Глава I взгляд на развитие лингвистики

I

В течение последних лет исследования языка и языков претер­пели значительные изменения, которые заставляют еще шире раздвинуть и без того очень широкие горизонты лингвистики. Сущ­ность этих изменений нельзя понять с первого взгляда, они под­спудны и проявляются в конечном счете во все большей труднодос-тупности оригинальных работ, которые все больше переполняются специальной терминологией. В самом деле, трудно читать сочине­ния лингвистов, но еще труднее понять, чего они хотят. Какова их цель? Как относятся они к этому величайшему достоянию лю­дей, постоянно вызывающему у человека неослабный интерес—к языку? Может возникнуть впечатление, что для лингвистов наших дней факты языка превратились в абстракции, стали материалом не связанных с человеком алгебраических схем или служат лишь аргументами в бесплодных спорах о методе, что лингвистика от­ходит от реальности языка и изолируется от других гуманитарных наук. Однако все обстоит как раз наоборот. В то же самое время можно констатировать, что методы языкознания дают пример и даже становятся образцом для других дисциплин, что проблемы языка занимают теперь самых разных специалистов, число которых постоянно растет, и что общее направление мысли побуждает все гуманитарные науки работать в том же духе, что и лингвистика.

Полезно поэтому по возможности просто, насколько позволяет сама сложность вопроса, выяснить, как и почему лингвистика претерпела такие изменения со своих первых шагов до сего дня.

Начнем с того, что лингвистика имеет два объекта; она является наукой о языке и наукой о языках. Это различение, которое не всегда соблюдают, необходимо: язык как человеческая способность, как универсальная и неизменная характеристика человека, не тоже самое, что отдельные, постоянно изменяющиеся языки, в которых

21

она реализуется. Именно отдельными языками и занимается лингвист, и лингвистика есть прежде всего те*ория языков. Однако, окидывая взглядом эволюцию лингвистики, мы видим, что эти два направления исследования часто переплетаются и в конце концов смешиваются друг с другом, поскольку бесконечно разно­образные проблемы, связанные с отдельными языками, объединя­ются тем, что на определенной ступени обобщения всегда приводят к проблеме языка вообще.

Известно, что западная лингвистика зародилась в недрах гре­ческой философии. Все говорит об этом родстве. Наша лингвистичес­кая терминология в значительной части создана на основе гречес­ких терминов, воспринятых непосредственно или в их латинском переводе. Но интерес к языку, очень рано проявленный греческими мыслителями, был исключительно философским. Они скорее заду­мывались о первоначальном происхождении языка — возник ли он от природы или по установлению,— чем изучали его функцио­нирование. Введенные ими категории (имя, глагол, грамматичес­кий род и т. д.) всегда покоились на логической или философской основе.

В течение веков, от досократиков до стоиков и александрийцев, и позднее, во время аристотелевского ренессанса, донесшего гре­ческую мысль до конца латинского Средневековья, язык оставался объектом философского умозрения, а не объектом наблюдения. Ни у кого тогда не возникало намерения изучить и описать какой-либо язык ради него самого или проверить, всюду ли пригодны катего­рии, основанные на греческой и латинской грамматике. Это поло­жение не изменилось до XVIII века.

Новый этап ознаменовался открытием санскрита в начале XIX века. Одновременно было обнаружено, что существует родство между языками, которые тогда же получили название индоевропей­ских. С тех пор происходит становление лингвистики в рамках сравнительной грамматики на основе методов, которые делаются все более строгими, по мере того как открытия новых фактов и успехи дешифровки укрепляют принципы новой науки и расширяют ее границы. В течение века была проделана большая и замечатель­ная работа. Метод, испытанный на индоевропейских языках, ста­новится образцом. В наше время, обновленный, он привел к новым достижениям. Но не следует забывать, что до первых десятилетий нашего века лингвистика заключалась, по существу, в генетике языков. Она ограничивалась изучением эволюции языковых форм и утверждала себя как наука историческая, находя свой объект всегда и повсюду в виде какой-либо фазы истории языков.

Но вот среди всех этих успехов в некоторых умах возникла беспокойная мысль: какова природа языкового факта? какова ре­альность языка? действительно ли эта реальность заключается только в изменении? но как же тогда, постоянно изменяясь, язык остается самим собой? как он тогда функционирует и каково отно-

22

шение звуков к смыслу? Историческая лингвистика не давала никакого ответа на эти вопросы, потому что ей никогда не прихо­дилось их ставить. В то же время вырисовывались трудности со­всем иного порядка, но не менее серьезные. Лингвисты начали ин­тересоваться языками, не имеющими письменной истории, в част­ности индейскими языками'Америки, и обнаружили, что к ним не применимы традиционные рамки, в которых изучались индоевропей­ские языки. Лингвисты столкнулись с совершенно иными категория­ми, которые, ускользая от исторического описания, заставляли их разрабатывать новый аппарат определений и новый метод анализа.

Мало-помалу, в непрестанных теоретических спорах и под влия­нием «Курса общей лингвистики» Фердинанда де Соссюра (1916), формируется новое понимание языка. Лингвисты осознают, что их дело — посредством адекватных приемов изучать и описывать актуальную языковую реальность, не примешивая к описанию, которое должно быть синхронным, никаких априорных теорети­ческих или исторических допущений, и анализировать язык в рам­ках его собственных формальных элементов.

Таким образом лингвистика вступает в свою третью, нынеш­нюю фазу. Не философия языка, не эволюция языковых форм ста­новятся объектом лингвистики, а прежде всего имманентная реаль­ность языка. Лингвистика стремится стать наукой — формальной, строгой, систематической.

С этого момента подвергаются пересмотру и исторический под­ход, и рамки, установленные для изучения индоевропейских язы­ков. Став дескриптивной, лингвистика начинает в равной мере интересоваться всеми языками, как обладающими письменностью, так и бесписьменными, приспосабливая к новой задаче свои методы. Ее цель — узнать, из чего состоит язык и как он функционирует.

Когда лингвисты по примеру Ф. де Соссюра начали рассматри­вать язык «в самом себе и для себя», они признали принцип, ставший основным для всей современной лингвистики: язык образует си­стему. Этот принцип имеет силу для любого языка, какова бы ни была культура, которую он обслуживает, и какой бы историче­ский период мы ни взяли. От основания до вершины, от звуков до самых сложных форм выражения, язык есть упорядоченная система частей. Язык состоит из формальных элементов, соединяемых в переменные комбинации в соответствии с определенными принципа­ми структуры. Структура — это второй ключевой термин линг­вистики. Этим термином обозначают прежде всего структуру язы­ковой системы, последовательно выявляемую на основе того уста­новленного факта, что язык всегда содержит лишь небольшое число основных элементов, но эти элементы, сами по себе немногочислен­ные, могут вступать в большое число комбинаций. Самые элементы обнаруживаются нами именно через эти комбинации. Последова­тельный анализ показывает, что язык использует лишь небольшую часть от громадного числа теоретически возможных комбинаций,

23

которое могло бы дать свободное соединение минимальных основных] элементов. Такое ограничение образует специфические конфигура­ции, меняющиеся от одной языковой системы к другой. Это прежде ■ всего и понимают под структурой: структура есть, таким образом, типы отношений, на основе которых сочетаются друг с другом еди­ницы определенного уровня.

Каждая единица системы определяется при этом совокупностью ,. отношений к другим единицам и оппозиций, в которые она входит; .' единица есть сущность относительная и оппозитивная, как говорил / Соссюр. Мы отказываемся, следовательно, от мысли, что каждый «факт» языка можно расценивать сам по себе, что он является абсо-> лютной и объективной величиной, допускающей изолированное рассмотрение. В действительности языковые сущности можно опре­делить лишь в их отношении друг к другу, рассматривая их в пре­делах системы, которая их организует и доминирует над ними. Они представляют собой нечто лишь постольку, поскольку являются элементами структуры. Именно систему следует выделять и описы­вать прежде всего. Таким образом вырабатывается теория языка как системы знаков и как иерархии единиц.

Может показаться, что столь абстрактные представления уводят нас от того, что именуется реальностью. Напротив: они находятся в соответствии с самым конкретным языковым опытом. Отличитель­ные признаки, выявленные посредством анализа, согласуются с теми, которые инстинктивно использует говорящий. Было экспери­ментально показано, что фонемы, то есть различительные звуки языка, представляют собой психологическую реальность, и гово­рящий без труда может осознать их, ибо, воспринимая звуки, он в действительности идентифицирует фонемы; он признает вариан­тами одной фонемы звуки, иногда значительно различающиеся, а, казалось бы, похожие звуки относит к разным фонемам.

Теперь можно видеть, как отличается эта концепция лингвис­тики от господствовавшей прежде. Позитивистское понятие язы­кового факта заменено понятием отношения. Вместо того чтобы рассматривать каждый элемент сам по себе и искать его «причину» в более ранней стадии, его рассматривают как часть синхронного целого: «атомизм» уступил место «структурализму». Выделяя в не­посредственно наблюдаемой языковой реальности сегменты раз­ной природы и разной протяженности, лингвисты устанавливают единицы нескольких типов; разные типы единиц характеризуются принадлежностью к различным уровням, каждый из которых дол­жен быть описан в адекватных терминах. Это и определило исклю­чительную развитость техники и терминологии анализа; каждый прием исследования должен быть эксплицитным.

Единицы языка принадлежат одновременно к двум планам: синтагматическому, когда их рассматривают в отношении друг к другу в материальной последовательности внутри речевой цепи, и парадигматическому, когда они поставлены одна к другой в от-Н

ношение возможной замены, каждая на своем уровне и в своем формальном классе. Описать эти отношения, определить эти пла- д_Ы значит выявить формальную структуру языка; а формализо­ вать таким образом описание •— значит (и это не парадокс) делать его все более и более конкретным, сводя язык к значимым элемен­ там, из которых он единственно и состоит, и определяя эти элементы через их взаимные отношения. Вместо ряда бесчисленных и случай­ ных обособленных «явлений» мы получаем конечное число единиц и можем охарактеризовать структуру языка через их распределе­ ние и их допустимые комбинации.

В процессе анализа разных систем можно отчетливо видеть, что языковая форма представляет собой определенную структуру:

1. она есть единица некоего целого, доминирующего над частями;

2. эти части формально упорядочены на основе определенных посто­ янных принципов; 3) форма получает характер структуры именно в силу того, что все компоненты целого выполняют ту или иную функцию; 4) наконец, эти компоненты являются единицами како­ го-либо определенного уровня, причем каждая единица одного уров­ ня становится подъединицей более высокого уровня.

Язык во всех своих существенных пунктах имеет прерывный характер и оперирует дискретными единицами. Можно сказать, что язык характеризуется не столько тем, что он выражает, сколько тем, что он различает на всех уровнях:

• различение лексем, позволяющее установить инвентарь обо­ значаемых понятий;

• различение морфем, создающее инвентарь формальных клас­ сов и подклассов;

— различение фонем, дающее инвентарь фонологических, не „связанных со значением, различий;

— различение «меризмов», или признаков, организующих фо­ немы в классы.

Это и делает язык системой, в которой ничто ничего не значит само по себе и по своему природному свойству, но в которой все имеет значение вследствие зависимости от целого; ст£у_ктура при­дает частям их «смысл», или их функцию. Й это также обеспечивает безграничные возможности коммуникации: поскольку язык орга­низован системно и функционирует по правилам кода, говорящий, отправляясь от очень небольшого числа основных элементов, может составлять знаки, затем группы знаков и, наконец, бесконечное количество разнообразных высказываний, каждое из которых может быть опознано воспринимающим, так как в его распоряжении на­ходится та же самая система.

Мы видим, что понятия системы, различия, оппозиции тесно связаны друг с другом и с логической неизбежностью ведут к по­нятиям зависимости и взаимосвязи. Между членами оппозиции существует взаимосвязь такого рода, что, если затронут один из них, это тотчас отражается на положении другого и, как следствие,

26

<Jj ■■<

равновесие системы нарушается, что может повлечь за собой создание новой оппозиции в другой точке для восстановления равновесия. В этом отношении каждый язык в каждый момент своей истории обнаруживает особую ситуацию. Такой взгляд в наши дни вновь вво­дит в лингвистику понятие эволюции, определяя диахронию как от­ношение между следующими друг за другом во времени системами. Дескриптивный подход, понятие системности, стремление до­водить анализ до элементарных единиц, эксплицитный выбор процедур — вот те черты, которые характеризуют современные лингвистические работы. Разумеется, на практике существуют мно­гочисленные расхождения, столкновения между школами, но мы сосредоточиваемся здесь на самых общих принципах, а принципы всегда интереснее, чем школы.

В настоящее время стало известно, что у сторонников такой концепции языка были предшественники. В неявном виде она при­сутствовала у автора, признанного современными дескриптиви-стами своим предтечей, у индийского грамматика Панини, который в середине IV в. до н. э. кодифицировал ведический язык в образ­цово четких формулировках, создав формальное, полное и строгое описание, свободное от всяких спекулятивных или мистических рассуждений. Однако следует воздать должное и тем предшествен­никам, которые не были грамматиками и фундаментальные труды которых, обычно анонимные и недооцененные, столь существенны для нас в каждый момент нашей жизни, что мы перестаем их заме­чать: я хочу сказать о создателях наших современных алфавитов. То, что алфавит мог быть изобретен, то, что небольшим количеством (Графических значков смогли записывать все, что произносится, — уже одно это свидетельствует о расчлененной структуре языка. Латинский алфавит, армянский алфавит — изумительные примеры нотации, которую мы назвали бы фонематической. Современный аналитик почти ничего не смог бы изменить здесь: учтены реальные различия, каждая буква всегда соответствует только одной фонеме и каждая фонема воспроизводится всегда одной и той же буквой. Алфавитное письмо, таким образом, принципиально отличается от письма китайского, являющегося морфематическим, или от сил­лабической клинописи. Те, кто составлял алфавиты для записи звуков своего языка, были стихийными фонематистами и инстинк­тивно сознавали, что все разнообразие произносимых звуков сво­дится к довольно ограниченному числу различительных единиц, которые и должны быть представлены таким же количеством единиц графических. Современные лингвисты действуют точно так же, когда им приходится записывать языки, существующие только в устной традиции. В этих алфавитах мы имеем древнейшие модели анализа: графические единицы алфавита и их комбинации в большое число специфических группировок дают наиболее близкое к действитель­ности представление о структуре языковых форм, которую они воспроизводят.

26

II

Языковая форма — не единственное, что подлежит анализу: не­обходимо параллельно рассматривать и функцию языка.

Язык вос-производит действительность. Это следует понимать вполне буквально: действительность* производится заново при по­средничестве языка. Тот, кто говорит, своей речью воскрешает со­бытие и свой связанный с ним опыт. Тот, кто слушает, воспринимает сначала речь, а через нее и воспроизводимое событие. Таким обра­зом, ситуация, неотъемлемая от использования языка, есть ситуа­ция' обмена и диалога, и она придает акту речи двойную функцию: ^для говорящего акт речи заново представляет действительность, ;а для слушающего он эту действительность воссоздает. Это и делает язык орудием коммуникации между индивидами.

Здесь сразу же возникают серьезные проблемы, которые мы предоставим решать философам, в частности проблема адекватности сознания — «реальности». Лингвист, со своей стороны, считает, что не может существовать мышления без языка и что, следователь­но, познание мира обусловлено способом выражения познания. Язык воспроизводит мир, но подчиняя его при этом своей собствен­ной организации. Он есть логос — речь и разум в единстве, как пони­мали это древние греки. И он является таковым потому, что язык — это членораздельный язык, заключающийся в совокупности орга­нически упорядоченных частей и формальной классификации пред­метов и процессов. Следовательно, передаваемое содержание (или, если угодно, «мысль») расчленяется в соответствии с языковой схемой. «Форма» мысли придается ей структурой языка. Й язык ТГсйстеме своих категорий также обнаруживает свою посредничес­кую функцию. Каждый говорящий может выступать в качестве субъекта лишь в противопоставлении другому — партнеру, кото­рый владеет тем же самым языком и имеет в своем распоряжении тот же самый набор форм, тот же синтаксис высказывания и тот же способ организации содержания. На основе языковой функции и в силу противопоставления я~ты индивид и общество перестают быть противоречащими терминами и становятся терминами допол­нительными.

Именно в языке и через язык индивид и общество взаимно де­терминируют друг друга. Человек всегда ощущал, а поэты часто воспевали основополагающее могущество языка, который создает воображаемую реальность, одушевляет неодушевленное, позволяет видеть то, что еще не возникло, восстанавливает то, что исчезло. Поэтому во многих мифологиях, там, где требовалось объяснить, как на заре времен нечто могло возникнуть из ничего, в качестве созидающего принципа мира избирали нематериальную и суверен­ную сущность — Слово. В самом деле, нет силы более высокой, и, по сути дела, все без исключения могущество человека происте­кает из нее. Общество возможно только благодаря языку, и только

27

благодаря языку возможен индивид. Пробуждение сознания у ребеЫ ка всегда совпадает с овладением языком, который постепенно вводит его в общество как индивида.

Но каков же источник этой таинственной силы, которая заклк чена в языке? Почему существование и индивида и общества не ходимо основано на языке? i

Потому что язык представляет собой наивысшую форму способ-j ности, неотъемлемой от самой сущности человека,— способности к символизации.

Под этим мы в самом широком смысле понимаем способность представлять (репрезентировать) объективную действительность с помощью «знака» и понимать «знак» как представителя объективной действительности и, следовательно, способность устанавливать от­ношение «значения» между какой-то одной и какой-то другой вещью. Рассмотрим сначала эту способность в наиболее общей форме, вне языка. Употребить символ — значит зафиксировать характер-] ную структуру какого-либо объекта и затем уметь идентифици-! ровать ее в различных других множествах объектов. Именно эта! способность свойственна человеку и делает его существом разумным.' Способность к символизации делает возможным формирование по­нятия как чего-то отличного от конкретного объекта, который вы-; ступает здесь лишь в качестве образца. Она является одновременно ■ принципом абстракции и основой творческой фантазии. Эта символи­ческая в своей сущности репрезентативная способность, лежащая в основании образования понятий, появляется только у человека. У ребенка она пробуждается очень рано, еще до начала речевой деятельности, на заре его сознательной жизни. Но она отсутствует у животного.

Здесь следует все же сказать, что есть одно замечательное ис­ключение: оно касается пчел. По наблюдениям К- фон Фриша, когда пчела-разведчица в своем одиночном полете находит источник пищи, она возвращается в улей, чтобы сообщить о своей находке, и исполняет на сотах особый виляющий танец, описывая определен­ные фигуры, которые оказалось возможным проанализировать. Выяснилось, что таким образом она указывает другим пчелам, по­вторяющим за ней ее движения, направление и расстояние до источ­ника пищи. Затем эти пчелы улетают и безошибочно направляются к цели, которая зачастую находится очень далеко от улья. Это очень важное наблюдение заставляет предположить, что пчелы общаются между собой с помощью особой символики и передают настоящие сообщения. Нет ли связи между этой системой коммуни­кации и столь замечательным функционированием улья? Предпола­гает ли жизнь социально организованных насекомых определенный уровень символических отношений? Это всего лишь вопрос, но и вопрос этот — уже большой шаг вперед. Как зачарованные, мы стоим в нерешительности перед великой проблемой: не здесь ли впервые сможет человек, преодолев биологический барьер,. загля-£8

" уть во внутреннюю жизнь общества животных и открыть принцип его организации?

Сделав эту оговорку относительно пчел, мы можем более точно показать, где проходит грань, разделяющая человека и животное. Прежде всего, будем четко различать два понятия, которые очень часто смешивают, когда говорят о «языке животных»: сигнал и символ.

Сигнал — это физическое явление, связанное с другим физи­ческим явлением естественным или конвенциональным отношением: молния возвещает о грозе, колокол возвещает об обеде, крик возвеща­ет об опасности. Животное воспринимает сигнал и способно аде­кватно на него реагировать. Можно научить животное распознавать различные сигналы, то есть научить его связывать два ощущения с помощью сигнала. Это хорошо видно на знаменитых условных рефлексах Павлова. Человек, как и животное, тоже реагирует на сигнал. Но кроме того, он использует символ, который ^щоиов-лен~£ймим человеком. Смысл символа нужно выучить, символ нужно уметь интерпретировать в его значащей функции, а не только вос­принимать его как чувственное впечатление, так как символ не имеет естественной связи с тем, что он символизирует. Человек изобретает и понимает символы, животное — нет. Все остальное вытекает из этого. Пренебрежение этим различием приводит ко вся­кого рода путанице и псевдопроблемам. Часто говорят, что дресси­рованное животное понимает человеческую речь. На самом же деле животное повинуется слову, поскольку научено узнавать в нем сигнал, но оно Никогда не сумеет интерпретировать его как символ. По той же причине животное выражает свои эмоции, но оно не может их называть. В средствах выражения, существующих у животных, нельзя видеть ни зачатки языка, ни нечто приближающееся к язы­ку. Между сенсорно-моторной функцией и функцией репрезентатив­ной существует порог, преодолеть который смог лишь человек. Ибо человек не был создан дважды, один раз без языка, а дру­гой разе языком. Возникновение homo sapiens из разряда животных могло быть облегчено строением его тела или его нервной органи­зацией, но обязано это появление прежде всего его способности к символической репрезентации, которая является общим источ­ником мышления, языка и общества.

; Способность к символизации лежит в основе мыслительных функций. Мышление — не что иное, как способность создавать представления вещей и оперировать этими представлениями. Оно по ярироде своей символично *. Символическое преобразование эле-

29

у

ютпитп ^Ие ° ^самого начала символично, поскольку образы, посредством

ввемя пп«Г ^ох°^{атывает г}РУппы вещей, являются их символами, поскольку она все р**я оперирует символами, и вещи, которыми она оперирует,— хотя и кажется,

^^«Лышление в символах и есть само мышление. Суждение порождает символы. создает врптя ад^{Кая мысл}ь. Всякая мысль создает знаки в то самое время, как она ««двегвици. мысль в своем становлении неизбежно приходит к символу, посколь-^»,«Л!.__-_^{Ование с самог}° начала символично, поскольку образы, посредством

ментов действительности или опыта в понятия — это процесс, рез который осуществляется логизирующая способность раз) Мысль не просто отражает мир, она категоризует действительнс и в этой организующей функции она столь тесно соединяется с яз ком, что хочется даже отождествить мышление и язык с этой точ зрения.

В самом деле, способность к химводизации у человека достига своего наивысшего выражения в языке, который является симвс ческим по преимуществу; все другие системы коммуникации — гр фические, жестовые, визуальные и т. д.— производны от язь и предполагают его существование. Но язык — это особая симвс ческая система, организованная в двух планах. С одной сторону язык — физическое явление: он требует посредства голосового парата при своем производстве и посредства слухового аппарат для восприятия. В этом материальном виде он поддается наблюл нию, описанию и регистрации. С другой стороны, язык—^н рйальная структура, передача означаемых, которые замещают яц ления окружающего мира или знание о них их «напоминание!»* Такова двусторонняя сущность языка. Вот почему языковой симвс имеет посреднический характер. Он организует мысль и реализуе ся в специфической форме, он делает внутренний опыт одного лиц доступным другому в членораздельном и репрезентативном выра> нии, а не с помощью такого сигнала, каким является простой дулированный крик; он реализуется в определенном данном язык^ присущем отдельному обществу, а не в общем для всего биологу ческого вида голосовом проявлении.

Язык представляет собой модель структуры отношений в само буквальном и в то же время самом широком смыслеТОн устанавл» вает отношения слов и понятий в потоке речи и тем самым, воспр изводя объекты и ситуации, порождает знаки, отличные от их ма териальных референтов. |Он осуществляет переносы наименован» по аналогии, что мы называем метафорой,— мощный фактор '" гащения понятий. Он связывает суждения в умозаключение и новится орудием логического мышления.

Наконец, язык являет собой самый экономичный образец симв^ лизации. В отличие от других репрезентативных систем он требует ни физических усилий, ни перемещения тела в пространс ве, ни трудоемких операций. Представим себе, какого труда стой; бы изобразить «сотворение мира» в живописных, скульптурнь или иных образах, и сравним это с тем, как та же история воплои на в рассказе, в цепочке звуков голоса, которые исчезают, едв только произнесены и восприняты, но каждая душа восторгает ими, а поколения повторяют их, и всякий раз, как слово разверт

ч то она оперирует непосредственно вещами,—по сути только символы. И символы мысль упорядочивает в мир символов, в систему знаков в соответствии с < ношениями и законами» (Н. Delacroix, Le langage et la pensee, стр.

60

вает это событие, мир возникает снова. Никакая сила не сравнится с этой, которая столь малым достигает столь многого.

Существование системы символов раскрывает нам одну из ос­новных, может быть самую глубокую особенность человеческого бытия: нет естественного, непосредственного и прямого отношения _Ни между человеком и миром, ни между одним человеком и другим. Необходим посредник — тот символический аппарат, который сде­лал возможным мышление и язык. За пределами биологической сферы способность к символизации — самая характерная способ­ность человеческого существа.

Остается лишь сделать выводы из этих размышлений. Говорить об отношении человека с природой или об отношении человека с че­ловеком через посредство языка — значит говорить об обществе. И это неслучайное историческое совпадение, а необходимая связь. Ибо язык вообще всегда реализуется в каком-либо отдельном языке, в определенной конкретной языковой структуре, неотделимой от определенного конкретного общества. Нельзя представить себе язык и общество друг без друга. И то и другое есть данное. Но в то же время и то и другое познается человеком, так как он не обладает врожденным знанием о них. Ребенок рождается и развивается в обществе людей. Взрослые, его родители, учат его пользоваться речью. Овладение языком у ребенка идет параллельно с формиро­ванием символа и конструированием объекта. Он познает вещи через их имена; он обнаруживает, что у всего есть свое имя и что знание имен дает ему возможность распоряжаться вещами. Он узна­ет также, что и у него самого есть имя и что с помощью этого имени он общается с окружающими. Так пробуждается в нем осознание социальной среды, в которой он живет и которая будет постепенно формировать его разум через посредство языка.

По мере того как он становится способен ко все более сложным мыслительным операциям, он включается в культуру, которая его окружает. Я называю культурой человеческую среду, все то, что поми­мо выполнения биологических функций придает человеческой жизни и деятельности форму, смысл и содержание. Культура неотъем­лема от человеческого общества, каким бы ни был уровень цивили­зации. Она заключается во множестве понятий и предписаний, а так­же специфических запретов (табу); то, что какая-либо культура запрещает, характеризует ее не в меньшей степени, чем то, что она предписывает. Животный мир не знает запретов. Этот челове­ческий феномен — культура — целиком символичен. Культура опре­деляется как весьма сложный комплекс представлений, организо­ванных в кодекс отношений и ценностей: традиций, религии, зако­не», политики, этики, искусства — всего того, чем человек, где ы он ни родился, пропитан до самых глубин своего сознания и что направляет его поведение во всех формах деятельности. Что

, как не мир символов, объединенных в специфическую структу­ру, которую язык выявляет во внешних формах и передает? Через

31

язык человек усваивает культуру, упрочивает ее или преобразую И как каждый язык, так и каждая культура использует специ<] ческий аппарат символов, благодаря которому опознается соотв ствующее общество. Разнообразие языков, разнообразие культу! их изменения свидетельствуют о конвенциональной природе сш» лизма, который придает им форму. В конечном счете именно сил устанавливает эту живую связь между человеком, языком и кул турой.

Такова в основных чертах перспектива, которую открывает ременный этап лингвистических исследований. Углубляясь в npif роду языка, вскрывая его связи как с мышлением, так и с поведение человека и основами культуры, эти исследования начинают пролц вать свет на глубинное функционирование сознания в разнообра ных мыслительных операциях. Смежные науки следуют за эти* успехами лингвистики, в свою очередь содействуют им, использу^ лингвистические методы, а зачастую и лингвистическую термине логию. Все это позволяет предвидеть, что такие параллельнь исследования породят новые дисциплины и будут сообща спосс ствовать развитию подлинной науки о культуре, которая заложи фундамент теории символической деятельности человека. Кро\ того, известно, что формальные описания языков имеют непосре ственное применение при конструировании логических машин, спс собных делать переводы, и наоборот — от теории информации мож| но ожидать некоторой помощи в выяснении вопроса о том, ^ мысль кодируется в языке. В развитии этих исследований и методов отличающих нашу эпоху, мы видим результат постоянно развива| ющейся и все более абстрактной символизации, первоначальная необходимая основа которой лежит в символизме языка. Возрас тающая формализация мышления, быть может, ведет нас к боле глубокому проникновению в реальную действительность. Но не могли бы даже представить себе этих понятий, если бы структура языка не заключала в себе их начальной модели и как бы отдален^ ного их предчувствия.

ГЛАВА И НОВЫЕ ТЕНДЕНЦИИ В ОБЩЕЙ ЛИНГВИСТИКЕ

В течение последних десятилетий лингвистика развивалась таки­ми быстрыми темпами и так расширила свою сферу, что даже самый общий обзор проблем, с которыми она имеет дело, разросся бы до размеров самостоятельной работы или свелся бы к сухому пере­числению статей и книг. Простое резюме ее достижений заняло бы много страниц, и, однако, существенное, возможно, было бы упущено. Количественный прирост лингвистической продукции та­ков, что целого тома ежегодной библиографии уже недостаточно. Крупные страны имеют в настоящее время собственные печатные органы, свои издательские серии, а также и свои лингвистические методы. Описательные исследования получили широкое развитие и распространились на все языки: недавно переизданный свод­ный труд «Языки мира» дает представление как об уже осущест­вленной работе, так и о той, еще более значительной, которую предстоит выполнить. Множится число лингвистических атласов и словарей. Накопление фактов приводит во всех областях к появ­лению все более монументальных трудов: четырехтомное описание детской речи У. Ф. Леопольда (W. F. Leopold) и семитомное описание французского языка Дамуретта и Пишона (D amourette et P i с h о n) — пример этого. Стало возможным посвятить отдель­ный журнал исключительно изучению языков американских ин­дейцев. В Африке, Австралии, Океании применяется анкетирова­ние, что значительно обогащает инвентарь известных лингвистам языковых форм. Наряду с этим последовательно изучается языко­вое прошлое человечества. Обнаружилось, что целая группа древ­них языков Малой Азии связана с индоевропейским языковым миром, и это ведет к изменению соответствующей теории. Успешное восстановление протокитайского, общемалайско-полинезийского, ряда прототипов американоиндейских языков позволит, вероятно,

2 Бенвенист 33

создать новые разделы генетической классификации языков. ЦЩ

если бы и можно было рассмотреть все эти исследования боле|

детально, то обзор показал бы, что работа идет весьма неравномер

но: одни авторы продолжают изыскания, которые были бы такими

же и в 1910 году; другие отвергают даже само название «лингвисти|

ка» как устаревшее; третьи посвящают целые тома единственному!

понятию «фонема». Увеличение числа работ отнюдь не выявляет!

а скорее скрывает глубокие сдвиги, которые происходят в методе

лингвистики и умонастроении лингвистов в течение последний

десятилетий, и те противоречия, которые разделяют лингвистику!

сегодня. Когда осознаешь, что поставлено на карту и какие nocij

ледствия современные споры могут иметь также и для других наук|

то возникает мысль, что дискуссии по вопросам метода в лингвис!

тике, может быть, только прелюдия к общему пересмотру ценно-|

стей, который охватит в конечном итоге все науки о человеке!

Вот почему мы остановимся главным образом и не в специальных!

терминах на проблемах, являющихся сейчас центральными для|

общей лингвистики,— на понимании лингвистами своего объекта!

и на направлении, которое принимают их поиски.

Опубликованный в 1933 году редакцией «Journal de Psycho-logie» сборник под названием «Психология языка» («Psychologie du langage») возвестил уже о решительном обновлении теорети­ческих воззрений и установок. Здесь впервые были изложены прин­ципы, которые, подобно принципам «фонологии», широко проникли теперь даже в педагогическую практику. Вместе с тем здесь обна­ружились и противоречия, которые в последующие годы привели к перестройке теории, например к разделению синхронии и диа­хронии, фонетики и фонологии, которое снимается, когда соот­ветствующие термины получают более точное определение. У некото­рых независимых теорий выявились точки соприкосновения. Ког­да, например, Сэпир показал психологическую реальность фонем, он со своей стороны открыл то понятие, которое Трубецкой и Якоб­сон уже деятельно внедряли в языкознание. Но тогда еще нельзя было предвидеть, что в лингвистике все шире будут появляться исследования, идущие, по крайней мере внешне, против тех целей, которые наука о языке преследовала до сих пор.

Неоднократно подчеркивалось, что отличительной чертой язы­кознания в течение всего XIX века и в начале XX века был его исключительно исторический характер. История как необходимая перспектива и смена фактов во времени как принцип объяснения, членение языка на изолированные элементы и исследование зако­нов эволюции, присущих каждому из них,— таковы были основные положения лингвистической теории. Признавались, правда, за­кономерности и совершенно иной природы, как, например, действие аналогии, могущей, как полагали, нарушать регулярность эволю­ции. Но в обычной научной практике грамматика языка сводилась к описанию происхождения каждого звука и каждой формы. Это 34

было следствием одновременно и эволюционистского духа, которым были проникнуты тогда все науки, и особых условий, в которых зародилось языкознание. Новизна соссюровской точки зрения, од­ной из тех, которые оказали глубочайшее влияние на лингвистику, заключалась в осознании того, что язык сам по себе лежит вне всякого исторического измерения, что он есть синхрония и структу­ра и что он функционирует лишь в силу своего знакового характера. Этим взглядом отвергается не столько исторический подход, сколь­ко «атомизирование» языка и «механизирование» его истории. Время не есть фактор эволюции языка, оно лишь рамки эволюции. Причи­ны изменения, затрагивающего тот или иной элемент языка, лежат, с одной стороны, в природе элементов, которые составляют язык в каждый данный момент, с другой стороны — в структурных от­ношениях между этими элементами. Прямолинейная констатация факта изменения и его выражение в виде формулы соответствий уступают место сравнительному анализу двух последовательных состояний и двух различных, характеризующих каждое состояние взаимоотношений элементов. Диахрония, таким образом, оказывает­ся восстановленной в своих законных правах как последователь­ность синхронии. Уже из этого вытекает первостепенная важность понятия системы и постоянно восстанавливаемой гармонии между всеми элементами языка.

Эти взгляды уже не новы, они ощущаются, в частности, во всем научном творчестве Мейе, и, хотя они не всегда применяются на деле, их не оспаривает уже больше никто. Если бы мы захотели исходя из этого охарактеризовать одним словом направление, в ко­тором эти взгляды, по-видимому, развиваются в лингвистике сей­час, мы могли бы сказать, что они ознаменовали начало лингви­стики, понимаемой как наука, в силу ее системности, автономности и тех целей, которые перед ней ставят.

Эта тенденция проявляется прежде всего в отказе от постанов­ки некоторых типов проблем. Никто больше не занимается всерьез вопросом о моногенезе или полигенезе языков, как и, в общей фор­ме, вопросом об абсолютном начале языка. Теперь уже не поддают­ся так легко, как прежде, соблазну возвести особенности какого-ли­бо языка или типа языков в универсальные свойства языка вообще. Это объясняется тем, что горизонты лингвистики раздвинулись. Все типы языков приобрели равное право представлять человечес­кий язык. Ничто в прошлой истории, никакая современная форма языка не могут считаться «первоначальными». Изучение наиболее древних засвидетельствованных языков показывает, что они в та­кой же мере совершенны и не менее сложны, чем языки современ­ные; анализ так называемых примитивных языков обнаруживает У них организацию в высшей степени дифференцированную и упоря­доченную. Индоевропейский тип языков отнюдь не представляется больше нормой, но, напротив, является скорее исключением. С еще большим основанием лингвисты отказываются теперь от исследова-

²' 36

ния той или иной избранной категории, обнаруженной у всех язы­ков и долженствующей иллюстрировать якобы сходное предраспо­ложение «человеческого духа», поскольку стало ясно, как трудно описать полностью даже систему одного отдельного языка и на­сколько рискованны структурные аналогии, установленные с по­мощью одних и тех же терминов. Следует придавать важнейшее значение этому расширению наших знаний о многообразии языков мира. Лингвисты извлекли из него ряд уроков. Так, первоначально казалось, что условия развития языка не различаются существенно в зависимости от уровней культуры и что при сравнении беспис-менных языков можно применять методы и критерии, оправдав­шие себя для языков с письменной традицией. При новом подходе оказалось, что описание некоторых типов языков, в частности американоиндейских, ставит такие проблемы, которые не могут быть разрешены традиционными методами. Следствием этого яви­лось обновление методов анализа, что рикошетом отразилось и на языках, описанных, казалось бы, раз и навсегда: при описании новы­ми методами они обнаружили иной облик. Второе следствие: выясни­лось, что набор морфологических категорий, каким бы обширным он ни казался, отнюдь не безграничен. Можно поэтому представить себе некоторую логическую классификацию этих категорий, которая показывала бы их соотношение и законы трансформации. Нако­нец — и здесь мы затрагиваем вопросы, значение которых выходит за пределы лингвистики, — начали осознавать, что «категории мысли» и «законы мышления» в значительной степени лишь отраже­ние организации и дистрибуции категорий языка. Мы мыслим мир таким, каким нам оформил его сначала наш язык. Различия в фи­лософии и духовной жизни стоят в неосознаваемой зависимости от классификации, которую осуществляет язык в силу одного того, что он язык и что он знаковое явление. Таковы некоторые проблемы, встающие перед ученым, который знаком с многообразием языко­вых типов, но, по правде говоря, ни одна из них не исследована еще достаточно глубоко.

Сказать, что лингвистика становится наукой,— значит не только подчеркнуть ее стремление к точности — это свойственно всем нау­кам. Дело заключается прежде всего в изменении ее отношения к свое­му объекту, которое можно определить как стремление к его форма­лизации. Эта тенденция возникла под влиянием работ двух линг­вистов: Соссюра в Европе и Блумфилда в Америке. Впрочем, их влияние осуществляется столь же различными путями, сколь не­сходны были книги, от которых оно исходило. Трудно себе предста­вить более разительный контраст, чем различие между двумя трудами: «Курс общей лингвистики» Соссюра (1916)— книга, состав­ленная после смерти автора на основе записей его учеников, сово­купность гениальных идей, каждая из которых требует толкования, а некоторые до сих пор вызывают научные споры, она переносит язык в плоскость универсальной семиологии и открывает перспек-

80

тивы, которые современная философская мысль только начинает ощущать; и «Язык» Блумфилда (1933), ставший настольной книгой американских лингвистов, до конца продуманный и зрелый «text-book» — учебник, примечательный как полным отказом от филосо­фии, так и строгостью исследовательских приемов. Хотя Блумфилд и не' упоминает Соссюра, он тем не менее, несомненно, подписался бы под положением Соссюра о том, что «единственным и истинным объектом лингвистики является язык, рассматриваемый в самом себе и для себя». Этот принцип объясняет тенденции, проявляющие­ся в лингвистике повсеместно, хотя он и не говорит еще ничего о причинах, по которым она стремится к автономности, и о целях, которые она при этом преследует.

Несмотря на различия школ, перед теми лингвистами, которые пытаются привести свои научные позиции в систему, возникают сходные проблемы, которые можно сформулировать в виде трех основных вопросов. 1) Какова задача лингвиста, с чем он имеет дело и что будет он описывать под названием языка? Речь идет, таким образом, о самом объекте лингвистики. 2) Как описывать этот объект? Нужно создать приемы, которые позволили бы охватить совокупность характерных черт одного языка в совокупности ре­ально существующих языков и описать их в идентичных терминах. На каком принципе должны быть основаны эти приемы и эти опре­деления? Отсюда видно, какое важное значение приобретает тех­ника лингвистического исследования. 3) По наивному представлению говорящего, как, впрочем, и для лингвиста, функцией языка является «сказать нечто». Что, собственно, представляет собой это «нечто», ради которого приводится в действие язык, и как опреде­лить его границы по отношению к самому языку? Возникает, таким образом, проблема значения.

Уже сами эти вопросы говорят о стремлении лингвистов осво­бодиться от опоры (или равнения) на предвзятые принципы или положения смежных наук. Они отвергают все априорные взгляды на язык и создают понятия своей науки, исходя непосредственно из своего объекта. Такой подход должен положить конец зависи­мости, сознательной или бессознательной, в которой лингвистика находилась по отношению к истории, с одной стороны, и той или иной психологической теории — с другой. Если уж наука о языке должна выбирать себе образец для подражания, то им будут науки математические или дедуктивные, которые представляют свой объ­ект в полностью рациональной форме, сводя его к совокупности объективных свойств, получающих постоянные определения. Из этого следует, что лингвистика будет становиться все более и более «формальной», по крайней мере в том смысле, что язык предстанет как некоторая совокупность всех своих наблюдаемых «форм». Беря за отправную точку естественное языковое выражение, лингвисты путем анализа производят точное расчленение каждого высказыва­ния на составляющие его элементы, затем, с помощью дальнейших

37

последовательных операций, членение каждого элемента на все более простые единицы. Цель этой процедуры состоит в выделении дистинктивных (различительных) единиц языка, и уже в этом за­ключается радикальное изменение метода. Если раньше объектив­ность исследователя состояла в глобальном описании, что влекло за собой одновременно принятие графической нормы для письмен­ных языков и скрупулезную фиксацию всех произносительных деталей для устных текстов, то теперь стремятся выделить те эле­менты, которые являются дистинктивными на всех уровнях анализа. Для того чтобы их установить, а это всегда трудная задача, руко­водствуются принципом, который гласит, что в языке есть только различия, что язык приводит в действие систему различительных средств. Выделяют только те признаки, которые наделены смысло-различительной функцией, опуская — после того как они опреде­лены — те явления, которые представляют собой лишь варианты. Благодаря этому достигается большое упрощение и становится возможным обнаружить внутреннюю организацию и законы взаимо­действия этих формальных элементов. Каждая фонема и морфема оказывается существующей относительно каждой другой, будучи одновременно и отличной от всех других и зависимой от них; каж­дая ограничивает другие и ограничивается ими в свою очередь, взаимное различие и взаимная зависимость с необходимостью пред­полагают друг друга. Элементы образуют ряды и обнаруживают особый в каждом языке порядок. Это и есть структура, каждая часть которой существует лишь благодаря целому, в свою очередь существующему лишь в совокупности своих составных частей.

Структура — один из важнейших терминов современной линг­ вистики, один из тех терминов, которые продолжают сохранять программное значение. Для тех, кто употребляет этот термин со знанием дела, а не просто следуя моде, он может означать две раз­ ные вещи. В частности, в_^в^юпе_под_стр_у_ктурой понимают целое, fi и взаш4о^г^си^о^ьмежду частями целого, ЛШИ^^?¥ШС для большинства аме-

риканских~лингвистов структура — это наблюдаемая расстановка элементов и их способность к взаимосвязи или взаимозамене. Вы­ражение «структурная лингвистика» получает поэтому различную интерпретацию, во всяком случае настолько различную, что опе­рации, которые при этом имеются в виду, приобретают неодинако­вый смысл. Лингвист-«блумфилдианец» под названием «структура» будет описывать фактически встретившееся ему в речи явление, которое он будет членить на составляющие элементы и давать опре­деление каждому из этих элементов, исходя из того места, которое этот элемент занимает в составе целого, и того варьирования и взаи­мозамен, которые допустимы в том же месте речевой цепи./Понятия равновесия системы и тенденций системы, которые Трубецкой до­бавил к понятию структуры и которые доказали свою плодотвор-

88

ность, он отвергнет, как запятнанные телеологией. Между тем это единственный принцип, позволяющий понять развитие языковых систем. К£ждо^да^ное_срстоян^«язь1ка др,едстав.ляет„собой. прежде всего результат извшшэго^равновесия междуЛЩТЯМ^с^щтуды, равновесия, которое, однако, никогда не приводит к полной симмет­ рии, возможно потому,310„ас,имметрия лежит в самой основе языка в силу асимметрии произносат.едь_щх, Органов. Взаимосвязь всех элементов приводит к тому, что всякое повреждение, нанесенное в одной точке, нарушает всю систему отношений и влечет за собой рано или поздно ее перестройку в новую систему. Поэтому диахро­ нический анализ состоит в определении двух^порледовательных структур и устаномении ОЩОМШЩ_ межд^ьщщ, а„хакже,.в опре­ делении того, какие части предшествующей ,систе,мь1_подаедышсь изменению__или_находились под угрозой. .етл.кадсщдао.хавдивалось решение, осуществившееся в последующей, системе. Благодаря это­ му оказывается разрешенным противоречие между синхронией и диахронией, которое столь горячо отстаивал Соссюр. Эта концеп-1 ция общей структуры дополняется понятием иерархии между эле- | ме1щщи_структуры. ^Докую иллюстрацию этому мы находим в ис- ^! следовании усвоения иуграты звуков языка детьми и больными- афатиками, проведенном Р. Якобсоном: те звуки, которые ребенок усваивает в последнюю очередь, афатик утрачивает в первую оче­ редь, а те звуки, которые при афазии забываются последними, оказываются первыми, которые ребенок научается артикулировать,—" то есть последовательность, в которой звуки исчезают, обратна той, в которой звуки усваиваются. \,

Как бы то ни было, подобный анализ возможен только тогда, когда лингвист в состоянии полностью наблюдать, контролировать или варьировать по своей воле функционирование описываемого языка. Только живые языки, письменные или бесписьменные, предоставляют достаточно широкие возможности и достаточно на­дежный материал для проведения такого исследования с исчерпы­вающей точностью. Предпочтение отдается разговорным~языкам. Некоторые ученые считают это условие необходимым по эмпиричес­ким соображениям. Для других лингвистов, например американ­ских, толчком к пересмотру методов описания, а затем и общей теории послужила прежде всего необходимость записывать и ана­лизировать индейские языки, языки сложные и многообразные. Но постепенно пересмотр принципов распространяется и на описания Древних языков. Появляется даже возможность дать иную интер­претацию, в свете новых теорий, данным, которые были добыты сравнительно-историческим методом. Такие труды, как работы *ЦДх£й£125^ича. посвященные реконструкции стадий общеиндоевро­пейского языка, показывают, чего можно ожидать от подобным образом ориентированного исследования. Признанный специалист в области исторической лингвистики, Ж- Вандриес выступает в за­щиту и лингвистики «статической», понимаемой как сравнительное

39

описание средств, предоставляемых различными языками для одних и тех же потребностей выражения.

Понятно теперь, что преобладающим в последние годы типом исследования было системное описание, частичное или полное, того или иного конкретного языка, выполняемое с невиданным ранее вниманием к технике анализа. Лингвист ощущает необхо­димость обосновывать всю процедуру своего анализа, от начала до конца. Он предлагает аппарат определений с целью узаконить статус, который он находит у каждого из определяемых им элемен­тов, а все операции излагаются эксплицитно, так чтобы они были до­ступны проверке на всех этапах анализа. Результатом этого явилась коренная перестройка терминологии. Используемые термины настоль­ко специфичны для каждого направления, что начитанный линг­вист с первых же строк узнает, к какому именно принадлежит то или иное исследование, а ход рассуждений иной раз становится понятным для представителей того или иного метода лишь тогда, когда они изложат его в своей собственной терминологии. К описанию предъявляются требования эксплицитности и последовательности,

\ а "также отказа при анализе от использования значения,"с привлече­нием только формальных критериев. Эти принципы получили широкое распространение особенно в Америке и послужили там поводом для продолжительных дискуссий. В своей книге «Методы в структурной лингвистике» (1951) 3. С. Харрис * свел эти принципы в своего рода кодекс. В этой работе автор подробно, шаг за шагом из­лагает приемы выделения фонем и морфем на основе формальных

■ признаков их распределения в тексте или речи: дистрибуции, окру­жения, субституции, взаимодополнительности, сегментации, кор­реляции и т. д., причем каждая из операций иллюстрируется кон­кретными задачами, которые автор рассматривает с помощью квази­математического аппарата графических символов. Думается, что трудно было бы пойти дальше по этому пути. Но удалось ли по крайней мере выработать единый и постоянный метод? Автор готов первым согласиться, что возможны и другие приемы и что некото­рые из них были бы даже более экономичны, особенно если до-пустеть_использ£1вание значения. Возникает вопрос: не становится ли самоцелью вся эта демонстрация строгости метода? Но, что еще

- более важно, мы видим, что лингвист занимается, по существу, только речью, которую он молчаливо приравнивает к языку. Это обстоятельство, имеющее принципиальное значение, следует обсу­дить в связи со своеобразной концепцией структуры, принятой у сторонников этого метода. Схемы дистрибуции, как бы строго они ни были установлены, не образуют структуры, точно так же как ] перечни фонем и морфем, выделенных путем сегментации речевой / цепи, не являются описанием языка. Здесь нам дается, по существу, ¹ лишь метод записи и членения материала, применяемый к языку,

¹ Z. S. Harris, Methods in structural linguistics, N. Y., 1951.

который представлен рядом устных текстов и семантики которого лингвист, как предполагается, не знает.

Подчеркнем еще раз это обстоятельство, которое даже боль­ше чем особая тщательность исследовательской техники, харак-тер'но для данного метода: принципиально утверждается, что лингвистический анализ, чтобы быть подлинно научным» должен абстрагироваться от.значений и ограничиться исключительно~6п-ределением и дистрибуцией элементов. Требование строгости, предъявляемое к процедуре анализа, с необходимостью приводит к отказу от такого неуловимого, субъективного, не поддающе­гося классификации элемента, каким является значение, или смысл. Все, что возможно сделать,— это лишь удостовериться, что такое-то высказывание соответствует такой-то объективной ситуации, и, если повторение ситуации вызывает появление того же высказывания, между ними устанавливают корреляцию. Отно­шение между формой и смыслом сведено, таким образом, к отноше­нию между языковым выражением и ситуацией, в терминах би­хевиористской теории, причем выражение может быть одновременно и реакцией и стимулом. Значение фактически сводится к некоторой внешней обусловленности речи. Что касается отношения между языковым выражением и действительностью, то эту проблему пре­доставляют решать специалистам в области естественных наук. «Мы определили значение (meaning) языковой формы,— говорит Блумфилд,— как ситуацию, в которой говорящий ее произносит, и как реакцию, которую она вызывает у слушающего» («Язык», стр. 142)*. Харрис также настойчиво подчеркивает трудность ана­лиза ситуаций: «В настоящее время не существует никакого метода для измерения социальных ситуаций и для непротиворечивого представления социальных ситуаций как состоящих из элементар­ных частей, так чтобы языковое высказывание, появляющееся в той или иной социальной ситуации или ей соответствующее, можно было бы расчленить на сегменты, которые соответствовали бы частям ситуации. Мы вообще не можем в настоящее время опереться ни на какое естественное или научно проверяемое членение семантиче­ского поля культуры того или иного народа, потому что пока не существует методики подобного исчерпывающего анализа культуры путем разложения на дискретные элементы; напротив, язык яв­ляется одним из основных источников наших знаний о культуре (или о «мире значений») данного народа и о различиях или члене­ниях, которые там существуют» (цит. соч., стр. 188)уМожно только опасаться, что если этому методу суждено всеобщее применение, то лингвистика никогда уже не сможет сотрудничать с другими нау­ками, изучающими человека и культуру. Сегментация высказывания на дискретные элементы ведет к анализу языка не более, чем сег­ментация вселенной ведет к созданию теории физического мира.

* Цит. Щ) изданию: Л. Блумфилд, Язык, М., 1968,

40

Формализация частей высказывания таким спосооом угрожает сно* ва привести к атомизации языка, потому что естественный язык представляет собой результат процесса знаковой символизации на нескольких уровнях, а анализ этого процесса еще даже не начат. Наблюдаемый языковой «материал» не есть поэтому первичная дан­ность, которую остается лишь расчленить на составные части, это уже сложное целое, значимости которого возникают либо из инди­видуальных свойств каждого элемента, либо из условий их соотно­шения, либо, наконец, из объективной ситуации. Поэтому воз­можны различные типы описания и различные типы формализации, но всё они должны с необходимостью исходить из того, что их объект, язык, наделен значением, что именно благодаря этому OH^Hjcrb структура ji что это — основное условие функционирования язь1ка_сЕеди других знаковых систем. Трудно представить себе, что д'ала бы сегментация культуры на дискретные элементы. В культуре, ка_к и в _языке^.мь1-.имеем Х9Щку1шай1Ь,„знаков,. и задача состоит ^-19^к51^§М..93£Ш^^лМт:ьмшош&1щя между ними. До сих пор наука о культуре остается решительно и намеренно «наукой о субстан­ции». Окажется ли возможным выделить в системе культуры фор­мальные структуры, подобные тем, которые Леви-Стросс ввел в системы родства? Будущее покажет. Во всяком случае, очевидна необходимость — для всех наук, оперирующих символическими формами,— изучения_свож1В,„ана.ка. Исследования, начатые Пир­сом (Ре i гее), не были продолжены, о чем приходится только сожалеть.Д5едь именно прогресс в изучении знаков может способ­ствовать лучшему пониманию сложных семантических процессов в языке, а возможно также, и за пределами языка. И поскольку_ф„унк-ционидование М3№в-~*яыяеэж_т,^££ошахеаь#ыы_х как бессодна_-

психологи, социологи и лингвисты

^yj^ajj , ц

могли бы с пользой объединить свои усилия в этой работе.

Црль ной идеей в ней, говоря в общих чертах, выступает идея соссю-ровского «знака», выражение и содержание которого (соответст­вующие «означающему» и «означаемому» у Соссюра) понимаются как два соотносительных плана, имеющих каждый «форму» и «субстанцию». Здесь происходит сближение лшгвисгакидигюгикой, В связи с этим намечается известное схождение наук, еще плохо знакомых друг с другом, В то время как те лингвисты, которые

42

Кроме направления, которое мы охарактеризовали выше, сле­ дует упомянуть и другие. Получили распространение и иные тео­ рии, не менее последовательные. В психолингвистике Г. Гийома (G. G u i I I a u m e) языковая структура понимается как имма­ нентная по отношению к реальному языку, и эта упорядоченная структура обнаруживается на основе выражающих ее фактов употребления. Теория, которую под названием «глоссематика» стремится утвердить Л. Ельмслев в Дании, представляет собой скорее построение .логической!^модели».языка..и_свод определений, ^чЖ языковой действительности. Централь-

б

стремятся к строгости анализа, стараются заимствовать приемы и даже аппарат символической логики для своих формальных опе­раций, оказывается, что и логики со своей стороны обратились к языковому «значению» и вслед за Расселом и Витгенштейном все больше интересуются проблемой языка. Их пути скорее пересека­ются, чем совпадают, и логики, занимающиеся языком, не всегда могут завязать диалог £^шнгви£1ами. По правде говоря, лингвисты, которые хотели бы сделать изучение языка наукой, предпочитают об- / раздаться к математике, они ищут скорее приемы записи материала, j чем аксиоматический метод, и слишком легко поддаются соблазну ■ некоторых новых исследовательских методик, например кибер- ' нетики или теории информации. Полезно было бы подумать о том, как применить в лингвистике некоторые из операций символической логики. Логики исследуют условия истинности, которым должны удовлетворять высказывания, составляющие основу науки. Они отвергают «обычный» язык, как двусмысленный, неточный и неус­тойчивый, и стремятся создать полностью символический язык. Но предмет изучения лингвистов — как раз этот «обычный язык», его они рассматривают как данный и структуру его исследуют во всей полноте. Для них представляло бы интерес попытаться исполь­зовать в анализе языковых классов всех порядков, которые они определяют, приемы, разработанные логикой множеств, для того чтобы выяснить, возможно ли установить между этими классами отношения, поддающиеся логической символизации. Тогда можно было бы получить хоть какое-то представление о типе логики, которая лежит в основе организации языка; стало бы ясно, оди­наковы.ли.по„лрироде,„типь1_дхнощений_х щойсхвенные обычному языку, и типы отношений,. ха$штШЗШШ£, я,з.щ„ла,учного рпи-Здия, или, иными словами, как взаимно соотносятся ^зьпоюступ-дГов и язык^эазума. Недостаточно просто констатировать, что один поддается записи в системе логических символов, а другой не под­дается или не поддается сразу и прямо; ведь факт остается фактом: тот и другой ведут свое происхождение из одного и того же источ­ника и в основе их лежат в точности те же самые элементы. Эту проб­лему ставит сам язык.

Подобные размышления весьма далеко на первый взгляд уводят нас от проблем, которыми лингвистика занималась несколько десятилетий назад. Но в действительности эти проблемы вечны, хотя вплотную к ним подошли только сейчас. Напротив, в том, что касается контактов, которые лингвисты стремились тогда устано­вить с другими областями науки, мы сталкиваемся сегодня с такими трудностями, о которых они и не подозревали. Мейе писал в 1906 го­ду: «Предстоит выяснить, какой социальной структуре соответст- \ вует данная языковая структура и как, в общей форме, изменения ] социальной структуры отражаются в изменениях структуры языка». ( Несмотря на несколько попыток, например Соммерфельта, эта I программа не была осуществлена, потому что по мере того, как

48

пытались последовательно сопоставлять язык и общество, стали об­наруживаться разногласия. Выяснилось, что соответствие языка и общества постоянно нарушается из-за диффузии как в языке, так и в социальной структуре,— диффузии, в силу которой общества, характеризующиеся одной и той же культурой, могут обслуживать­ся гетерогенными языками, в то время как языки очень близкие могут быть формой выражения совершенно несхожих культур. Развивая эти наблюдения, лингвисты столкнулись с неизбежно возникающими проблемами анализа—языка, .с одной стороны, культуры— с другой,— а также с проблемами «значения», общими для того и другого, короче говоря, с теми самыми проблемами, которые были названы выше. Из этого не следует, что программа исследований, указанная Мейе, невыполнима. Задача состоит скорее в том, чтобы jiafira общую основу языка и общества, принципы, управляющиё~этимй"■даумя""сг^уТаураШГопределив сначала едини­цы, которые в языке и обществе соответственно поддаются сопо­ставлению, и отсюда попытаться вывести взаимозависимость.

Можно, конечно, подойти к этому вопросу более просто, но при этом, по существу, происходит подмена проблем; так, напри­мер, можно изучать следы воздействия культуры на язык. На практике, однако, в этом случае занимаются только словарным составом. Речь, следовательно, идет уже не о языке, но о составе его словаря. Впрочем, это материал весьма богатый и, несмотря на первое впечатление, довольно мало изученный. Мы распола­гаем теперь обширными лексиконами, которые послужат источником для многих работ,— таковы сравнительный словарь Ю. Покорно­го (J. Р о к о г п у) или, например, словарь понятий К. Д. Бака (CD. Buck) для индоевропейских языков. Другая столь же многообещающая область — изучение исторических изменений зна-.аен^ий. Значительные исследования были посвящены «семантике» словаря в теоретическом, а также социальном и историческом аспекте (Стерн, Ульман). Трудность состоит в том, чтобы из все воз­растающей массы эмпирических фактов выделить некоторые кон­станты, которые позволили бы построить теорию лексического зна­чения. Эти факты как бы постоянно бросают вызов всякой возмож­ности предвидения. С другой стороны, воздействие «верований» на языковое выражение также ставит многочисленные вопросы; некоторые из них были освещены: значение языкового табу (Мейе, Хаверс [Haver s]), варьирование языковых форм для передачи отношения говорящего к тому, о чем он говорит (Сэпир), иерархия выражений при различных обрядах,— все это обнару­живает сложное взаимодействие социального поведения и психо­логической обусловленности в употреблении языка.

Здесь мы подходим к проблемам «стиля» во всех его понима­ниях. В течение последних лет стилистическим приемам были по­священы работы, связанные с разными направлениями, но равно значительные,— работы Балли, Крессо (С г е s s о t), Марузо,

44

Шпитцера, Фосслера. В той мере, в какой автор подобного исследо­вания прибегает, сознательно или бессознательно, одновременно к эстетическим, лингвистическим и психологическим критериям, он затрагивает одновременно и структуру языка, и его способ­ность служить средством воздействия, и реакции, которые он вы­зывает. Хотя критерии эти еще слишком часто носят «импрес­сионистический» характер, тем не менее наблюдается стремление уточнить метод, применяемый для изучения и эмоционального содержания и лежащего в его основе намерения, а также для изу­чения языка, который служит средством выражения этого эмо- , ционального содержания. Путь к этому лежит через изучение порядка слов, качества звуков, ритма и просодии, а кроме того, лексических и грамматических средств языка. Здесь также широко используют данные психологии, не только потому, что в анализе постоянно подразумеваются эмоциональные оценки, но и потому, что психология дает методики для их объективации: тесты на запо­минание, исследования в области цветового слуха, в области тембра гласных, и т. д. Все это область символизма, который мало-помалу начинают расшифровывать.

Таким образом, можно констатировать повсеместно стрем­ление подчинить лингвистику строгим методам, изгнать из нее всякую приблизительность суждений, субъективные построения, философский априоризм. Лингвистические исследования стано­вятся все более трудными в силу самих этих требований, а также и потому, что лингвисты увидели, что язык — это сложный комплекс специфических свойств и описывать его нужно методами, которые еще предстоит создать. Свойства языка настолько своеобразны, что можно, по существу, говорить о наличии у языка не одной, а нескольких сгрукхур, каждая из которых могла бы послужить основанием для возникновения целостной лингвистики. Осознание этого факта, быть может, поможет разобраться в существующих противоречиях. Язык характеризуется прежде всего тем, что имеет всегда два плана: означающее и означаемое. Исследование уже только этого конституирующего свойства языка и отношений регулярности или дисгармонии, которые оно порождает, напряжений в системе" и изменений, которые из этого проистекают в любом конкретном языке, могло бы послужить основанием для особой лингвистики. Но язык — также феномен человеческий. В человеке он связующее зйено жизни психической и жизни общественно-культурной и в то же время орудие их взаимодействия. Но основе этой триады тер­минов — язык, культура, человеческая личность — могла бы быть создана другая лингвистика. Язык можно также рассматри­вать как существующий целиком в совокупности членораздельных звукоиспуеканий, которые составляют материал строго объектив­ного изучения. Язык будет здесь объектом исчерпывающего опи­сания, которое заключается в сегментации непосредственно наблю­даемых фактов. Можно, напротив, считать язык, реализованный в

регистрируемых высказываниях, необязательной манифестацией некоторой скрытой внутренней структуры. В таком случае предме­том лингвистики будет обнаружение и исследование этого недо­ступного непосредственному наблюдению механизма. Язык допус-* кает также представление в виде «структуры игр», как набор «фи­гур», образованных имманентными отношениями постоянных элемен­тов. При таком подходе лингвистика будет теорией возможных ком­бинаций этих элементов и теорией управляющих этими комбина­циями универсальных законов. Можно представить себе как воз­можное исследование языка в качестве отрасли общей семиотики, покрывающей одновременно область психической жизни и жизни общественной. Тогда лингвист должен будет определить специфиче­скую природу языковых знаков с помощью строгой формализации и особого метаязыка.

Этот перечень не исчерпывающий, он и не может быть таким. На свет могут появиться и другие концепции. Мы хотели здесь лишь показать, что за дискуссиями и провозглашениями того или иного принципа, краткий обзор которых мы дали, часто и не для всех лингвистов осознанно стоит заранее сделанный выбор — общие взгляды, определяющие отношение к объекту и природе метода. Не исключено, что все эти различные теории будут сосу­ществовать — хотя в той или иной точке их развития они неиз­бежно должны сомкнуться — вплоть до того момента, когда утвер­дится статус лингвистики как науки,— науки не об эмпирических фактах, но науки об отношениях и дедуктивных выводах, вновь обретающей единство своего внутреннего плана в бесконечном разнообразии языковых явлений.