Геродот. Разгром персов у острова Саламин

Геродот (ок. 484 – ок. 425) – первый греческий ученый, прозванный «отцом истории», несмотря на то, что фактическим родоначальником исторической науки следует считать Фукидида. Происходил из аристократического рода Галикарнаса (Малая Азия), значительную часть жизни провел в путешествиях по Греции, Малой Азии, Египту, Месопотамии, Причерноморью и Фракии. Скончался в Южной Италии, в городе Фурии. Главный и единственный сохранившийся труд Геродота – «История», посвященная греко-персидским войнам (повествование доведено до похода Ксеркса 480 г.). В эллинистическое время труд историка был разделен на девять книг, названных по именам муз – богинь-покровительниц искусств. Сражение у острова Саламин (480) было одним из последних и решающих в войнах с Персией, оно описано в VIII книге «Истории». Саламинский бой почитался потомками как символ национальной победы. Печатается по изд.: Геродот. История в девяти книгах. Л., 1972 (сер. «Памятники исторической мысли»). С. 348–350, 396–401. Перев. с древнегреч. Г. А. Стратановского.

VII. (138) О походе царя говорили, будто он направлен только против Афин, на самом же деле персы шли против всей Эллады. Эллины уже давно знали об этом по слухам, но не могли объединиться для совместных действий. Некоторые из них уже дали персидскому царю [в знак покорности] землю и воду и поэтому полагали, что варвары не причинят вреда. Те же, которые этого не сделали, жили в великом страхе, так как во всей Элладе не доставало боевых кораблей, чтобы дать отпор врагу. Большинство эллинских городов вообще не желало воевать, но открыто сочувствовало персам.

(139) Поэтому я вынужден откровенно высказать мое мнение, которое, конечно, большинству придется не по душе. Однако я не хочу скрывать то, что признаю истиной. Если бы афиняне в страхе перед грозной опасностью покинули свой город или, даже не покидая его, сдались Ксерксу, то никто [из эллинов] не посмел бы оказать сопротивления персам море <...> Но так как афиняне выбрали свободу Эллады, то они вселили мужество к сопротив­лению всем остальным эллинам, поскольку те еще не перешли на сторону мидян, и с помощью богов обратили царя в бегство. Не могли устрашить афинян даже грозные изречения дельфийского оракула и побудить их покинуть Элладу на произвол судьбы. Они спокойно стояли и муже­ственно ждали нападения врага на их землю <...>

(141) ...Ответ оракула глубоко опечалил афинских послов⁴¹. И вот, когда они уже впали в отчаяние от возвещенных им бедствий, некто Тимон, сын Андробула, один из самых уважаемых людей в Дельфах, посоветовал им вернуться в святилище с оливковыми ветвями и еще раз вопросить оракул уже в качестве «умоляющих бога о защите». Афиняне так и поступили и обратились к богу с такими словами: «Владыка! Ради этих вот оливковых ветвей, которые мы принесли, изреки нам более ми­лостивое прорицание о нашем родном городе, иначе мы не уйдем из свя­тилища, но пребудем здесь до конца наших дней». На это прорицатель­ница изрекла им вторично вот что:

Гнев Олимпийца смягчить не в силах Афина Паллада,

Как ни склоняй она Зевса – мольбами иль хитрым советом,

Все ж изреку тебе вновь адамантовой крепости слово:

Если даже поля меж скалою Кекропа⁴² высокой

И Киферона долиной⁴³ святой добычею вражеской станут,

Лишь деревянные стены дает Зевес Тритогенее⁴⁴

Несокрушимо стоять во спасенье тебе и потомкам.

Конных спокойно не жди ты полков или рати пехотной,

Мощно от суши грядущей, но тыл обращая,

Все ж отступай: ведь время придет и померишься силой!

Остров божественный, о Саламин, сыновей своих жен ты погубишь

В пору ль посева Деметры даров, порою ли знойною жатвы.

(142) Это изречение оракула послы записали, так как оно казалось им (да и действительно было) более милостивым, чем первое, и затем воз­вратились в Афины. По прибытии они объявили ответ оракула народ­ному собранию. Афиняне старались разгадать смысл изречения, и по этому поводу, между прочим, высказывались главным образом два таких противоположных мнения: некоторые старики утверждали, что акрополь останется невредим, так как в древние времена афинский кремль был огражден плетеной изгородью из терновника. Они считали поэтому, что выражение «деревянная стена» относится к этой ограде. Другие же говорили, что бог подразумевает корабли, и предлагали поэтому привести флот в боевую готовность, бросив все остальное на произвол судьбы. Однако тех, кто понимал под «деревянной стеной» корабли, смущали два последних стиха Пифии:

Остров божественный, о Саламин, сыновей своих жен ты погубишь

В пору ль посева Деметры даров, порою ли знойною жатвы.

Эти стихи опровергали мнение тех, кто считал, что «деревянные стены» – это корабли, так как толкователи оракулов объясняли их в том смысле, что афиняне будут разбиты, приняв морской бой при Саламине.

(143) Был тогда в Афинах один человек, лишь недавно выдвинув­шийся на первое место среди наиболее влиятельных граждан. Его звали Фемистоклом, и был он сыном Неокла. Он считал, что толкователи оракулов не все изречение объясняли правильно, и говорил так: «Если бы упомянутый стих действительно относился к афинянам, то бог, как мне кажется, не выбрал бы столь миролюбивых выражений, но сказал бы: “несчастный Саламин” вместо “божественный Саламин”, если только жителям его суждено погибнуть в борьбе за остров. Напротив, если из­речение понять правильно, то его следует относить к врагам, а не к афи­нянам». Поэтому Фемистокл советовал афинянам готовиться к морской битве, так как «деревянные стены» и есть корабли. Толкование Фемистокла понравилось афинянам гораздо больше, чем объяснение толкова­телей оракулов, которые были против приготовлений к битве на море и вообще советовали даже не поднимать руки на врага, но покинуть Аттику и поселиться где-нибудь в другой стране.

(144) Еще раньше этого совета Фемистокла афиняне приняли другое его удачное предложение. В государственной казне афинян тогда было много денег, поступавших от доходов с Лаврийских рудников. Эти деньги полагалось разделить между гражданами, так что каждому при­ходилось по 10 драхм. Фемистокл убедил афинян отказаться от дележа и на эти деньги построить 200 боевых кораблей, именно для войны с Эгиной. Эта-то вспыхнувшая тогда война с Эгиной и спасла Элладу, заставив Афины превратиться в морскую державу. Хотя корабли эти не нашли применения против эгинцев (для чего были построены), но те­перь они пригодились Элладе. Итак, у афинян были уже эти, построен­ные раньше корабли, и теперь нужно было построить еще другие. И вот афиняне, обсудив ответ оракула, решили по совету бога встретить всей своей военной мощью на море нападение варваров на Элладу вместе с эллинскими городами, которые пожелали к ним присоединиться <...>

VIII. (74) <...> Созвали сходку⁴⁵ и опять много толковали о том же: одни говорили, что нужно плыть к Пелопоннесу и там дать решительный бой за него, а не сражаться здесь за землю, уже захваченную врагом. Напротив, афиняне, эгинцы и мегарцы советовали остаться у Са­ламина и дать отпор врагу.

(75) Когда Фемистокл увидел, что мнение пелопоннесцев стало одер­живать верх, он незаметно покинул собрание. Выйдя из совета, он отпра­вил на лодке одного человека с поручением в мидийский стан. Звали этого человека Сикинн, н был он слугой и учителем детей Фемистокла. Его-то Фемистокл после войны сделал феспийским гражданином (когда феспийцы принимали новых граждан) и богачом. Прибыв на лодке к военачальникам варваров, Сикинн сказал вот что: «Послал меня воена­чальник афинян тайно от прочих эллинов (он на стороне царя и желает победы скорее вам, чем эллинам) сказать вам, что эллины объяты стра­хом и думают бежать. Ныне у вас прекрасная возможность совершить величайший подвиг, если вы не допустите их бегства. Ведь у эллинов нет единства, и они не окажут сопротивления: вы увидите, как ваши друзья и враги [в их стане] станут сражаться друг с другом». После этого Сикинн тотчас же возвратился назад.

(76) Варвары поверили этому сообщению. Прежде всего они высадили на островок Пситталию, что лежит между Саламином и материком, боль­шой персидский отряд. Потом, с наступлением полночи, корабли запад­ного крыла отплыли к Саламину, чтобы окружить эллинов. Корабли же, стоявшие у Кеоса и Киносуры, также вышли в море, так что весь пролив до Мунихия был занят вражескими кораблями. Варвары плыли туда для того, чтобы не дать эллинам бежать, отрезать их на Саламине и отомстить за битву при Артемисии⁴⁶. А на острове под названием Пситталия высадился персидский отряд, чтобы спасать или уничтожать за­несенных туда волнами людей и обломки кораблей (ведь остров лежал на пути предстоящего сражения). Приготовления эти персы производили в полной тишине, чтобы враги ничего не заметили. Так персы готовились к бою, проведя целую ночь без сна⁴⁷ <...>

(78) Между тем военачальники [эллинов] под Саламином продолжали жаркий спор, не зная еще, что варварские корабли уже окружили их. Они думали, что враги стоят еще на прежнем месте, где они видели их днем <...>

(82) В то время как они еще сомневались, прибыла теносская триера под начальством Пантия, сына Сосимена, который перешел на сторону эллинов. Этот-то корабль принес самые достоверные сведения. За это деяние [имя] теносцев вырезано на дельфийском треножнике в числе победителей персидского царя. Итак, вместе с этим кораблем, перешед­шим к эллинам у Саламина, и с ранее присоединившимся у Артемисия лемносским эллинский флот насчитывал теперь 380 кораблей. Прежде ведь недоставало двух кораблей до этого числа.

(83) Эллины же поверили известию теносцев и стали готовиться к бою. Когда занялась заря, военачальники созвали сходку корабельных воинов и Фемистокл перед всеми держал прекрасную речь. В этой речи он со­поставлял все благородные и постыдные побуждения, которые прояв­ляются в душе человеческой. Фемистокл призывал воинов следовать благородным порывам и закончил речь приказанием вступить на борт кораблей. Воины уже поднимались на свои корабли, как вдруг с Эгины возвратилась триера, посланная к Эакидам. Тогда весь эллинский флот вышел в море, и тотчас же варвары напали на него.

(84) Прочие эллины хотели было уже грести назад и причалить к бе­регу, а Аминий из Паллены, афинянин, выйдя из строя, напал на враже­ский корабль. Корабли сцепились и не могли разойтись. Поэтому другие корабли подошли на помощь Аминию и вступили в бой. Так, по афин­скому преданию, началась битва; а эгинцы утверждают, что бой завязал первым корабль, посланный на Эгину к Эакидам⁴⁸. Рассказывают также, что эллинам явился призрак некоей женщины. Громким голосом, так что весь флот слышал, призрак ободрил эллинов, обратившись к ним сначала с язвительными словами: «Трусы! Доколе будете вы еще грести назад?».

(85) Против афинян стояли финикияне (они образовали западное крыло у Элевсина), а против лакедемонян – ионяне, которые находились на восточном крыле против Пирея. Однако только немногие ионяне по призыву Фемистокла бились без воодушевления, большинство же сра­жалось мужественно. Я мог бы перечислить имена многих начальников ионийских триер, которые захватили эллинские корабли <...>

(86) Большинство вражеских кораблей у Саламина погибло: одни были уничтожены афинянами, а другие эгинцами. Эллины сражались с большим умением и в образцовом порядке. Варвары же, напротив, действовали беспорядочно и необдуманно. Поэтому-то исход битвы, конечно, не мог быть иным. Между тем варвары на этот раз бились гораздо отважнее, чем при Эвбее. Из страха перед Ксерксом каждый старался изо всех сил, думая, что царь смотрит именно на него.

(87) Об остальных – как эллинах, так и варварах – я не могу точно сказать, как каждый из них сражался. Что же до Артемисии⁴⁹, то с ней приключилось вот какое событие, отчего она еще более возвысилась в глазах царя. Именно, когда царский флот уже пришел в великое расстройство, в это самое время аттический корабль пустился в погоню за кораблем Артемисии. Сама она не могла бежать, так как впереди шли другие союзные корабли, а ее собственный корабль как раз находился в непосредственной близости от неприятеля. Тогда Артемисия решилась вот на какое дело, что ей и удалось. Преследуемая аттическим кораблем, она стремительно бросилась на союзный корабль калиндян, на котором плыл сам царь калиндян Дамасифим. Даже если у Артемисии еще раньше на Геллеспонте была с ним действительно какая-нибудь ссора, то я все же не мог бы решить, умышленно ли она совершила этот поступок или же калиндийский корабль только случайно столкнулся с ее кораблем. Когда же Артемисия стремительно бросилась на калиндийский корабль и потопило его, то этот счастливый случай принес ей двойную пользу. Так, начальник аттического корабля, увидев, что она напала на варварский корабль, либо принял корабль Артемисии за эллинский, либо решил, что ее корабль покинул варваров и перешел к эллинам. Поэтому он отвернул от корабля Артемисии и обратился против других кораблей.

(88) Так-то Артемисия, во-первых, спаслась бегством, а затем ей, несмотря на причиненный вред, как раз благодаря этому удалось снискать величайшее благоволение Ксеркса. Как передают, наблюдая çà ходом битвы, царь заметил нападающий корабль Артемисии, и кто-то из его свиты оказал: «Владыка! Видишь, как храбро сражается Артемисия и даже потопила вражеский корабль». Ксеркс спросил, правда ли, что это Артемисия, и приближенные подтвердили, что им хорошо известен опознавательный знак корабля царицы. Погибший же корабль они считали вражеским. А Артемисии, как было сказано, сопутствовала удача и во всем прочем; особенно же ей посчастливилось в том, что с калиндийского корабля никто не спасся, чтобы стать ее обвинителем. Передают, что Ксеркс сказал затем [в ответ] на замечание спутников: «Мужчины у меня превратились в женщин, а женщины стали мужчинами». Это были, как говорят, слова Ксеркса.

(89) В этом бою [у персов] пал военачальник Ариабигн, сын Дария и брат Ксеркса, и с ним много других знатных персов, мидян и их союз­ников. У эллинов же было немного потерь: они умели плавать, и по­этому люди с разбитых кораблей, уцелевшие в рукопашной схватке, смогли переплыть на Саламин. Напротив, большинство варваров из-за неумения плавать нашло свою гибель в морской пучине. Лишь только передние корабли обратились в бегство, большая часть их стала гибнуть. Ведь задние ряды кораблей, желая пробиться вперед, чтобы совершить какой-нибудь подвиг перед царем, сталкивались со своими же кораблями.

(90) <...> Ксеркс восседал у подошвы горы под названием Эгалеос против Саламина⁵⁰ и всякий раз, видя, что кто-ни­будь из его людей отличился в сражении, спрашивал его имя, и писцы записывали имя начальника корабля с прибавлением отчества и его род­ной город <...>

(91) Когда варвары, пытаясь выйти к Фалеру, бежали, эгинцы, устро­ившие засаду в проливе, совершили замечательные подвиги. В то время как афиняне в суматохе битвы топили вражеские корабли, если те со­противлялись и бежали, эгинцы перехватывали бегущих. Если какому-нибудь кораблю и удавалось избежать афинян, он попадал в руки эгинцев <...>

(93) Величайшую славу среди эллинов стяжали себе в этой битве эгинцы, а затем – афиняне. Среди отдельных воинов особенно отличились эгинец Поликрит и афиняне – Евмен из дема Анагирунта и Аминий из Паллены (тот, который преследовал Артемисию). Знай Аминий, что Артемисия находилась на этом корабле, он, конечно, не прекратил бы преследования, пока не захватил бы корабль или сам не был бы захвачен. Действительно, начальники афинских кораблей получили приказание захватить в плен Артемисию, а, кроме того, за поимку царицы живой была еще назначена награда в 1000 драхм. Ведь афиняне были страшно озлоблены тем, что женщина воюет против них. А ей, как я уже рас­сказал, удалось бежать, а также и остальным варварам с уцелевшими кораблями в Фалер.

(94) Что касается Адиманта, коринфского военачальника, то он, по рассказам афинян, с самого начала битвы в смертельном страхе велел поднять паруса и бежал. Коринфяне же, видя бегство корабля военачаль­ника, также бежали. Когда беглецы были уже вблизи святилища Афины Скирады на Саламине, навстречу им вышло какое-то парусное судно, ниспосланное божеством, которое, как оказалось, никто [из людей] не посылал. Судно подошло к коринфянам, когда те ничего еще не знали об участи флота. Афиняне усмотрели в этом вмешательство божества вот почему. Когда судно приблизилось к коринфским кораблям, то люди, бывшие на нем, сказали: «Адимант! Ты обратился в бегство с твоими кораблями, предательски покинув эллинов. А эллины все-таки одержи­вают столь полную победу над врагом, о какой они могли только мечтать!». Адимант не поверил их словам, и тогда они снова сказали, что готовы отдаться коринфянам в заложники и принять смерть, если эллины не одержат блестящей победы. Тогда Адимант и другие коринфяне повернули свои корабли и возвратились назад к флоту, когда битва уже кончилась. Так гласит афинское предание. Коринфяне же, конечно, воз­ражают против этого, утверждая, что доблестно сражались в битве в числе первых. Все прочие эллины подтверждают это.

(95) Афинянин же Аристид, сын Лисимаха, о котором я недавно упо­минал как о человеке благороднейшем, во время Саламинской битвы сделал вот что. С большим отрядов гоплитов (это были афиняне, стояв­шие на побережье Саламина) он переправился на остров Пситталию и перебил всех персов, находившихся на этом острове.

(96) После окончания битвы эллины снесли на берег Саламина все найденные обломки кораблей и стали готовиться к новому бою: они ожи­дали, что царь с оставшимися кораблями еще раз отважится совершить нападение <...>

(97) Когда Ксеркс понял, что битва проиграна, то устрашился, как бы эллины (по совету ионян или по собственному почину) не отплыли к Геллеспонту⁵¹, чтобы разрушить мосты. Тогда ему грозила опасность быть отрезанным в Европе и погибнуть. Поэтому царь решил отступить <...>

Воспитание и общественная жизнь спартанцев