Глава XXVII семантические проблемы реконструкции

Понятия семантики выступают все еще в столь неопределенном виде, что прежде чем рассматривать какой-либо ее аспект, необ­ходимо было бы сначала установить ряд точных определений. Но такие определения в свою очередь потребовали бы обсуждения са­мих принципов категории значения в языке. Все это большая и трудная задача, о которой опубликованные до сих пор работы по семантике дают лишь слабое представление. Вот почему в этой статье, которая ограничивается темой, предложенной издателями на­стоящего сборника*, мы должны будем действовать скорее эмпи­рически и, оставляя в данный момент теоретический анализ в сто­роне, во всей конкретности рассмотрим некоторые типы проблем, с которыми сталкивается лингвист, когда он занимается реконструк­цией.

Как общее положение, критерии реконструкции формы могут быть строгими, поскольку они вытекают из точных правил, отступление от которых допустимо лишь в том случае, если считают возможным заменить их еще более точными правилами. Весь аппарат фонетики и морфологии при этом в распоряжении лингвиста, когда требуется подкрепить или опровергнуть эти попытки. Но в области значения мы можем опираться лишь на соображения правдоподобия, осно­ванные на «здравом смысле», на личной оценке лингвиста, на парал­лелях, которые он может указать. Проблема здесь всегда заклю­чается в том, чтобы—на всех уровнях анализа, внутри диодного и того же языка или на различных этапах сравнительной рекон­струкции,— решить, могут ли две формально тождественные или сопоставимые морфемы отождествляться также и по своему значе­нию, и если да, то каким образом.

Речь идет о первой публикации этой статьи, см. Библиографию.— Прим.

331

Это лишь один из примеров многих ложных трудностей, создавае­мых в семантической реконструкции или из-за недостаточно четкого определения анализируемых слов, или из-за неправомерного пере­носа значений из семантической системы одного языка в систему другого.

5. Та же самая проблема могла бы быть поставлена и не в пре­делах одного исторически засвидетельствованного языка, а в син­хронии какой-либо формальной реконструкции. Существует индо­европейский корень *dwei- «бояться», несомненно засвидетель­ствованный в греч. 8sog «боязнь» (*dweyos), перфекте 6£-8Foi-oc «я испугался» («я боюсь»), дающем настоящее время бе[бю «я бо­юсь», в авест. dva60a- «угроза, причина боязни», в настоящем вре­мени в арм. erknc'im «я боюсь». Это *dwei- «бояться» материально тождественно основе числительного *dwei- «два». Сходство сохра­няется и в исторически засвидетельствованных производных: го­меровское 8s-6Foi-a «я испугался» («я боюсь») кажется построенным на той же основе, что и прилагательное 8Foi-6g «двойной», а арм. erknc'im «я боюсь» напоминает erku «два» (*dwo); чередование в го­меровском перфекте 1 л. ед. ч. 6e-8Foi-a: 1 л. мн. ч. 6s-6Fi-(xev со­ответствует чередованию в числительном *dwei- (*dwoi-) : *dwi-. Короче говоря, все, как кажется, указывает на формальное тожде­ство двух корней. Случайно ли это? Для того чтобы исключить слу­чайность, нужно было бы доказать, что формальная тождественность подтверждается семантически. Но какую же смысловую связь, кроме шарады, можно представить себе между «бояться» и «два»? Тем не менее следует приглядеться к этому внимательнее и без ана­лиза не отвергать возможности связи. В самом деле— и это су­щественно,— если мы можем рассматривать понятие «два» как «про­стое», у нас нет никакого права предполагать, что «простым» яв­ляется и такое понятие, как «бояться». Ничто нас не убеждает а pri­ori, что на древних этапах индоевропейского языка оно имело ту же самую семантическую структуру, что и в языке наших собствен­ных рассуждений. Анализ же этой семантической структуры сам имеет условием изучение случаев употребления *dwei- «бояться» там, где мы можем наблюдать их лучше всего. Гомеровский гре­ческий язык поддается подобному изучению и вознаграждает за него. Именно в тексте «Илиады», хотя и читанном и перечитанном ты­сячи раз, открывается еще не известное решение. Приведем отры­вок: Xir\v \iiya лт]ц,а ... eiaopocovteg/ 8eio4fxevev 6oiyj 6s aa(oai\i&v rj aitoAicrSai/ vrftq, (I, 229—231) буквально «предвидя большое не­счастье, мы боимся (6si6ijj,ev): сомнительно (sv 8oiet), спасем ли мы или погубим корабли». Сам текст, ставя рядом в одной и той же фразе 6stfitjj,ev и sv 8oieT, ясно, как в школьном опыте, демонстри­рует их связь. Выражение sv 8(F)ooeT ² (sari) означает собственно:

^а Форма Soiel (дат.) восходит к *dwoyyai и соответствует дат. пад. ед. ч. жен. р. санскр. dvayyai (Wackernagel, «Nachr. Gott. Qes.», 1914, стр. 119).

Ш

«вещь является двоякой, находится под сомнением, en doute, in du-bio», т. е. «elle est a redouter, ее следует опасаться». Отсюда вытекает, что *dwei- «бояться» означает «быть в двух, колебаться между двумя, сомневаться» (как глагол douter в старофранцузском языке = совр. франц. redouter «бояться, опасаться»). Ситуация, описанная в цити­руемом тексте (чувство, испытываемое перед опасной альтернати­вой), восстанавливает искомую связь между числительным *dwei-и глаголом *dwei-. Отныне их можно отождествлять и по значению. Как дополнительные примеры можно использовать такие парал­лели, как лат. duo «два», dubius «сомнительный», in dubio esse «быть сомнительным, в сомнении» (букв, «быть в двух»), dubitare «сомневаться»; нем. zwei «два», zweifeln «сомневаться» и т. д. Таким образом, благодаря решающему контексту в индоевропейском языке вырисовывается такое понятие, как «бояться», со своими специфи­ческими связями, которые может обнаружить только употребление и которые отличаются от связей, определяющих это понятие сегод­ня ³.

6. Необходимость прибегать к контекстам может показаться очевидным методическим принципом, настаивать на котором из­лишне. Но когда значение выявляют в разнообразии употреблений, то возникает настоятельная потребность убедиться, что случаи упо­требления позволяют не только сближать значения, кажущиеся различными, но и мотивировать различия. В реконструкции ка­кого-либо семантического процесса должны учитываться и такие факторы, которые вызывают появление нового «вида» значения. Если этого не делается, перспектива оказывается искаженной субъ­ективными оценками. В качестве примера приведем одно тривиаль­ное сближение: лат. testa «черепок, глиняный сосуд, кувшин» и франц. tete «голова». Не перестают повторять, что переход от зна­чения «черепок» к значению «голова» вызван якобы шутливым пере­носом значения. Такое объяснение находит место даже в новейших словарях ⁴. Пора бы рассмотреть факты, которые, впрочем, совер­шенно очевидны, но до сих пор просто не принимались во внимание. Проблема начинается с обозначения «головы» в классической ла­тыни. Слово caput означает не только «голова», но и «лицо, персона», а также «капитал (финансовый)» и «столица»; оно входит в такие сло­восочетания, как caput amnis «исток (или устье) реки», caput con-iurationis «глава заговора», caput cenae «главное блюдо за обедом», caput libri «глава книги», caput est ut... «главное в том, чтобы...» и т. д. Число и широта этих вариантов ослабляли специфичность значения caput «голова», что вело к двум возможным решениям. Его или переосмысляли как *caput corporis «главная часть тела», что в свою очередь было бы двусмысленным и что так или иначе язык

^г Это доказательство не публиковалось. Однако на такой вывод я указывал в письме к Ю. Покорному (J. Pokorny), который упомянул о нем в своем «Слова-Ре» (Idg. Etym. Wb., 1949, стр. 228).

⁴ Ср. Bloch — Wart burg, Diet, etym., 2 (1950), стр. 602.

отверг; или же его заменяли другим словом. Это и произошло в самой латыни, когда обратились к слову testa, обозначающему всякую твердую скорлупу; первоначально оно применялось к тому, что мы называем еще «черепная коробка» (ср. англ. brain­pan, нем. Hirnschale «черепная коробка»). Значение «череп» четко вырисовывается в поздней латыни ⁶ (Антонин Плацентин: vidi testam de homine «я увидел человеческий череп»), и уже там слу­жит для обозначения головы: testa — caput vel vas fictile «голова или глиняный сосуд» (С. G. L., V, 526—539), откуда в старофранцуз­ском teste «череп». Вероятно, что как анатомический термин testa было в употреблении у римских медиков задолго до того, как оно стало встречаться в текстах. В этом процессе, следовательно, нет ни какой-либо шутки, ни, в сущности, какой-либо особенности, привлекающей внимание. Можно даже считать, что случай testa : tete не по праву захватил место, которое он занимает в традицион­ном преподавании. Он представляет собой просто частный случай обновления, охватившего большинство названий частей тела. В этом процессе выявляются последовательные противопоставления: лат. caput : testa>ст.-франц. chef: teste> совр. франц. tete : crane «голова» : «череп». Но в свете этой исправленной перспективы рас­суждения о testa как о юмористическом обозначении головы уже не находят основания. Истинный вопрос заключается скорее в том, чтобы изучить, как сосуществуют и отграничиваются соответствен­но caput и testa в поздней латыни, chef и teste в старофранцузском, приведшие к современному распределению. То, что такое исследо­вание до сих пор не сделано, объясняется, по крайней мере частично, тем, что неточная оценка природы этого процесса затруднила его понимание.

7. В рамках сравнения в крупном масштабе, с привлечением многих языков, часто констатируют, что явно родственные формы отличаются друг от друга своеобразными разновидностями значе­ния. Хотя семантическое единство гнезда слов неоспоримо, оно, как кажется, не может быть точно определено. Создается впечат­ление, что «первичное значение», сохраняемое в точности каким-либо одним языком, отклонилось в сторону в силу особых причин в каждом из других языков, в результате чего возникает многосос­тавный образ семантической ситуации. Когда формальные соот­ветствия удовлетворительны, компаративисты обычно спешат ее исследовать. Если же они рассматривают отдельную судьбу одной из форм, то не принимают во внимание целого. Таков, например, случай с наименованием дороги: санскр. panthah, авест. panta, арм. hun, ст.-слав, п^ть, др.-прусск. pintis, греч. novxoc,, лат. pons. Архаичность флексии говорит об индоевропейской древности

термина. Нельзя сказать, чтобы значение препятствовало восста­новлению общей формы. Тем не менее возникают достаточно серьез­ные расхождения, приводящие к одному вопросу. В индо-иранском, славянском и балтийском речь идет о «дороге». Но греч. ябутод означает «море», лат. pons — «мост», а арм. hun — «брод». Так как эти значения не эквивалентны и так как в диалектном отношении расхождения проявляются именно в греческом и латинском, то их обычно объясняют причинами, связанными со стилем или типом культуры. Считают, что в греческом «море» уподоблено «дороге» в силу поэтического способа изображения; в латинском переход от значения «дорога» к значению «мост» обусловлен культурой «тер-рамаре» и т. п. Эти гипотезы имеют основанием другую гипотезу, не признаваемую таковой, неосознанную и несформулированную: первичным значением является значение «дорога» — то ли потому что оно засвидетельствовано в таком древнем диалекте, как индо­иранский, то ли из-за совпадения в индо-иранском, славянском и балтийском, или же по причине своей «простоты»,— а значения «море», «мост», «брод» рассматриваются как отклонения от этого первичного значения. Но случаи употребления, которыми мы рас­полагаем в наиболее богатых примерами текстах на ведийском язы­ке \ позволяют точнее определить основное понятие и более тонко описать его различные реализации. Прежде всего, в ведийском су­ществует много других названий дороги, и все они так или иначе отличаются от этой последней; уапа- обозначает «дорогу» душ к их

местопребыванию (devayana, pitryana); marga тропу диких

животных (mrga); adhvan — проложенную дорогу; rathya—путь колесниц. Для panthah характерно то, что это не просто «дорога» как пространство, которое нужно пройти из конца в конец. Понятие panthah включает в себя труд, неуверенность и опасность, у такой дороги есть непредвиденные повороты, она может меняться вместе с тем, кто ее проходит, и к тому же она не только земная: у птиц своя такая дорога, у рек — своя. Panthah, следовательно,— это дорога, которая не проложена заранее и по которой нет регулярного движения. Это скорее «переход», который пытаются проделать через неизвестную и часто враждебную местность, путь, открытый богами стремительному движению вод, переправа через естественные пре­пятствия или дорога, которую выбирают птицы в небе,— короче говоря, дорога куда-то, куда не ходят просто, средство преодолеть опасное, полное непредвиденных случайностей пространство. Са­мым близким эквивалентом здесь и будет скорее «переход, преодо­ление», чем «дорога», и именно это значение объясняет разнообра­зие засвидетельствованных вариантов. Начиная с санскр. pathya и во всей истории индоевропейского мы имеем значение «дорога», но это значение не более «первично», чем другие; это лишь одна из

⁶ Основные примеры с вытекающим из них правильным выводом были даны Е. Лёфстедтом (Е. Lofstedt, Syntactics, I, 1933, стр. 352). Но никто, насколько известно, не принял этот вывод во внимание,

⁶ Полезное собрание основных ведийских примеров составил П. Тиме: P. Thieme, Der Fremdling im Rigveda, Leipzig, 1938, стр. 110—117.

339

реализаций общего значения, определение которого дано здесь. В других языках эти реализации представлены иначе. В греческом «переход, переправа» — это «переход через пролив» (ср. 'ЕКХ-ца-Jtovrog), затем, в более широком смысле, через морское пространст­во, служащее «проходом» между двумя континентами; в армян­ском — это «переход вброд»; а в латинском pons станет обозначе­нием «переправы» через поток или через впадину, т. е. «мост». Мы не в состоянии вскрыть точные причины, связанные с геогра­фией или культурой, всех этих частных, причем еще доисториче­ских, разновидностей. Можно, однако, заметить, что «дорога», «пролив», «брод», «мост» являются как бы вариантами одного зна­чения, которое они позволяют реконструировать, и что проблема касается не семантической стороны слова в том или ином отдельном языке, а каждого из этих слов и в целом всей группы, членами кото­рой они являются.

8. Когда при сравнении слов какой-либо единой группы об­наруживаются изменения значения, распределяющиеся по четко различающимся группам, часто бывает необходимо указать, в ка­ком направлении изменилось значение и какое из установленных значений породило другое. Тогда приходится ссылаться на какой-либо достаточно общий и постоянный критерий, чтобы не быть вы­нужденным каждый раз прибегать к доказательствам заново. Од­ним из наиболее обычных критериев служит здесь «конкретный» или «абстрактный» характер значения, причем предполагается, что развитие идет от «конкретного» к «абстрактному». Излишне го­ворить о двусмысленности этих терминов, унаследованных от уста­ревшей философии. Дело только в том, чтобы выяснить, могут ли они, даже будучи принятыми без возражений, служить одним из принципов семантической реконструкции. Лучшим средством их проверки будет анализ того, как они — неосознанно — применя­лись при исследовании какой-либо одной достаточно важной лек­сической проблемы. Мы имеем в виду любопытный случай этимоло­гического гнезда, которое четко определяется в своих формальных связях, но значения которого распределяются между понятиями о совершенно материальных вещах, с одной стороны, и о моральных и социальных категориях, с другой.

Речь идет о термине, который соответствует обычно понятию «•верность, преданность» (trust) и который у германских народов в средние века имел большое социальное и культурное значение (ср. trust, true, truce и т. д.). Единство значения в германских фор­мах видно из их простого перечисления. В готском языке имеется trauan «nenoiQivai, быть доверчивым», ga-trauan «лкттепестЭси, доверяться», trauains «яежкб^снд, доверие», traustei (по генитиву trausteis) «бюб^хт), соглашение, союз»; кроме того, др.-исл. trfla, алем. trflon, др.-в.-нем. tru(w)gn «верить», производные от *trfl-wo — в др.-исл. tru «уважение», алем. truwa «религиозное почи­тание, верование», др.-исл. trur «верный», в полной ступени алем.

340

treowian, др.-в. нем. triuwen «доверяться», производное *drou-sto- дает др.-исл. traustr «надежный» и абстрактное *draustya в гот, trausti, др.-исл. traust «доверие», др.-в.-нем. trost «факт высказы­ вания доверия, ободрения»; прилагательное *dreuwo в гот.

triggws, др.-исл. tryggr, др.-в.-нем. gi-triuwi «верный» и в существи­тельном алем. treow жен. р., др.-в.-нем. triuwa «верность». Но за пределами германских языков родственные термины несут сов­сем отличное значение, которое, впрочем, частично представлено и в германских. Они обозначают «дерево», иногда специально «дуб», иногда «лес» вообще: греч. бр5д «дуб», санскр. daru, dru-, авест. dru- «дерево, лес», drvaeni- «деревянный», гот. triu «лес, дерево» (и соответствующие формы, англ. tree и т. д.), уэльск. derw(MH.4.) «дубы», ст.-слав. др"Бво, русск. дерево, лит. derva «сосновый лес».

Как упорядочить это распределение значений — «дерево», с одной стороны, и «верность», с другой, — в системе форм, которые в других отношениях весьма тесно между собою связаны? Все это этимологическое семейство было изучено Г. Остгофом (Н. О s t-h о f f) в большой главе его «Etymologica Parerga» (1901) под знаменательным заголовком «Eiche und Treue» («Дуб и верность»). В основу всего морфологического и семантического развития он кладет индоевропейское слово, представленное греческим брод «дуб», откуда, по его мнению, происходят моральные значения в Treue и truste. Гот. прилагательное triggws, др.-в.-нем. gitriuwi «getreu, верный» означает собственно, по Остгофу, «крепкий, как дуб». Согласно этой точке зрения, германское мышление представ­ляло дуб символом прочности и надежности, и образ дуба повлиял на всю совокупность представлений о верности. Вот уже более полувека теория Остгофа считается обоснованной; этимологические словари ссылаются на нее как на нечто вполне доказанное ⁷. В та­ком случае мы имели бы здесь типичный процесс: конкретное обо­значение развивается в нравственное понятие, общественная мо­ральная категория имеет началом символ, восходящий к образу растения.

Однако при первом же внимательном рассмотрении в этом теоре­тическом построении обнаруживаются просчеты. Делая название дуба отправной точкой всей деривации, Остгоф, судя по всему, в неявной форме допускает — и это существенный для его теории ар­гумент,— что значение «дуб» является общеиндоевропейским. Од­нако все говорит против этого. Только в греческом dru- означает «дуб». В других языках значение этого слова — «дерево, лес» вообще; хетт, taru, индо-иран. daru-, dru-, гот. triuHT. д., ст.-слав, дръва (мн. ч.). В самом греческом языке бори служит обозначением дерева (ц, 167), дерева корабля (0,410), древка копья и копья. Бо­лее того, значение «дуб», которое 6pt5g имеет в классическом языке, вторичное и относительно позднее; еще древний комментатор

^г Ср. Walde — Pokorny, I, стр. 804; Рокоту, цит. соч., стр. 214.

341

(к Л, 86) знал, что «древние всякое дерево называли 6p5g» (5pov ёхаЛогл' o't лаХаю\... nav 8£v6pov). Родовой термин для «дерева» стал обозначать самое важное дерево, «дуб», по-видимому, под воз­действием верований, связанных с пророческими дубами Додоны. Впрочем, общее название дерева, греч. *dendrewon, объясняется разорванным удвоением с диссимиляцией *der-drew-on (ср. лат. cancer от *kar-kro-) и опирается на *drew- в значении «дерево». Таким образом, все подтверждает, что *dreu- означало «дерево вообще» и что значение «дуб» возникло только в греческом языке. Это ограничение имеет свою причину: дуб растет лишь в одной ча­сти индоевропейского ареала, в средней зоне Европы, идущей от Галлии к востоку не далее северной Греции; и действительно, индо­иранского названия «дуб» не существует. Теория Остгофа оказы­вается уязвимой в самом своем основании: значение, которое он считал первоначальным, определяется как позднейшее и с ограни­ченным ареалом распространения. Вследствие этого отношение, которое он устанавливал между понятиями, лишается своей глав­ной опоры.

Необходимо пойти дальше и вскрыть методический порок аргу­ментации в целом. Морфологические связи и распределение форм не обнаруживают между словами, обозначающими «дерево», и сло­вами со значением «верность» отношений деривации вторых от пер­вых. Они распределяются одинаковым образом в каждом языке и, как те, так и другие, восходят к одному и тому же значению, кото­рое можно реконструировать с помощью всех засвидетельствован­ных форм. В качестве формальной базы следует принять I *der-w-II *dr-eu- со значением «быть твердым, прочным, здоровым». Ср. санскр. dhruva- (вместо *druva-, контаминация с dhar-), авест. drva, др.-перс, duruva- «крепкий, здоровый», греч. 8poFov4t7%t>p6v (Гесиод), ст.-слав. *su-dorwa > съдравъ,. русск. здоров, ирл. derb (*derwo-) «уверенный», др.-прусск. druwis «вера» (< «безопасность»), лит. drutas «крепкий, мощный» и т. д. Здесь естественно находят свое место германские члены этой группы, такие, как гот. trauan, trausti и т. д., которые происходят непосредственно от них и ко­торые закрепили в германском терминологию «доверия, веры». Обозначение «дерева» связано с этим общим значением. В противо­положность Остгофу мы рассматриваем *derwo-, *drwo-, *dreu-«дерево» лишь как частный случай общего значения «крепкий, прочный». И не «первобытное» название дуба создало понятие проч­ности, а, наоборот, посредством обозначения прочности дали наиме­нование дереву вообще и дубу в частности: греч. 6p5g (уэльск. der-wen) буквально значит «прочный, крепкий». Мы имеем параллель этому в иранских языках, где «дерево» называется draxt (ср.-пер­сидский), diraxt (совр. персидский), что восходит к авест. draxta-, прилагательному от dfang- «держаться стойко». Романтическая концепция дуба как прообраза рерцости уступает место менее ори­гинальному, но, по-видимому, более точному представлению: в наз-

642

вании дерева *dru- нет ничего «первобытного», это качественное определение, которое, будучи приложено к своему объекту,стало его обозначением и оказалось отделенным от своего семантиче­ского гнезда; отсюда сосуществование двух, ставших различными, морфем, таких, как tree «дерево» и true «верный, правильный» в английском языке. Здесь видно, насколько обманчив критерий «конкретного» и «абстрактного» в применении к реконструкции и на­сколько важно и необходимо различать значение и обозначение (денотат, designation).

9. Различие значений, а вместе с тем и трудности реконструкции достигают еще большей степени, когда формы распределяются по разным и грамматически несовместимым классам. В рассмотрен­ных выше случаях мы имели дело с формами, статус которых по крайней мере не исключал прямого сравнения и лишь значение давало повод для обсуждения. Но как следует поступать, когда формальному сходству противоречат функциональные различия? Нетрудно соотнести глагольные и именные формы, разделяющиеся на основе деривации. Но можно ли объединять в одно семантиче­ское гнездо формы, не имеющие соотносительных синтаксических употреблений, одни из которых являются частицами, другие — глагольными и именными формами? Такую проблему тем не менее ставит сосуществование разных рядов форм, группирующихся во-вокруг индоевропейского термина *pot(i)-, обозначающего главу, начальника. Пытаясь ее разрешить, мы ответим на методический вопрос, встающий в связи с этим случаем.

И.-е. *pot(i)- предстает в несвязанном виде в санскр. pati-«глава, начальник», а также «супруг», греч. ябстьд «супруг»; в сложных словах — в санскр. jas-pati «родоначальник» (очень про­дуктивный индо-иранский тип), греч. 8ео-л6хг\с„ лат. hospes, compos, лит. viespats «господин», гот. brup-fajjs «bridegroom, жених, ново­брачный» и т. д. К ним легко можно присоединить лат. potis «мощь» и все производные — potior «овладевать», possum «мочь», possideo «владеть». Единообразно распределенное значение определяется как «хозяин, начальник» с развитием в латинском и италийских в сторону «мочь, мощь, власть». Но существует омофония между этим *pet-/*pot(i)- «начальник» и частицей *pet-/pot(i)- со значе­нием отождествления, «сам»: хетт, -pet, авест. -paiti, лат. -pte, лит. -pat. He всегда оба омофона сосуществуют в одном языке; хеттский не имеет формы *pot(i)- «начальник», а в греческом и в санскрите, насколько известно, нет частицы. Но в большинстве языков имеется и то и другое, однако так, что между ними не обнаруживается ви­димой связи. Реконструкция семантического отношения должна необходимо начинаться с выбора основы для дальнейшего анализа: какой из двух классов взять за отправную точку? Этот вопрос ре­шался противоположными способами. Мейе считал, что нужно ис­ходить из *poti- «начальник» и что значение лит. pats «(он) сам» — результат его употребления в качестве приложения (аппозиции),

343

которое он не объяснял ⁸ . Эта гипотеза вряд ли совместима с оче­видной древностью частицы. Более вероятным, но не минующим сво­их трудностей, является мнение X. Педерсена, который выводит значение «хозяин» из значения «сам», приводя не точные доказа­тельства, а параллели; он сопоставляет некоторые употребления «сам» в значении «хозяин дома», таковы греч. aoxog, лат. ipse, датск. диал. пап selv «хозяин», hun selv «хозяйка дома», русск. «сам», «сама», т. е. «барин» и «барыня» ⁹ . Но все эти примеры могут дока­зать лишь то, что в особой ситуации, в частности в кругу домочад­цев и слуг, достаточно местоимения, чтобы назвать лицо, пользую­щееся властью. Так выражаются при случае рабы в греческой или ла­тинской комедии, но отнюдь не свободные люди, говорящие на тор­жественном языке культа или поэзии. Употребление ipse для обоз­начения хозяина дома — это простой факт «речи» («parole»), оно никогда не достигало уровня «языка» («langue»). К тому же оно встречается лишь от случая к случаю и слишком недавнее, чтобы объяснить такие явно архаические и «высокие» формы, как пары санскр. pati/patni, греч. ябогд/лбтдна. Нельзя также обнаружить, чтобы это употребление аотбд, ipse и т. д. в обиходе слуг когда-либо порождало лексическое наименование «хозяина» как такового или какое-нибудь производное на основе этого значения. Короче говоря, эти параллели слишком ограничены своей сферой и одновременно слишком «домашнего» стиля, чтобы можно было видеть в них нечто другое, кроме «ситуативных вариантов». Местоимения ipse, aotog могут окказионально обозначать хозяина, но они никогда не зна­чили «хозяин» вне одного определенного контекста. Они не помога­ют обнаружить связь между двумя формами *pot(i)-.

Заслуживает внимания способ, каким соответственно распре­деляются формы каждого ряда. Отметим, что хеттский диалект, архаический во многих отношениях, имеет только частицу -pet «сам» (арай-pet «он сам, именно он»), в нем нет следов такой именной формы, как *pot(i)-. Это заставляет предположить, что именная форма окажется вторичной. С другой стороны, именные формы группы «хозяин» не связываются ни с одним глагольным корнем; когда есть глагольная форма, такая, как санскр. patyate, лат. potior, она явно отыменного происхождения. Следовательно, перед нами лексическое гнездо, являющееся полностью и исключительно именным. Таким образом, рассматриваемые формы представляют собощ с одной стороны, частицу, с другой — именную форму.

Прежде всего надо уточнить функцию частицы -pet. В индоевро­пейских языках имеется два разных выражения отождествления, которые можно проиллюстрировать примером из готского языка, обладающего одновременно формами sama и silba: через sama (ср.

⁸ A. Meillet, «Worter und Sachen», 12 (1929), стр. 18. ⁸ H. Pedersen, «Archiv Orientalni», 7, стр. 80 и ел., «Hittitisch», 1938, стр. 77—78. Ср. уже у Schrader —Nehring, Reallexikon, I, стр. 216.

344

англ. same) выражается отождествление как постоянство предмета, опознаваемого в разных аспектах и в разное время; через silba (ср. англ. self) тождество как бы противопоставляется наличию другого — «он сам», исключая всякого другого. Заметим попутно, что значение подчеркивания и контраста, присущее категории «self», ведет к тому, что эта категория сигнализируется либо ссылкой на телесное существо (откуда индо-иран. tanu-; хетт, tuekka-; др.-в.-нем. leip, франц. en personne «лично», en chair et en os «самолично, во плоти», букв, «в мясе и костях», и т. д.), либо через такое эмфа­тическое обозначение, как превосходная степень; откуда нем. selbst, греч. аотбтатод, лат. ipsissimus (ср. met-ipsimus > ст.-франц. те-disme, франц. тёте «сам»), слав, сам(ый) как превосходная сте­пень и т. д., которые берутся в качестве «образцовых» олицетворе­ний понятия. Очевидно, именно понятию «self» отвечает функция энклитики хетт, -pat, лит. -pat, употребление которой унаследовано: хетт, apais-pat «как раз тот, он сам», лит. ten-pat «там же», а§ pats «я сам» со значением превосходной степени, развившимся в литов­ском языке (pats pirmasis «самый первый»).

В этой функции частица присоединяется к местоимению, и тогда возникает избирательная (селективная) связь, которая ясно про­ является в иранских языках, где -pati образует единое целое с воз­ вратным местоимением, авест. х^аё-раШ- «сам» и особенно произ­ водное x^agpaieya-, др.-перс. (h)uvaipaSiya «его собственный», в предикативной конструкции др.-перс, (h)uvaipaeiyamkar-«proprium facere, присваивать», по отношению к любому лицу, но всегда лицу. Из этого употребления можно вывести объяснение именного *pet/pot, номинализованного суффиксом -i в *poti-, которое будет обозначать собственно лицо, то есть «ipse» с каким-нибудь определением. В са­ мом деле, настоящее время, производное от pati-, санскр. patya-, в конструкции с дативом сохраняет значение «быть свойственным чему-либо»: Ssutis cSrur madaya patyate букв, «приятное питье свой­ ственно опьянению» (R. V. VIII, 1,26) и авест. paiGya означает

«иметь на правах собственности» (а не «быть хозяином чего-либо»). Это определение значения *poti- как «ipse, само это существо лично» обусловлено тем детерминативом, который действительно всегда сопровождает *poti- в самых древних выражениях; *dems poti (авест. dang pati-, вед. dam-pati, греч. беа-яот^е — это буквально «тот, кто есть ipse в доме, само существо семьи», тот, кто олицетво­ряет собой эту социальную ячейку. Это то самое, что мы передаем в терминах нашей собственной культуры в виде обычного перевода «господин дома». Отсюда происходят другие сложные слова, после­довательно распределенные территориально: санскр. vis-pati-, авест. vis-paiti-, лит. vieS-pats «тот, кто есть ipse в *wik-, то есть глава клана», и т. д.

Факты дают два указания, которыми мы можем подкрепить дан­ную здесь интерпретацию. Значение лат. hospes (*ghos-pet-), обоз­начающего как того, кто пользуется гостеприимством, так и того,

345

кто его предоставляет, объясняется Скорее как «ipse», субъект, чем как «хозяин» взаимного долга гостеприимства, обозначаемого через *ghos(ti)-, в котором оба члена выступают как равные парт­неры. Кроме того, теперь становится возможным связать ряд сложных слов с *-poti и одно образование, имеющее то же значение, но другую структуру, которое принадлежит западному индоевро­пейскому ареалу. Соссюр некогда привлек внимание к любопыт­ному образованию: лат. dominus, tribunus, гот. piudans «король», kindins «7)Y8^(ov», др.-исл. drottenn «князь», которые представляют собой вторичные производные на *-по- от базовых слов для обозна­чения главы, главного лица; dominus (*domo-no-) — это глава дома (domus), как piudans (*teuta-no) глава £>iuda ¹⁰. Если мы срав­ним ряд производных на -по- и ряд сложных слов с -poti, то увидим, что они параллельны и могут содержать общие элементы: *domo-по- и *dem(s) poti-; *genti-no- (гот. kindins) и *gentu-poti- (авест. zantu-pati); лат. *vicinus соответствовал бы санскр. vis-pati. Это соотношение между терминами на -по- западного ареала и сложными словами, распространенными особенно в индо-иранском, наводит на мысль, что они выражают одно и то же понятие. Однако произ­водное на -по- едва ли может само по себе нести специфическое зна­чение «глава, хозяин»; *domo-no-, *genti-no- должны просто озна­чать «тот, кто из domus, дома; тот, кто из gens, рода», то есть действительно того, кто олицетворяет род и некоторым образом воплощает его в своем лице, действует от его имени и имеет власть над ним. Таково точное значение, которое *poti несет само по себе: представительное лицо, ipse, облеченное властью в социальной ячейке, то, что мы называем «господин, хозяин».

Если это так, то основы семантической истории *poti «хозяин» заложены в синтагмах или в сложных словах, в которых *poti яв­ляется вторым членом. Это подтверждается фактами; санскр. pati-«господин, хозяин» в несвязанном состоянии извлечено из сложных слов, в которых оно приобрело свое значение. Но как объяснить в таком случае частное значение слова, а именно значение «супруг», засвидетельствованное санскр. pati-, греч. jtoaig. Только ли это муж как «господин» своей жены? Такой ответ соответствовал бы упрощенной концепции индоевропейского брака, но противоречил бы форме женского рода patnl, potnia. Это обозначение, несомненно, связано с древними обычаями, косвенное свидетельство о которых нам дает одно из сложных слов, гот. brup-faps. На отношение brup-faps «vu^tpiog, BrSutigam» [«жених, новобрачный»] к brups «wfxqrn» [«невеста, новобрачная»] проливают свет современные формы Brati-tigam, bridegroom (вместо *-goom), алем. bryd-guma, где -fabs было заменено наименованием мужчины (-guma) для указания на «мужчину новобрачной», то есть «мужского партнера bruti «ново­брачной». Здесь необходимо указать на очень древние формулы, в

F. de Saussure, Cours de linguistique generate, 4-е изд., 1949, стр. 309.

346

которых будущие супруги представляются стоящими друг против друга, как партнеры союза: в Риме ubi tu Gaius, ego Gaia «где ты Гай — там я Гая»; в Индии amo 'ham asmi sa tvam «я такой-то, ты такая-то» ^п. Так же и в настоящем случае, pati (муж. р.) и patnl (жен. p.), ix&aig (муж. р.) и лбтляа (=p6ina) (жен. р.) — это, в сущности, ipse и ipsa — действующие лица обязательства, которое их соединяет. Вот почему мужской партнер к bruti обозначен как *bhnlti-poti-, где *-poti имеет ту же функцию, что и -pet- в лат. hospes.

При этой реконструкции в качестве решающего фактора в се­мантической истории обеих морфем, подлежащих отождествлению, мы наблюдаем номинализацию частицы pet/pot в -poti и употреб­ление частицы с местоимением для подчеркивания «самости» (ip-seite). Развитие синтагм (*dems poti) и сложных слов связано с со­циальной значимостью созданных таким образом обозначений в специфической структуре индоевропейского общества. Человек, определяемый названием с *-poti, был вначале не главой или хозя­ином, а представителем определенной социальной ячейки.

Факты латинского языка заслуживают того, чтобы их рассмо­треть в совокупности, потому что при всем разнообразии значений и синтаксических функций они представляют собой как бы резюме всего процесса. Значение, приобретенное в латинском языке груп­пой posse, potens, potentia, potestas, и преобладание понятия «мочь» в современных производных затемнили в глазах филологов и лин­гвистов внутренние связи всей этой семантической группы и, в ча­стности, те условия, при которых это понятие «мочь» сформиро­валось. В исходной точке мы находим наследие энклитической ча­стицы (mea)pte, которая служит для подчеркивания того, что есть в собственном владении, «самость»: suopte pro suo ipsius, ut meopte meo ipsius, tuopte tuo ipsius (P. Festus, 409, 1). Далее, заметим, что utpote означает не «как возможно», а «как свойственно данным обстоятельствам, как естественно», и что значение наречия сравни­тельной степени potius «скорее всего, преимущественно» и превос­ходной степени potissimum «особенно» заставляет сделать вывод о существовании pote «как раз, точно, собственно», как вышеупомя­нутое хетт, -pat¹². Тем самым в именные формы вводится значение «который находится на правах собственности», подчеркивающее об­ладание как «свойство». В самом деле, compos означает буквально «который вступил во владение (чем-либо)» не только в compos sui (или mentis, animi) «находящийся в здравом уме, в полном созна­нии», или, как мы говорим, «владеющий собой», но также в compos culpae (PI. True, 835) «кто имеет вину, кто отождествляется с нею, кто берет на себя ответственность за нее», в compos voti «тот, чье

¹¹ Ср. «Language», XXIX (1953), стр. 259.

¹² Было бы, конечно, заманчиво найти эту частицу в самой форме лат. ipse. Но сближение -pse с -pote, -pte наталкивается на непреодолимую, на наш взгляд, фонетическую трудность.

347

желание исполнилось, кто сделал его своим (= кто видит его осу­ществленным)» в явной связи со значением авестийского сложного слова x^va6pai9ya- «proprius, собственный». Таково, несомненно, и значение poti- в possideo «обладать», букв, «занимать как свое соб­ственное». От ipse к производному proprius вырисовывается отно­шение, которое закрепит значение «обладания». Архаическая форма настоящего времени potio означает proprium facere «делать из чего-либо собственное имущество кого-либо»: eum nunc potivit pater servitutis букв, «теперь отец сделал из него собствен­ность рабства (отдал его во власть рабства)» (Pi., Amph., 177). К этому добавляется тот решающий факт, что potis тяготеет к пре­дикативной конструкции; таким образом, можно видеть, как potis sum facere букв, «я сам в состоянии сделать, ipse sum qui faciam» становится «я могу сделать».

Итак, сформировалось понятие «мочь». Оно представляет «мочь» как способность, зависящую от отличительного свойства лица, че­ловека, от его «самости», а не от человеческой природы или от бла­гоприятного стечения обстоятельств. Таков последний этап про­цесса, который ведет от частицы со значением отождествления к созданию особой, важнейшей и продуктивной группы имен суще­ствительных, и который как индоевропейские, так и латинские сло­воупотребления позволяют восстановить с известной степенью ве­роятности.

определенного «значения»; каким образом одно значение, считав­шееся отличным от другого, может оказаться лишь одним из его вариантов; как вариант значения «семантизуется» в свою очередь и становится самостоятельной единицей,— все это такие проблемы, которые легко можно было бы изложить в терминах фонологии. Но семантические категории, гораздо более сложные, с большим тру­дом поддающиеся объективации и особенно формализации, включен­ные в экстралингвистическую «субстанцию», требуют прежде всего описания употреблений, которые только и позволяют определить данное значение. Такое описание в свою очередь требует освобо­диться от ложных «очевидных истин», от ссылок на «универсальные» семантические категории, от смешения данных, подлежащих ис­следованию, с данными языка исследователя. Может быть, именно в работе по реконструкции эти условия жестче всего.

В приведенных выше образцах анализа, целью которых было главным образом послужить иллюстрацией нескольких простых правил метода, мы использовали разнообразные примеры. Рассма­триваемые проблемы имеют разную сложность и лежат на разных уровнях, они принадлежат или к синхронии одного языка, или раз­вертываются в глубокой исторической и доисторической перспек­тиве. Здесь они были отобраны по их типичности, а также потому, что, как нам кажется, все выбранные проблемы можно было разре­шить. Метод, который демонстрируется на разрешении трудностей реальных проблем, можно по крайней мере оценить по достигаемым с его помощью результатам, в то время как рассуждая на основе уже твердо установленного, действуют без риска, но зато и доказы­вают лишь общеизвестное.

Во всех рассмотренных выше случаях присутствует проблема отношения, и именно отношениями определяется всякая семанти­ческая структура. Осведомленный читатель, несомненно, увидит в методе, которого мы придерживались здесь, те же устремления, ко­торые проявляются и в других областях современной лингвистики, и даже известные аналогии в объекте исследования. Центром всего вышеизложенного является один и тот же вопрос — вопрос о на­хождении различительных признаков в противопоставлении вари­антов; как определить дистрибуцию и комбинаторные способности

348