Обстановка, в которой писалась статья ленина «о значении воинствующего материализма» (из воспоминаний)

Статья «О значении воинствующего материализма» обдумывалась Ильичей, когда он жил в Корзинкине – ранней весной 1922 г.

Владимир Ильич чувствовал себя плохо. ГПУ считало, что жить в Горках в то время было опасно – оно напало на белогвардейские следы, – и потому его устроили в Корзинкине, в старом помещичьем доме. Дом был нелепый. Внутри – большой темный зал, вышиной в два этажа. Во втором этаже – галерея, из которой шли двери в несколько комнат. В комнатах на стенах висели портреты Л. Толстого и была уймища каких-то сонных мух, которых надо было вытравливать.

Я тоже на недельку приехала к Ильичу. Кстати, надо было просмотреть имеющуюся литературу по антирелигиозному вопросу.

В это время Моно проводил кампанию по антирелигиозной пропаганде в школе. Проводить ее, однако, было трудно, был целый ряд грубых извращений: в одном детском доме с ребят поснимали кресты, в одной деревне «усердный» какой-то парень пальнул в икону. Надо было установить правильные формы антирелигиозной пропаганды, для этого необходимо было повести эту пропаганду среди учительской массы.

Помню, как во Фрунзенском (тогда Хамовническом) районе Москвы в конце доклада одна пожилая учительница вздохнула и сказала: «А как с царством небесным теперь быть?!» В перерыв учителя очень оживленно говорили, как вести антирелигиозную пропаганду среди ребят... Неладно вышло только в Городском районе. Председательница после моего заключительного слова предоставила слово какому-то учителю второй ступени, естественнику, который стал утверждать, что современная наука не только допускает существование бога, но неопровержимо его доказывает. Учительская публика растерялась и стала спешно уходить. Я возражала оратору уже в опустевшем на три четверти зале.

Учителя второй ступени в то время далеки были от воинствующего атеизма. Религиозные настроения стали крепнуть среди этой публики. Серьезно обсуждалось, можно ли заменить вино для причастия клюквенным морсом. В «Педагогической мысли», выходившей в Петрограде, в 1921 г. помещена была статья профессора Гревса «Два педагогических идеала», где он писал: «К свету духовному, научному и религиозному, тянутся людские умы и сердца по неодолимому врожденному влечению, самостоятельному и самодовлеющему, независимо от всякого экономического и иного, личного либо классового интереса, во имя правды, по которой в человеке голод так же неодолим, как и по хлебе»²¹⁷. Среди преподавателей-биологов росли антидарвинские, ревизионистские течения. Обо всем этом я рассказывала Ильичу.

Мне предстояли дальнейшие выступления, и потому я забрала всю популярную литературу, вышедшую в то время, а Иван Иванович Степанов дал мне еще Древса на немецком языке. В № 3 «Коммунистического просвещения» за 1922 г. помещены мои рецензии на имевшиеся тогда книжки – это как раз те книжки, которые я брала с собой в Корзинкино. Там были: В. И. Невский, «Праздники христианские и рабоче-крестьянские»; И. Степанов, «О правой и неправой вере, об истинных и ложных богах»; И. Степанов, «О таинстве святого причащения»; Н. Л. Мещеряков, «Поповские обманы»; С. К. Минин, «Религия и коммунизм»; Э. Даенсон, «О боге и черте»; проф. Р. Ю. Виппер, «Возникновение христианства»; Гуго Винклер, «Вавилонская культура и ее отношение к культурному развитию человека»; Поль Лафарг, «Миф о непорочном зачатии»; Кальвер, «Социал-демократия и христианство»; А. Бебель, «Христианство и социализм»; К. Каутский, «Происхождение первобытной библейской истории»; К. Каутский, «Социал-демократия и католическая церковь»; Поль Лафарг, «Происхождение религиозных верований»; К. Каутский, «Этика и материалистическое понимание истории»; Я. Никулихин, «Почему я не верю в бога»; И. Бляхин, «Как дурманят народ»; Н. М. Никольский, «Иисус и первые христианские общины»; М. Брикнер, «Страдающий бог в религиях древнего мира»; В. Вреде, «Происхождение книги Нового завета».

Ильич просматривал все эти брошюры, листал их, ворчал, взял себе Древса и стал читать.

В это время пришла большая посылка книг от Эптона Синклера на мое имя с интересным письмом, где он писал о той борьбе, которую ведет при помощи своих романов. Из кипы присланных Синклером книг Ильич выбрал книжку о религии – «Выгоды религии» («The Profits of Religion»), вооружился английским словарем и стал читать по вечерам. Книжка в отношении антирелигиозной пропаганды мало удовлетворила его, но ему понравилась критика буржуазной демократии.

Мне запомнились разговоры с Ильичем на антирелигиозные темы.

Приближалась весна, набухали почки. Мы с Ильичем ходили далеко в лес по насту. Снег размяк, но сверху покрылся ледяной коркой – можно было идти, не проваливаясь. На прогулках мы толковали о Древсе и Синклере, о том, как поверхностно ставится у нас антирелигиозная пропаганда, сколько в ней вульгаризации, как неглубоко она увязана с естествознанием, как мало вскрываются социальные корни религии, как мало удовлетворяет она запросам рабочих, так колоссально выросшим за годы революции.

Но однажды у Ильича вечером сделался первый припадок кровоизлияния, он почувствовал дурноту. Мы скоро перебрались в город, у меня вылетела из головы вся антирелигиозная пропаганда, а Синклеру я так и не ответила на письмо. Поднялась тревога за здоровье Ильича.

Теперь, много лет спустя, когда я перечитываю статью Ильича о воинствующем материализме," страницы, посвященные воинствующему атеизму, и последние абзацы этой статьи об «образованных» крепостниках и преподавателях старого закала, встают передо мной эти недели в Корзинкине.

Вспоминается и другое: та громадная работа, которую проделал Владимир Ильич в области философии, как он учился у Маркса диалектическому материализму, как все шире и шире применял диалектический метод к оценке явлений, как много дал ему этот метод. Советы, как работать над Гегелем, заключают в себе горячее, хотя не высказанное до конца пожелание, чтобы та работа, которую проделывал сам Ильич в области философии, нашла своих продолжателей: чувствовал он, что силы его уходят, и хотелось, чтобы работа не оборвалась.

IX и XII Ленинские сборники отражают очень полно работу Ильича на философском фронте. Мы видим, как она была велика.

1933 г.