маленькое жалованье и содержались весьма по-спартански; им приходилось тратиться самим даже на предметы обмундирования. При этом солдатам приходилось, например, выслушивать издевки арестованных матросов, которые под замком получали лучшее содержание, чем окарауливавшие их солдаты.  В таких условиях, когда в стране разгоралась революция, и власти, в том числе военные, нередко проявляли растерянность, произошли сотни бунтов с той или иной окраской. Как правило, выставлялись требования улучшить солдатский быт, питание, увеличить жалованье. Последовавшие улучшения не были радикальными и вводились медленно, однако волна бунтов довольно быстро спала – к осени 1906г. Это можно связать с демобилизацией, ибо именно запасные нижние чины выступали нарушителями дисциплины и инициаторами разного рода выступлений. Демобилизация, таким образом, выступала предпосылкой для успокоения армии. Подтверждением описанной интерпретации служит то, что бунтующие солдаты часто дистанцировались от крестьянских и рабочих выступлений; только что бунтовавший полк мог через считанные дни по собственной инициативе наброситься на подошедшую к казармам рабочую демонстрацию (2-й Ростовский гренадерский)[88].

 Нельзя не согласиться с А. С. Лукомским: «Революция 1905г. дала страшный показательный урок русскому правительству и командному персоналу русской армии. Казалось, что он должен был бы запомниться, но, к несчастью для России, все его забыли очень и очень скоро»[89].

По поводу усмирения различных беспорядков среди гражданских чинов, да и офицеров не существовало единомыслия. Многие считали, что в толпу преступно стрелять, и задача войск – «напугать», используя холостые залпы. Известный военный деятель и новатор М. И. Драгомиров остро выступал против этого. Он считал, что войска необходимо привлекать только в самых крайних случаях, но если такое привлечение состоялось, вся власть переходит к военному начальнику, и никакой стрельбы поверх голов быть не может. Должно быть предупреждение и, если оно не подействовало, залп на поражение. «Всякие же «холостые» залпы, стрельба поверх голов и излишние разговоры – будут всегда вести к «братанию войск с толпой», развалу дисциплины в войсках, недоверью толпы, что в нее посмеют стрелять и, как следствие всего этого, излишние жертвы и возможное торжество революционного движения»[90]. Действительно, участие в подавлении беспорядков стало значительной проблемой для армии. Войска часто вызывались по незначительным поводам, гражданские (полицейские) чины принимались командовать армейскими подразделениями[91]. Причем все эти проблемы показало уже 9 января, первый же день революции. Одной из причин стрельбы и немалых потерь манифестантов можно считать неразграниченность полномочий военных и гражданских властей. Этот же злополучный день обнаружил и тот факт, что действующие правила о порядке вызова войск для содействия гражданским властям неполны и нуждаются в дополнении. Новый приказ был утвержден 7 февраля 1906 г. Согласно ему, оружие применялось после троекратного предупреждения сигналом на трубе или барабане против толпы, препятствующей движению войск, против толпы, оскорбляющей войска словами, и без предупреждения – против толпы, нападающей на войска[92]. Как видим, содержание нового приказа более клонилось к пониманию ситуации генералом Драгомировым, но новое установление очевидно запоздало к основным столкновениям первой революции.

Канун 9 января показал и еще одно традиционно больное место администрации – реальный контакт с людьми и распространение информации. Официально развешанные объявления с запрещением собираться толпами никого не впечатлили, их просто не заметили[93]; очевидно, в тех обстоятельствах требовались другие, более яркие, шаги, но их никто не изобрел и не предпринял. Мы уже отмечали точно такую же ситуацию в преддверии кровопролития в Царицыне.

Вообще, в событиях 9 января интересна и далеко не прояснена окончательно политическая сторона. Возможный двойной заговор с использованием провокации (со стороны революционеров-нелегалов и придворной группировки) являет собой «печальный детектив», который во многом повторится в 1916 – 1917 гг.[94] Нас в данном случае интересует само противостояние масс людей: манифестантов и войск, выведенных на улицы.

П. Алмазов удивлялся халатности полиции: на окраинах стояли воинские кордоны, в то же время движение по Невскому и улицам, ведущим к дворцу, оставалось совершенно свободным. «Благодаря этому произошло то, что напиравшую со всех сторон толпу пришлось разгонять с Дворцовой площади залпами.»  В результате были десятки убитых, между тем на площади было много просто любопытных, пришедших посмотреть «крестный ход». «Люди, находившиеся в ближайших к войскам рядах, держали себя вполне спокойно, и многие из них были искренно удивлены, когда подошедшие к толпе офицеры, уговаривая народ «расходиться», прибавляли: «Будут стрелять.» «За что же стрелять? – отвечали им и думали, что это «просто так», несерьезно.» То есть опять-таки реально донести информацию, жизненно важную, до собравшихся не удавалось. После залпов на окраинах было тихо, а на Невском и вообще в центре города до позднего вечера продолжались буйства, разбивали фонари, зажгли киоски[95]. Действительно, на Дворцовой площади первой стреляла рота преображенцев, оттиснутая толпой к самому дворцу. Толпа напирала, солдат оскорбляли, свободного пространства не оставалось. В ответ прозвучали залпы[96]. Эта ситуация в подробностях напоминает Царицынские события 1914 г.

Таким образом, бюрократический подход как к мобилизации, так и к подавлению беспорядков спровоцировал бунты в первом случае и вызвал лишние жертвы во втором.

Даже при частных мобилизациях массивы собранных и отправляемых запасных были трудноконтролируемы. Этнические чужаки и некрестьяне вели себя разнузданнее местных крестьян. Последние были в целом бодро настроены, и их проступки свелись к, в общем-то, незначительным происшествиям.

2.3.2. Петроград, 1917г.: гарнизон в перевороте

 В. П. Булдаков полагает, что «в любом случае дезертирство и в 1917 г. не приобрело ни осознанного антивоенного или пацифистского характера, ни явственного отпечатка трусости. Люди стремились к «воле» – пусть ценой неизбежного наказания.» И это при том, что автор склонен верить явно недостоверным данным об 1 – 2 миллионах дезертиров к началу 1917 г.[97] «Чрезвычайно плохо, однако, обстояло дело с пополнением: запасные батальоны были непомерно раздуты (до нескольких тыс. человек), для обучения не хватало офицеров, не говоря уже о духовных пастырях… Войне, целей которой солдатам никто вразумительно объяснить не мог, не видно было конца. Это усиливало напряженность в армейской среде, чреватое бунтом. При определенных условиях он мог приобрести гигантские масштабы и невиданную разрушительную силу»[98]. Каковы же эти условия?

Г. Катков, автор классического труда о Февральской революции, так характеризовал столичный гарнизон начала 1917г. «Солдат… служил в среднем от шести до восьми недель. Постоянным пунктом раздражения был вопрос об отпусках. Безделье и скука переполненных казарм заставляли солдат проситься в город, тогда как офицеры были главным образом озабочены тем, чтобы держать их в казармах, так как за ними было трудно уследить в мутной воде петроградской жизни. Численность некоторых рот достигала полутора тысяч человек; там были молодые рекруты – совсем мальчики, еще не принесшие присягу знамени и государю, были и побывавшие на фронте солдаты, которые провели много времени в госпиталях вследствие ранений или по болезни; этим все приелось, а отсутствие дисциплины в госпиталях развратило. Среди них было много петроградских интеллигентов, которые в качестве солдат работали на артиллерийских заводах, и через них в солдатскую среду проникала какая-то часть подпольной пропаганды»[99].

Генерал Ю. Данилов так охарактеризовал запасные части столичного гарнизона: переполненные сверх меры призванными, проводившими время по большей части в праздности. На этом фоне – обещания агитаторов в случае победы не выводить их на фронт[100]. 

В Кобылин пишет, что в 1916г. в запасных батальонах сосредоточились, главным образом, солдаты старых сроков службы, семейные, потерявшие понятие о воинской дисциплине. При этом малочисленное офицерство этих частей – нередко радикально и даже революционно настроенные люди, также призванные из запаса. Как раз они и увлекли в критический момент солдат на сторону революции[101].

Запасные батальоны Гвардии, роль которых в февральских событиях оказалась столь значительна, были созданы в самом начале войны. Сначала их было 13, затем 17 (свой батальон у полка) примерно по 1000 человек. Они были объединены в Бригаду, подчиненную командованию Петроградского ВО. Накануне революции в запасных батальонах часть солдат была представлена новобранцами, часть – вернувшимися после госпиталей, с невысоким боевым духом. Большинство офицеров – прапорщики запаса, выпускники школ прапорщиков и ускоренных курсов училищ. Только командиры батальонов, рот и команд были фронтовыми офицерами из находившихся в столице по ранению, но они часто менялись. Снабжались батальоны относительно скудно, дисциплина слабела, несмотря на муштру и наказания[102].

Полковник Ф. Кирхгоф накануне революции так оценил виденный им запасный батальон Лейб-Гвардии Измайловского полка: громадной численности, состоящий в основном из ратников, скученно расположенный (двухярусные нары). Ротами командовали только что выпущенные прапорщики. Солдаты были распущены и не желали на фронт. Офицеры «признавали себя бессильными достичь положительного результата в деле воспитания и обучения солдат»[103].

Петроградские офицеры в большинстве плохо знали своих солдат, их формальный авторитет не поддерживался личными усилиями и личным контактом[104].

Принципиально значим тот факт, что положение в столичном гарнизоне кануна революции не отличалось радикально от положения в начале войны. Невеселыми были впечатления от запасных гвардейских частей молодого выпускника Александровского юнкерского училища, прибывшего в конце 1914г. для прохождения службы во 2-й гвардейский стрелковый запасный батальон. Старых офицеров полка (лейб-гвардии 2-го стрелкового Царскосельского) в батальоне не было. «… Народу в казармах тьма, спали на нарах в четыре яруса; в двух ротах, расположенных в крепости (Петропавловской – А. П.), было более 5000 стрелков, что крайне затрудняло ведение занятий из-за слишком малой площади крепости на такое количество людей. Резкий контраст представляли из себя немногочисленные старые стрелки, поступавшие в баталион по выздоровлении от ран, в сравнении с теми, которых мне приходилось обучать. Первые – молодые, рослые, хорошо подтянутые и дисциплинированные, вторые – какие-то 40-45-летние малорослые мужички, обросшие реденькими бородками и в большинстве случаев даже неграмотные. Все это были ратники 2-го разряда, присланные гуртом от Новгородского уездного воинского начальника»[105].

Интересно, что уже в 1915 г. писались рапорты о необходимости вывести часть батальонов из города ввиду угрозы бунта, а накануне революции Император прямо повелел сделать это[106].

Колоссальный гарнизон был, разумеется, в основном крестьянского происхождения, даже с учетом наличия призванных столичных рабочих и интеллигентов.

Рядом с таким «проблемным» скопищем вооруженных людей накануне Февраля «политическая элита… демонстрировала готовность к каким-либо «катаклизмам», сопутствующим тяжелому экономическому, хозяйственному кризису и военным неудачам. Истоки же революции и реальную степень ее «созревания» политики представляли недостаточно адекватно… Особо показательна недооценка угрозы, исходящей со стороны расположенных в столице «запасных» воинских частей, которые в силу ряда социально-психологических обстоятельств, вызванных в первую очередь бытовыми проблемами, оказались наиболее «подготовлены» к революционному взрыву». Цитируемый нами автор считает даже возможным говорить о том, что перерастание городских беспорядков в вооруженное выступление с солдатским участием стало «глубоким психологическим потрясением, «шоком» для всего политического спектра, что имело долгодействующие последствия[107]. Действительно, такое положение было характерно не только для либеральной и оппозиционной общественности: кружок правых А.А. Римского-Корсакова в ноябре 1916г. обсуждал планы довооружения запасных гвардейских батальонов для борьбы с возможными революционными выступлениями[108](!).

Между Петроградскими городскими властями, которых поддерживали Союз городов и Прогрессивный блок, и правительством шла распря по поводу контроля над продовольственным снабжением. Протопопов хотел взять на себя и эту ответственность, не имея на то ресурсов, «что вызвало новые нападки на него в печати и в Петроградской городской думе и создало общую атмосферу продовольственного кризиса. Кроме того, слухи о введении хлебных норм больно ударили по народному воображению…» Вот два фактора, помимо распри, которые могли реально обусловить недостаток хлеба в булочных и волнения в хлебных очередях. Во-первых, говорили, что некоторые булочники часть муки отправляют в провинцию для продажи на черном рынке. Слух о злоупотреблениях заставил генерала Хабалова ввести строгий надзор за булочными. Во-вторых, нельзя пренебрегать возможностью сознательного саботажа со стороны пекарей. Петроградские пекари были объединены в сильную большевистскую фракцию. Во время рабочих волнений зимы 1915-1916 гг. пекари играли значительную роль в стачечном движении, имели опыт затяжек в выпечке хлеба[109].

Для борьбы с массовыми беспорядками полиции в Петрограде было явно мало, она не успевала за моментально собиравшимися и рассеивавшимися толпами.

Приказов стрелять войска не имели, предполагалось, что толпы будут разгонять казаки своими нагайками. Слабым местом «предположения» было отсутствие нагаек у строевых казачьих полков; пришлось отдавать приказ о денежной выдаче казакам для сооружения нагайки!

Выведенные на улицы солдаты имели возможность  беседовать с вполне мирной толпой. Жалобы на нехватки нельзя признать очень обоснованными, однако толпа скандировала: «Хлеба!», и первые три дня именно этот лозунг был на знаменах. Важно, что это требование очень действовало на войска, в отличие от «Долой войну, долой самодержавие!»; войска отказывались стрелять в толпу, которая «только хлеба просит.» У воинских частей не только не было четких приказов на применение оружия, но и просто было крайне мало боеприпасов, и их обеспечением на случай уличных боев никто не озаботился.

Обе стороны не стремились применять оружие, однако и стрельба была, и жертвы росли день ото дня. Это отчасти объяснялось взаимной подозрительностью и ее же питало.

Знаменитый инцидент с участием казаков, приведший к убийству полицейского пристава Крылова, интересен тем, что казаки были сектантами, и пользовались консультациями Бонч-Бруевича на случай необходимости участвовать в подавлениях.

Три дня неопределенного стояния воинских частей на улицах, разговоров с толпой при неуверенности командиров привели к тому, что применение оружия по этой же толпе 26-го произвело на солдат самое тягостное впечатление. В этот же день состоялось, видимо, спонтанное, выступление одной павловской роты в защиту демонстрантов. Инцидент удалось быстро локализовать, подавленные солдаты выдали зачинщиков, однако уроком для офицеров гарнизона этот случай опять-таки не послужил. В первые три дня применение частей было необдуманным: они часами простаивали в назначенных пунктах, не имея четких указаний на случай беспорядков. Это угнетающе действовало на солдат.

Предпосылками ночной солдатской беседы, предварявшей бунт Волынцев 27-го, как раз и послужили активное участие в подавлении 26-го числа, непопулярный командир, уход офицеров из казарм (даже после столь тяжелого дня!).

Несмотря на многочисленные в февральские дни убийства офицеров, их редко убивали «свои» солдаты, при этом именно убийство офицера оказывалось наиболее сильным революционизирующим фактором.

Правительство ровно ничего не сделало для поднятия духа верных частей. Так, 27 февраля в распоряжении генерала Занкевича на Дворцовой площади был большой отряд солдат, который «с одушевлением» встретил его речь о необходимости защиты царя и отечества. Однако проходили часы, приказов не поступало, войска не кормили, и в сумерках подразделения отправились по казармам на ужин.

Энергичные распоряжения популярного офицера вполне принимались солдатами, что продемонстрировал известный пример Самокатного батальона.

Интересно, что «переход войск на сторону народа» не прибавлял организованных сил самозванным мятежным штабам: покидавшие казармы солдаты предпочитали затеряться в толпе.

Такой «ползучий» мятеж застал совершенно врасплох как гражданские, так и военные власти. В растерянности было и офицерство.

Когда импровизированный отряд А. П. Кутепова столкнулся с волынцами – чинами ранее всех взбунтовавшегося полка – то от них послышались просьбы построить и отвести их в казармы и опасения расстрела за мятеж. Сам отряд Кутепова не мог связаться ни с одним центром власти, солдаты жаловались на голод.

Большая часть офицерства готова была дистанцироваться от заведомо проигрышного дела, каким давно уже выглядела защита монархии, большинство брошенных в казармах солдат были «нейтральны» (казармы покинула, то есть «перешла на сторону народа», относительно небольшая часть гарнизона[110]. Эта картина - практически калька с предреволюционного состояния французской армии в конце XVIII века. Там брожение коснулось прежде всего не солдат, а офицеров. А затем их пример неповиновения «встретился» с недовольством солдат (хотя оно имело другие причины)[111].

Афиши об объявлении осадного положения, на которое решился наконец в ночь на 28-е февраля генерал Хабалов, оказалось невозможным распространить, - под рукой не было клея! Последние подразделения, остававшиеся в реальном распоряжении Хабалова, были выставлены из Зимнего дворца Великим Князем Михаилом. В военно-полицейском отношении даже утром 28-го не все еще было потеряно, а генералу Хабалову, решившему прекратить всякие действия, даже некому было сдаться, солдаты его отряда просто разошлись по казармам[112].

Похожие компоненты наличествовали в 1917г. и в провинции. Это огромные, превышающие число жителей, гарнизоны, стоящие в глубоком тылу без видимой цели при острейшей нехватке рабочих рук и близости посевной[113].

Таким образом, практически в любой ситуации выбора солдат или оказывался предоставлен себе, или провоцировался на выпадение из формальных рамок, что весьма не точно ассоциировать с революционностью. Описанное положение очень близко к положению переполненных призывными и солдатами городов летом 1914, с массой нехваток и несуразностей. Однако в 1917г. добавились новые факторы: долгая война, предощущение «событий», на глазах возникший выбор. Соответственно и социальная «цена» тех же трудностей неимоверно выросла.