Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
А. В. Постернака. Хрестоматия по истории древне...doc
Скачиваний:
7
Добавлен:
01.05.2025
Размер:
3 Мб
Скачать
☆

Исократ. «Филипп, я слышу, как клевещут на тебя…»

Исократ (436–338) – греческий оратор, сын хозяина ремесленной мастерской, ученик софистов и Сократа. В 390 г. до Р. Х. открыл в Афинах школу красноречия, фактически первую греческую общеобразовательную школу, в которой учился и Демосфен. Исократ активно участвовал в политической жизни своей эпохи, видел в Филиппе объединителя Греции, поэтому занимал промакедонские позиции. Из-за слабого голоса публично не выступал и распространял свои речи в виде брошюр. После битвы при Херонее (338), осознав результаты македонской политики, добровольно уморил себя голодом. Исократ создал теорию классической греческой прозы и уже в древности был причислен к канону десяти аттических ораторов. Речь «Филипп» была создана Исократом в 346 г. до Р. Х. в связи с заключением Филократова мира, завершившего Священную войну (355–346), в которую вмешался македонский царь, распространив свое влияние на Северную Грецию. В речи Исократа изложена программа дальнейших действий Филиппа в Греции, однако реально она была осуществлена лишь его сыном Александром. Печатается по изд.: Исаева В. И. Античная Греция в зеркале риторики. Исократ. М., 1994. С. 215, 217, 223–227, 229–234. Перев. с древнегреч. В. Г. Боруховича.

(1) Не удивляйся, Филипп, что я начну свою речь не с того, с чем я считаю необходимым обратиться к тебе сейчас и о чем буду говорить позже … Я хочу … по­казать и тебе, и всем другим, что не по неведению и не заблуждаясь относитель­но слабого состояния здоровья, в котором я теперь нахожусь8, принялся я писать речь, обращенную к тебе, но, напротив, вполне естественно оказался мало-по­малу подведен к этому <…>

(12) И все же настолько я стал в старости често­любив, что, пренебрегая этими трудностями, захотел, обращаясь к тебе, вместе с тем и ученикам моим показать и объяснить, что докучать на многолюдных со­браниях и обращаться ко всем, собирающимся туда, с речью – это все равно, что ни к кому не обращаться: подобные речи оказываются такими же недейст­венными, как законы и проекты государственного устройства, сочиненные со­фистами. (13) Нужно, чтобы те, кто хочет не болтать понапрасну, а делать что-нибудь полезное, и те, кто полагает, что они придумали путь к достижению како­го-то всеобщего блага, предоставили другим выступать на этих собраниях, а сами выбрали бы в качестве исполнителя своих планов кого-нибудь из тех, кто умеет говорить и действовать, если только он пожелает внять их речам. (14) Придя к этому выводу, я предпочел обратиться к тебе, сделав свой выбор не из желания угодить, хотя для меня и было бы важно, чтобы речь моя была тебе приятна: однако мысль моя была направлена не на это. Я видел, что все осталь­ные знаменитые люди живут, подчиняясь государству и законам, не имея воз­можности делать что-нибудь помимо того, что им приказывают, и к тому же они гораздо менее способны совершить те дела, о которых будет идти речь ниже. (15) Тебе же одному судьба дала неограниченную возможность и послов отправ­лять, к кому захочешь, и принимать, от кого тебе будет угодно, и говорить то, что кажется тебе полезным; к тому же ты приобрел такое богатство и могущество, как никто из эллинов, – то, что единственно может и убеждать, и принуждать. Это также, думаю, потребуется и для того дела, о котором будет идти речь. (16) Дело в том, что я намерен тебе советовать привести эллинов к согласию и воз­главить поход против варваров: убеждение подходит для эллинов, а принужде­ние полезно для варваров. В этом, таким образом, заключается главное содержа­ние всей этой речи.

(17) Я не побоюсь рассказать тебе, за что стали упрекать меня некоторые из моих учеников, – думаю, что от этого будет какая-то польза. Когда я сообщил им, что намерен послать тебе речь, составленную не как образец красноречия и не прославляющую войны, которые ты провел (это сделают другие), но в кото­рой я попытаюсь склонить тебя к делам более близким тебе, более прекрасным и полезным, чем те, которые ты до сих пор предпочитал, (18) они были так по­ражены, подумав, не сошел ли я с ума от старости, что осмелились порицать ме­ня – то, чего они раньше никогда не делали, – говоря, что я берусь за дела странные и слишком безрассудные <…>

(58) Рассмотрим, во-первых, историю с Алкивиадом. Сосланный нами в из­гнание, видя, как люди, испытавшие до него это несчастье, находятся в страхе перед могуществом нашего государства, он не стал разделять их настроении, но, сочтя, что нужно попытаться вернуться из изгнания силой, предпочел воевать со своей родиной. (59) И если бы кто-нибудь захотел рассказать обо всем, что тогда произошло, он и изложить подробно не смог бы, да и в данном случае это оказалось бы, вероятно, утомительным. В такое он вверг потрясение не только наше государство, но и лакедемонян и остальных эллинов, что нам пришлось перенести те страдания, о которых все знают, а остальные подверглись таким бедствиям, (60) что и сейчас еще не забыты несчастья, постигшие в той войне эти государства. Лакедемоняне же, казавшиеся тогда счастливыми, претерпели постигшие их теперь беды из-за Алкивиада. Поддавшись его совету добиться могущества на море, они потеряли свою гегемонию и на суше. (61) Поэтому ес­ли кто-нибудь скажет, что начало их нынешним бедствиям было положено именно тогда, когда они попытались захватить власть над морем, то его нельзя будет уличить во лжи. Так, Алкивиад, после того как причинил столько бедствий, вернулся из изгнания с огромной славой, хотя и не получил одобрения всех. А Конон несколько лет спустя сделал противоположное этому. (62) Потерпев неу­дачу в морском сражении в Геллеспонте9 (не по своей вине, а из-за товарищей по должности), он постыдился вернуться домой и отправился на Кипр, проведя там некоторое время в занятиях своими личными делами. Но когда он узнал, что Агесилай с большим войском переправился в Азию и опустошает эту страну, он задумал великое дело: (63) не располагая ничем иным, кроме своих личных сил и способностей, он вознамерился победить лакедемонян – властителей над эл­линами и на море, и на суше. И в послании к полководцам персидского царя он обещал привести этот план в исполнение. Что еще я могу сказать? Собрав флот у Родоса и одержав победу в морском сражении10, он лишил власти лакедемонян, (64) а эллинам дал свободу. Он не только восстановил стены родного города, но и вернул своему государству былую славу. А между тем, кто мог бы ожидать, что человек, оказавшийся в таком скромном положении, сумеет коренным образом изменить положение дел в Элладе: одни эллинские государства унизить, а дру­гие – возвысить?

(65) Далее, Дионисий11 (я хочу множеством примеров убедить тебя, что дело, к осуществлению которого я тебя призываю, легко выполнимо), простой сира­кузянин по происхождению, по своей репутации и по всему другому, загорев­шись страстным и безумным стремлением к монархической власти и решив­шись на все, что вело к этому, захватил Сиракузы, подчинил все эллинские горо­да Сицилии и собрал такое большое войско и флот, какого не собирал до него ни один человек. (66) Затем и Киру (вспомним также о варварах), подкинутому матерью на дорогу и подобранному какой-то персидской женщиной, выпала на долю такая судьба, что он стал господином всей Азии.

(67) И если Алкивиад, будучи изгнанником, Конон – испытавшим неудачи, Дионисий – безвестным, Кир – достойным жалости в самом начале своего по­явления на свет, сумели так возвыситься и совершить такие великие дела, то разве не следует ожидать, что ты, происходя от таких предков, царь Македонии, господин столь многих людей, легко сможешь устроить все то, о чем говорилось выше?

(68) Посмотри, насколько выгодно стремиться к осуществлению таких дел, в которых, добившись успеха, ты не уступишь в своей славе выдающимся лю­дям прошлого, а обманувшись в ожиданиях, приобретешь, во всяком случае, расположение эллинов, – ведь это гораздо лучше, чем силой захватывать мно­жество эллинских государств. Действия, подобные последнему, вызывают не­приязнь, ненависть и страшные проклятия, тогда как с тем, что я тебе советую, ничего такого не связано. И если бы кто-нибудь из богов предоставил тебе на выбор различные виды деятельности, которым ты бы пожелал посвятить свою жизнь, ты не выбрал бы никакого другого пути – если бы стал спрашивать мое­го совета, – кроме этого. (69) И тебе тогда станут завидовать не только все дру­гие люди, но и сам ты будешь считать себя счастливым. Что может быть больше такого счастья, когда к тебе прибудут послами от великих государств люди, пользующиеся наибольшим почетом, и ты будешь совещаться с ними об общем спасении, о котором, как станет ясным, никто другой не проявил такой заботы, (70) когда ты увидишь, как вся Эллада поднялась на твой призыв и никто не ос­тается равнодушным к твоим решениям, но одни стараются разузнать, в чем их суть, другие желают тебе удачи в твоих стремлениях, третьи опасаются, как бы с тобой не случилось чего-нибудь, прежде чем ты доведешь до конца свое дело. (71) И когда все это будет осуществляться, разве ты не станешь с полным осно­ванием гордиться? Разве ты, доживая свой век, не будешь постоянно радоваться сознанию того, что ты возглавил такие великие дела? Какой человек, обладаю­щий даже заурядным умом, не станет увещевать тебя избрать предпочтительно такую деятельность, которая может давать как бы в качестве плодов и величай­шие наслаждения, и вместе с тем немеркнущую славу?

(72) Мне было бы достаточно всего сказанного выше по этому поводу, если бы я не пропустил одного вопроса, не по забывчивости, однако, но не решив­шись высказаться о нем: а теперь я уже считаю нужным на нем остановиться. Я полагаю, что и тебе полезно услышать об этом, и мне следует говорить откро­венно, как я привык.

(73) Дело в том, что я слышу, как клевещут на тебя завидующие тебе люди, привыкшие вносить смуту в свои государства и считающие мир, общий для всех остальных, войной в отношении себя. Не заботясь обо всем прочем, они гово­рят только о твоем могуществе, о том, что оно растет не в интересах Эллады, а против нее, и что ты давно уже затеваешь козни против всех нас; (74) что на словах ты намерен помочь мессенянам, когда урегулируешь отношения с фоки­дянами, а на деле – подчинить Пелопоннес. Они говорят, что у тебя в распоря­жении фессалийцы, фиванцы и все члены амфиктионии12, готовые следовать за тобой, аргивяне, мессеняне, мегалополитяне и многие другие, готовые воевать вместе с тобой и разгромить лакедемонян; и что, когда ты все это сделаешь, ты без труда подчинишь себе и остальных эллинов. (75) Болтая такие глупости и уверяя, что они все это точно знают, ставя все вверх дном такими речами, они убеждают в этом многих, в особенности тех, кто стремится к таким же дурным делам, что и эти клеветники; затем они убеждают тех, которые не способны ра­зобраться в государственных делах, но, будучи глупыми, питают признатель­ность по отношению к тем, кто притворяется, что страшится и опасается за их судьбу <…>

(83) Итак, обо мне и о том, как тебе нужно поступить с эллинами, ты выслу­шал почти все: что же касается похода в Азию, то те государства, которые, как я сказал, ты должен примирить между собой, – их я только тогда стану убеждать в необходимости войны с варварами, когда увижу их живущими в согласии; а те­перь я обращусь к тебе, но не с тем расположением духа, как в том возрасте, когда я писал на ту же самую тему. (84) Тогда я предлагал собравшимся слуша­телям смеяться надо мной, презирать меня, если покажется, что изложение мое недостойно темы, моей репутации и потраченного на эту речь времени, а теперь я боюсь, что слова мои слишком не соответствуют таким требования <…>

(86) Таким образом, начало всей этой речи, по-моему, составлено так, как и должно делать людям, советующим предпринять поход в Азию. Действительно, не следует ничего предпринимать, не добившись от эллинов одного из двух: или одобрения, или участия в задуманном предприятии. Всем этим Агесилай, счи­тавшийся разумнейшим из лакедемонян, пренебрег не вследствие недостатка разума, но из честолюбия. (87) У него было два стремления, оба прекрасные, но противоречащие друг другу и не осуществимые одновременно. Он решил на­чать войну с царем и, возвратив из изгнания на родину своих друзей, поставить их во главе государств. И вот получилось так, что от его заботы о своих друзьях эллинов постигли бедствия и опасности, а из-за беспорядков, которые происхо­дили здесь у нас, он лишился свободного времени и возможности воевать с вар­варами. (88) Таким образом, на основании ошибок, допущенных в то время, легко убедиться, что если принять правильное решение, то нельзя идти войной на царя, не примирив эллинов между собой и не покончив с безумием, охватив­шим их сейчас. Именно это я и советую тебе.

(89) По этому поводу не решится, пожалуй, возразить ни один разумный че­ловек, и, я думаю, что если бы кто-нибудь другой решился выступить с советом начать поход против Азии, он должен был обратиться с таким призывом и гово­рить, что на долю всех тех, кто начал воевать с царем, выпадало стать из бес­славных знаменитыми, из бедняков – богатыми, из малоимущих – обладателя­ми обширных земель и государств. (90) Я, однако, намерен побуждать тебя, ссылаясь не на таких людей, а на тех, кого считают потерпевшими неудачу, я имею в виду Кира и Клеарха13. Все признают, что они разгромили в сражении все войско царя так, как если бы сражались с женами этих воинов, и, уже считая се­бя победителями, потерпели неудачу вследствие опрометчивости Кира, который в избытке радости преследуя неприятеля, ушел далеко от своих и, оказавшись в гуще врагов, был убит. (91) Несмотря на такое несчастье, постигшее участников похода, царь проникся сильнейшим презрением к своему войску: он вызвал Клеарха и остальных военачальников на переговоры, обещая дать им богатые дары, а всех воинов отпустить, полностью выплатив им жалование. Заманив их такими обещаниями и дав клятву верности, величайшую из принятых там, он схватил и перебил их, предпочитая согрешить перед богами, чем вступить в сра­жение с такими, даже оставшимися без вождя, воинами. (92) Какой же еще при­мер может быть лучше и убедительнее! Ведь очевидно, что и они овладели бы всей державой царя, если бы не опрометчивость Кира. Тебе не трудно избегнуть неудачи, которая произошла тогда, и легко собрать более сильное войско, чем то, которое разгромило его войско. И если оба эти обстоятельства будут налицо, разве не следует начинать этот поход? <…>

(95) Об этом достаточно. А теперь, мне кажется, я должен поговорить о под­готовке – той, которая предстоит тебе, и той, которая была проведена ими. Вот что самое главное: к тебе эллины будут настроены благожелательно, если ты только пожелаешь придерживаться всего того, что сказано по этому поводу; к тем же они были настроены крайне враждебно из-за декархий14, установленных при господстве лакедемонян. Они полагали, что будут ввергнуты в еще более тя­желое рабство, если Кир и Клеарх добьются успеха, а если победит царь, они из­бавятся от своих бедствий. Так именно и получилось. (96) И воинов ты смо­жешь сразу же получить столько, сколько захочешь: ведь положение в Элладе такое, что легче набрать в Элладе более многочисленное и сильное войско из людей, скитающихся по свету, чем из живущих в своем государстве. А в те вре­мена еще не было никаких наемных войск, так что, когда необходимость вы­нуждала набирать наемников в городах, приходилось больше тратиться на воз­награждение вербовщиков, чем на плату воинам. (97–98) И если бы мы захоте­ли испытать и сопоставить тебя, будущего предводителя похода, который будет обдумывать все, с Клеархом, стоявшим тогда у власти, то мы увидим, что по­следний никогда не располагал раньше каким-либо войском, пешим или кон­ным, и стал известным только благодаря неудаче, постигшей его на материке, тогда как ты совершил столь многие и столь великие деяния, о которых было бы уместно рассказывать, обращаясь к другим: но когда я обращаюсь к тебе, я не без основания мог бы показаться лишенным рассудка и слишком назойли­вым, если бы о твоих делах стал бы рассказывать тебе самому <…>

(109) Вспомним и Геракла. Все без конца воспевают его мужество и пере­числяют подвиги: что же касается остальных прекрасных качеств, присущих его душе, то не найти ни одного поэта или писателя, который бы упомянул что-ни­будь. Я же нахожу эту тему оригинальной и совершенно неразработанной, не мелкой и не пустой, а дающей богатые возможности для обильных восхвалений и описаний прекрасных деяний, – темой, ждущей только того, кто сможет до­стойным образом рассказать обо всем этом <…>

(111) Геракл, видя как Элладу обуревают войны, раздоры и многие другие бедствия, покончил со всем этим, примирив государства между собой, и показал потомкам, в союзе с кем и против кого следует вести войны. Отправившись по­ходом на Трою, которая была тогда самой могущественной силой в Азии, он на­столько превзошел своим полководческим искусством тех, которые воевали против Трои после него, (112) что, в то время как они с войском эллинов за десять лет осады с трудом завоевали город, он за меньшее или за такое же количество дней, выступив в поход с немногими соратниками, без труда взял его штур­мом15. А после этого он перебил всех царей тех народов, которые жили вдоль побережья обоих материков16 – а царей он никогда бы не уничтожил, если бы не одолел их войск. Совершив это, он установил так называемые Геракловы столбы17 – знак победы над варварами, памятник своей доблести и перенесен­ных испытаний, – как пограничные столбы эллинской земли.

(113) Я рассказал тебе об этом с той целью, чтобы ты понял, что этой речью я призываю тебя к таким делам, которым твои предки явно отдали предпочте­ние в своей деятельности, признавая самыми прекрасными. Всякому разумному человеку следует брать себе за образец самого лучшего из предков и стараться стать таким, а особенно это относится к тебе. В самом деле, если тебе нет надоб­ности обращаться за примерами к чужим предкам, но такой есть в твоем роду, разве не естественно, чтобы он побуждал тебя к стремлению сравняться со сво­им предком? (114) Я не говорю, что ты сможешь повторить все подвиги Геракла (даже некоторые боги, пожалуй, не смогли бы этого), но, во всяком случае, по духовным качествам, по человечности, по его благожелательности к эллинам ты мог бы сравняться с ним в стремлениях. Последовав моим советам, ты можешь добиться такой славы, какой сам пожелаешь. (115) Ведь при твоем теперешнем положении тебе легче приобрести высшую славу, чем при том состоянии дел, которые ты застал, вступив на престол, – достигнуть нынешней славы. Заметь, что я убеждаю тебя, прибегая к помощи таких примеров, следуя которым ты станешь совершать походы не в союзе с варварами против таких людей, война с которыми не является справедливой, а в союзе с эллинами против тех, с кем и следует воевать потомку Геракла <…>

(132) Обрати внимание на то, как позорно допускать, чтобы Азия пользова­лась большим благополучием, чем Европа, чтобы варвары были богаче эллинов, чтобы те, кто унаследовал власть от Кира, – которого мать подбросила на доро­ге, – назывались великими царями, а потомки Геракла, которого отец его за до­блесть причислил к богам, именовались менее почетно18. Этого больше допу­скать нельзя, но все это надо изменить и переделать <…>

(144) Обрати внимание и на то – вспомни кое-что и о древних, – что богат­ство Тантала, власть Пелопа, могущество Еврисфея не стал бы восхвалять ни­кто: ни изобретательный оратор, ни поэт – но все готовы восхвалять участни­ков похода на Трою и тех, кто сравнялся с ними, правда, только после великого Геракла и доблестного Тесея. (145) А между тем мы знаем, что самые известные и самые доблестные из них правили крохотными городками и островками, и все же они оставили по себе божественную и громкую славу, потому что все люди любят не тех, кто приобрел могущество для самого себя, а тех, кто стал причи­ной самых больших благ для всех эллинов.

(146) Но ты увидишь, что не только о них у людей такое мнение, но оно возникает и во всех подобных случаях, потому что и наш город никто не стал бы хвалить за то, что он захватил власть на море, и за то, что собрав такую огром­ную сумму денег с союзников, переправил их на Акрополь. Конечно, никто не стал бы его хвалить и за то, что он захватил в свои руки право из многочислен­ных существующих государств одни разрушить, другие возвеличить, третьи уст­раивать по своему усмотрению: делать все это было во власти нашего города. (147) По причине всего этого было выдвинуто много обвинений против него. Но за Марафонское сражение, за морскую битву при Саламине и особенно за то, что афиняне покинули свой город ради спасения всех эллинов, все прослав­ляют его. (148) Того же мнения придерживаются и о лакедемонянах: ими вос­торгаются скорее из-за поражения, которое они потерпели при Фермопилах, чем за все одержанные ими победы, и на памятник, воздвигнутый варварами19 в знак победы над ними, смотрят с любовью. Памятники же, воздвигнутые лаке­демонянами в знак победы над другими зллинами, не одобряют и смотрят на них с неудовольствием, так как упомянутый выше считают выражением добле­сти, а эти – символ стремлений к господству над другими.

(149) Так вот, продумав и взвесив все это, обвини мой возраст, если что-ни­будь из сказанного мною окажется слишком слабым или имеющим недостат­ки, – возраст; которому все люди простили бы, имея для этого все основания. Но если содержание окажется таким же, как в опубликованных мною прежде речах, то надо полагать, что это не старость моя нашла, но божество подсказало, не обо мне думая, но заботясь об Элладе, желая и ее избавить от нынешних бед, и тебя окружить еще большей славой, чем ныне. (150) Тебе, я думаю, небезыз­вестно, каким образом боги управляют делами людей. Они не сами непосредст­венно причиняют добро и зло, выпадающие на долю людей, но вселяют в душу каждого такой образ мыслей, что то и другое мы сами причиняем друг другу. (151) Может быть, и теперь дар красноречия они уделили нам, а для дел пред­назначают тебя, считая, что последними лучше всего, пожалуй, сможешь управ­лять ты, а моя речь, вероятно, менее всего способна доставить неприятность слушателям. И я полагаю, что и содеянное тобой до этого времени едва ли могло достигнуть таких размеров, если бы этому не способствовал кто-нибудь из бо­гов – (152) не для того, чтобы ты всегда воевал только с живущими в Европе варварами, но с той целью, чтобы ты, закалившись в борьбе с ними, приобретя опыт и осознав свои силы, устремился против тех варваров, выступить против которых я и советую. Ведь стыдно отставать, когда судьба благоприятствует те­бе, и не предоставлять себя в ее распоряжение для той цели, к которой она хочет тебя повести.

(153) Я считаю, что ты должен ценить всех, кто отзывается добрым словом о совершенных тобою делах, однако ты должен признать, что лучше всего про­славляют тебя те, кто считает тебя способным свершить еще более великие де­ла, а также те, кто не только в настоящий момент говорит тебе приятное, но за­ставит и последующие поколения восхищаться твоими делами так, как ничьими другими из предшествующих поколений. Хотя я хочу сказать по этому поводу еще многое, но не могу этого сделать, а по какой причине – об этом я говорил более чем достаточно.

(154) Итак, остается подвести итог всему сказанному выше, чтобы ты по­знакомился в наиболее сжатом виде с моими советами. Я утверждаю, что ты должен быть благодетелем эллинов, царем македонян, повелителем возможно большего числа варваров. Если ты будешь это делать, все будут тебе благодар­ны: эллины – за услуги, македоняне – если ты будешь править ими как царь20, а не как тиран, другие народы – если избавятся благодаря тебе от варварской деспотии и окажутся под покровительством Эллады. (155) Насколько все это написано своевременно и тщательно, справедливо узнать от вас, слушателей. Однако то, что никто не дал бы тебе советов лучше этих и более пригодных для сложившихся обстоятельств, это я знаю точно21.

Александр Македонский