Арриан. Смерть Александра Македонского

Арриан Флавий (ок. 95 – ок. 175 н. э.) – древнегреческий историк родом из Никомедии (Малая Азия), получил блестящее образование, вероятно, учился у философа Эпиктета. Был римским сенатором и консулом, затем занимал должность наместника в Каппадокии. Последние годы жизни провел в Афинах. Большинство произведений Арриана не сохранилось. Главный дошедший до нас исторический труд, основанный на документальных материалах, – «Поход Александра». Описание смерти Александра завершает последнюю 7-ю книгу истории. Печатается по изд.: Арриан. Поход Александра. М., 1993. С. 243–247. Перев. с древнегреч. М. Е. Сергеенко.

(24.4) Несколько дней спустя после этого Александр принес богам по­ложенные жертвы, молясь о счастливом ходе событий и исполнении некоторых предсказаний, и сел за стол с друзьями. Пирушка затяну­лась далеко за полночь. Рассказывают, что Александр роздал войску по лохам²² и сотням жертвенных животных и вина. У некоторых запи­сано, что он намеревался после попойки уйти в спальню, но ему по­встречался Медий, самый верный человек среди тогдашних его при­ближенных, который попросил его к себе на пирушку; пирушка эта, по его словам, будет ему очень приятна.

(25.1) В дворцовых дневниках стоит следующее: Александр пировал и пил у Медия; выйдя от него, он вымылся, лег спать, опять обедал у Медия и опять пил далеко за полночь. Уйдя с пирушки, он вымылся, вымыв­шись, немного поел и тут же заснул, потому что уже заболел лихорад­кой. (25.2) Его вынесли на ложе для жертвоприношения, и он совершил его по своему каждодневному обычаю; возложив жертвы на алтарь, он улегся в мужской комнате и лежал до сумерек. Тут он объявил воена­чальникам свои распоряжения относительно выступления в поход и отплытия: сухопутные войска должны быть готовы к выступлению че­рез четыре дня; флот, на котором будет находиться и он, отплывает через пять. (25.3) Затем его на постели отнесли к реке; он взошел на судно, переправился через реку в парк, там опять вымылся и лег от­дыхать. На следующий день вымылся опять и принес положенные жертвы; улегшись в комнате, он беседовал с Медием. Военачальникам было приказано явиться с рассветом. (25.4) Распорядившись этим, он не­много поел; его отнесли в комнату, и лихорадка целую ночь не остав­ляла его. На следующий день он вымылся и, вымывшись, принес жер­тву. Неарху и прочим военачальникам было велено быть готовыми к отплытию через три дня. На следующий день он опять вымылся, за­вершил положенные жертвоприношения и возложил жертвы; лихо­радка не утихала. Тем не менее, призвав военачальников, он прика­зал, чтобы все было готово к отплытию. Вечером он вымылся и, вы­мывшись, почувствовал себя плохо. (25.5) На следующий день его перенесли в дом рядом с бассейном, и он принес положенные жертвы. Было ему худо, но все же он пригласил главных морских командиров и опять отдал приказ об отплытии. На следующий день его с трудом принесли к жертвеннику; он принес жертву и все-таки еще распоря­дился относительно отплытия. (6) На следующий день, чувствуя себя плохо, он все же совершил положенные жертвоприношения и приказал, чтобы стратеги находились в соседней комнате, а хилиархи и пентакосиархи²³ перед дверьми. Ему стало совсем худо, и его перенесли из парка во дворец. Вошедших военачальников он узнал, но сказать им уже ни­чего не мог; голоса у него уже не было. Ночью и днем у него была жестокая лихорадка, не прекратившаяся и в следующую ночь и сле­дующий день.

(26.1) Так записано в дворцовых дневниках²⁴. Дальше рассказывается, что солдаты захотели увидеть его, одни, чтобы увидеть еще живого, другие потому, что им сообщили, будто он уже умер, и они вообразили, ду­мается мне, что телохранители скрывают его смерть. Большинство же, полное печали и любви к царю, требовало, чтобы их впустили к Алек­сандру. Рассказывают, что он лежал уже без голоса, но пожал руку каждому из проходивших мимо него солдат, с трудом приподымая го­лову и приветствуя их глазами. (26.2) В дворцовых дневниках говорится, что Пифон, Аттал, Демофонт и Певкест, а затем Клеомен, Менид и Селевк²⁵ легли спать в храме Сараписа²⁶, чтобы узнать у бога, не будет ли полезнее и лучше принести Александра в храм и умолять бога об излечении. Раздался голос, исходивший от бога: не надо приносить Александра; ему будет лучше, если он останется на месте. (26.3) «Друзья» так и объявили; Александр же умер, словно смерть и была для него лучшим уделом. Почти то же самое написано у Аристобула и Птолемея²⁷. Записали они следующее: «друзья» спросили у Александ­ра, кому он оставляет царство? Он ответил: «Наилучшему». Другие рассказывают, что к этому слову он прибавил еще: «Вижу, что будет великое состязание над моей могилой».

(27.1) Я знаю, что о кончине Александра написано еще много другого. Рас­сказывают, что Антипатр прислал Александру яд, и он от этого яда и умер; яд же для Антипатра изготовил Аристотель, который стал боять­ся Александра, узнав о судьбе Каллисфена²⁸, а привез его Кассандр, брат Антипатра. Некоторые даже пишут, что он привез его в копыте мула. (27.2) Дал же этот яд Иоллай, младший брат Кассандра: Иоллай был царским виночерпием, и Александр незадолго до своей кончины как-то его обидел. Другие добавляют, что участвовал в этом и Медий, друг Иоллая, пригласивший Александра к себе на пирушку. Александр, вы­пив килик, почувствовал острые боли и вследствие этих болей и ушел с пира. (27.3) Кто-то не постыдился написать, что Александр, почувство­вав близкий конец, ушел с намерением броситься в Евфрат: исчезнув таким образом из среды людей, он утвердил бы в потомках веру в то, что, произойдя от бога, он и отошел к богам. Жена его, Роксана²⁹, уви­дела, что он уходит, и удержала его; Александр же со стоном сказал, что она отняла от него непреходящую славу: стать богом. Я записал это скорее для того, чтобы показать, что я осведомлен в этих толках, а не из доверия к ним.

(28.1) Александр скончался в 114 олимпиаду при Гегесии, архонте афин­ском³⁰. Жил он 32 года и 8 месяцев, как говорит Аристобул; царствовал же 12 лет и 8 месяцев. Был он очень красив, очень деятелен, стреми­телен и ловок; по характеру своему очень мужествен и честолюбив; великий любитель опасности и усерднейший почитатель богов. (28.2) Физическими усладами он почти пренебрегал; что же касается душев­ных, то желание похвалы было у него ненасытное. Он обладал исклю­чительной способностью в обстоятельствах темных увидеть то, что нужною редкой удачливостью заключал по имеющимся данным о том, какой исход вероятен; прекрасно знал, как построить, вооружить и снабдить всем необходимым войско. Как никто умел он поднять дух у солдат, обнадежить их, уничтожить страх перед опасностью собствен­ным бесстрашием. (28.3) С решимостью непоколебимой действовал он в тех случаях, когда действовать приходилось на глазах у всех; ему не было равного в умении обойти врага и предупредить его действия рань­ше, чем мог возникнуть страх перед ним. Он нерушимо соблюдал до­говоры и соглашения; его невозможно было провести и обмануть. На деньги для собственных удовольствий был он очень скуп; щедрой ру­кой сыпал благодеяния.

(29.1) Если Александр и совершал проступки по вспыльчивости или во гневе, если он и зашел слишком далеко в своем восхищении варвар­скими обычаями, то я этому не придаю большого значения. К снис­хождению склоняют и его молодость, и его постоянное счастье, и то обстоятельство, что его окружали люди, которые стремились только угодить ему, а не направить к лучшему; такие есть и всегда, к несчастью, будут в свите царей. Но я знаю, что из древних царей раска­ивался в своих проступках один Александр – по благородству своей души. (29.2) Боль­шин­ство же, даже сознавая свой проступок, оправды­вают его как нечто прекрасное, думая таким образом прикрыть свою вину. Они ошибаются. Единственное исправление вины, по-моему, заключается в том, что виновный признает ее за собой и явно раскаи­вается в ней; тогда и обиженным обида их не кажется такой тяжкой. Если сделавший злое признает, что дело его нехорошо, то остается добрая надежда на будущее: если он сокрушается о прошлых проступ­ках, то он не допустит впредь подобной вины. (29.3) А если он возводил свой род к богам, то это не кажется мне большим проступком: возмож­но, что этой выдумкой он хотел возвысить себя в глазах подданных. Я, во всяком случае, считаю, что он был не менее знаменитым царем, чем Минос, Эак или Радамант³¹, чей род древние возводили к Зевсу, не вме­няя им этого в дерзость и самомнение. То же можно сказать о Тесее, сыне Посейдона, или об Ионе, сыне Аполлона. (4) И персидскую одежду он надел, по-моему, обдуманно: ради варваров, чтобы явиться для них не вовсе чуждым царем, и ради македонцев – для умаления ма­кедонской резкости и заносчивости. Для того же, думается мне, он и зачислил в их ряды персов «носителей айвы», а в агему³² людей, равных ее членам по достоинству. И частые пирушки устраивал он, по словам Аристобула, не ради вина: Александр пил мало – а из расположения к друзьям.

(30.1) Тот, кто бранит Александра, пусть не только бранит достойное брани, но охватит все его деяния и даст себе отчет в том, кто он сам и в какой доле живет. Он, ничтожное существо, утружденное ни­чтожными делами, с которыми, однако, он не в силах справиться, он бранит царя, ставшего там великим, взошедшего на вершину человеческого счастья, бесспорно повелителя обоих материков, на­полнившего мир славой своего имени. (30.2) Я думаю, что в то время не было ни народа, ни города, ни человека, до которого не дошло бы имя Александра. И я полагаю, что не без божественной воли родил­ся этот человек, подобного которому не было. На это, говорят, ука­зывали и предсказания при смерти Александра, и разные видения, и различные сны, которые видели люди; почести, воздаваемые ему до сих пор людьми; память, которую он оставил о себе как о суще­стве высшем; предсказания, которые и теперь, столько времени спустя, даются, из уважения к нему, македонскому народу. (30.3) Я сам в этой работе с порицанием отозвался о некоторых поступках Александра, но я не стыжусь того, что отношусь к Александру с вос­хищением. А дела его я бранил потому, что люблю правду, и потому, что хочу принести пользу людям: поэтому не без божьего изволения и взялся я за эту работу.