Лекция 4. [04.05.1989]

Уважаемые товарищи, в прошлый раз я обсуждал различия и взаимоотношения между естественнонаучным и деятельностным подходом. И это для меня принципиальная тема, в свете которой будет проходить все дальнейшее.

Сегодня я предполагаю обсудить ситуацию, в которой происходило выделение новой онтологии мышления и деятельности, то есть той онтологии, которая задает научные основания – наверное, правильнее сказать научные и философские основания – деятельностного подхода.

Когда несколько дней спустя после прошлой лекции я спросил одного товарища что ж там было, и задавал этот вопрос с некоторой провокационной целью, он мне ответил так, тоже в насмешливой форме – «гимн мощи и силе человека и человеческого интеллекта». И в этом смысле, мне кажется, ухватил очень точно основной лейтмотив. Действительно, деятельностный подход конституирует себя прежде всего как подход, выражающий активность человека и веру в то, что человек может все. И в этом смысле противостоит естественнонаучному подходу.

Эта мысль очень важна. Вчера мне пришлось обсуждать в одном большом научно-исследовательском институте проблемы реорганизации сферы деятельности. И мой собеседник вдруг пустился в математические обсуждения и начал мне объяснять вероятность, способы их расчета и прочее. Я спрашиваю зачем ему нужна вероятность, он говорит:

– Ну, как же, надо обращаться к науке.

Даже там, где надо принимать волевые субъективные решения и брать на себя риск, современный человек стремится, – и в этом смысле наука выполняет все функции религии, – он стремится опереться на научные прогнозы, предписания и тем самым снять с себя ответственность. Ничего не решать, ничего на себя не брать, а говорить: так сказала наука.

Так вот, деятельностный подход складывался и формировался при четком понимании, что не может с себя снимать человек ответственность, и эта сторона субъективного подхода и волевого решения, необходима в каждом деле, и наверное, есть самое главное, что требуется от всякого человека.

Теперь мне предстоит сделать такой, очень рискованный поворот, и я немножко боюсь вывалиться с дороги.

Итак, я рассказывал о том, как в 49-50-51-м году сложилось то, что мы потом назвали Московский логический кружок.., сложился в очень сложной для меня лично ситуации. И когда сейчас я продумываю свою жизнь, и, в частности, готовлюсь к этим лекциям, и хочу что-то заявить или что-то утверждать, я каждый раз возвращаюсь к тому периоду, поскольку понимаю, что в моей жизни все случилось тогда, при переходе с физического факультета на философский факультет и при формировании этой группы. Вот тогда, в этот короткий срок, закладывались основные устремления, основные интенции, и это было прежде всего – субъективная позиция. Субъективная позиция людей во многом не согласных с тем, что тогда происходило, не принимавших их, несших определенную нравственно-этическую позицию по отношению к этому; а научные основания и научные представления формировались уже затем – как способ оформления и обоснования этих интенций и всей этой позиции. Я полагаю, что так происходит всегда, и так всегда должно происходить. А уже затем начинается анализ, критика и ссылки на те или иные научные основания.

И в этом, действительно, суть деятельностного подхода прежде всего: субъективная, индивидуалистичная – и она не может быть другой.

Я рассказывал также о том, что непосредственным поводом для оформления концепции московского логического кружка явилась объявленная тогда дискуссия (это 53^й уже год) по проблемам логики и ее назначения в системе наук. И вот с обсуждением этой ситуации связаны мои дальнейшие рассуждения.

Ну, действительно, логика и ее положение в системе наук. И это было наше самоопределение в профессиональной области, к которой мы волею судеб были приписаны.

Но что это значит, «обсуждать логику», и что это такое вообще «логика»? Ну с физикой все понятно: физика описывает, – как это писал академик Кедров, – физическую форму движения материи. И точно так же, как психология описывает психическую форму движения материи, – каждая наука описывает, или отражает, соответствующую форму движения. Происходило, таким образом, в нашей философии тех лет постоянное удвоение мира: с одной стороны мы имели набор наук, – каждой науке соответствовала определенная форма движения материи, которую эта наука отражала. И вы понимаете, что вся эта позиция... при том, что всегда сначала появлялись... появлялось то или иное учение, та или иная дисциплина, а потом выдумывали соответствующую форму движения материи. Когда появилась кибернетика – выдумали «кибернетическую» форму движения материи и т.д., и это был стандартный способ мышления.

Ну дальше идут расхождения – как это назвать? Адепты этой философии говорили, что это и есть материализм в действии; мне всегда представлялось, что это есть выражение крайней, хотя и наивной, глупой диалектической позиции.

Но так было. И вот, в противоположность этим представлениям, этим методам рассуждения и этой философии, противопоставлялась субъективированная позиция человека, который любил и ненавидел, считал что-то отвратительным и имел соответствующий нравственно-этический идеал.

Были, говорю я, интенции. Так, на мой взгляд должно быть, и не может быть иначе построено в человеческой жизни, в моем представлении.

Но затем, когда это начинало выражаться (интенции) возникала необходимость подвергнуть их критике, и иногда найти некоторые объективные основания. Так вот эта же проблема возникала и с логикой: «назначение (функции) логики в системе наук».

И вот здесь (как это ни странно!) вульгарная трактовка отражения просто не срабатывала.

Ну, итак, есть логика. Что такое логика? Это правила для руководства ума, правила рассуждения, вывода. Как же теперь объяснять эти правила на этой вульгарной схеме отражения?

Но при этом, я уже говорил об этом в прошлой лекции, мы все были теми, кого сегодня называют сциентистами: мы верили в силу науки и считали, что движение к науке является прогрессивным и соответствует историческим тенденциям.

Отхожу чуть в сторону. Вот, продумывая в последние дни тогдашнюю ситуацию, – а для меня до сих пор там остается много что непонятного, – я понял и увидел отчетливо одну вещь, которую раньше, в те годы, не замечал. Я понял, что практически вся наша философия до сих пор остается во многом религиозной философией. Религиозной в большом смысле этого слова, т.е. философией, связанной с верой в то, что должно быть. И в этом есть своя сила.

Вот если вы сейчас возьмете недавно вышедший второй номер “Вопросов философии” за этот год, там есть очень интересная статья Бердяева и предисловие к ней издателя, человека, готовившего эти работы, который объясняет, что религиозно-этическая философия является традиционной филос... линией философствования для России. Это я сегодня могу почесть эту статью и понять что там написано, или мне кажется, что я понимаю. Но это очень точно.

Так вот для меня эта самая религиозная философия есть философия с принципиальным категорическим императивом, или требованием как должно быть. Но только очень странным образом – категорическим императивом не в смысле Канта, не как требования к себе, к нормам своего личного поведения, личных взаимоотношений и своих обязанностей, а вынесенная в мир и даже объективированная.

Но вот до сих пор, читая работы советских философов, независимо от того, какой системы взглядов они придерживаются, я каждый раз отчетливо ощущаю вот эту линию религиозного философствования и соответствующую эсхатологию.

Так вот мы не могли принять этого. Когда я говорю «мы», я имею в виду Зиновьева, Грушина, себя и, наконец, четвертого члена нашего кружка, Мераба Константиновича Мамардашвили. Мы не могли этого принять (во всяком случае в отношении трех первых я бы сказал это твердо, а в отношении Мамардашвили немножко посомневался бы – вполне возможно, что он бы и принял эту линию), того, что я называю религиозной философией. Но мы были сциентисты и поэтому стояла принципиальнейшая проблема найти объективную реальность. Вот нечто вроде «логической формы движения материи».

Наука требует делать этот ход, и избавиться от этого никуда нельзя. Если вы становитесь на точку зрения научного объяснения, вы обязаны любой системе знаний найти соответствующую объективную реальность. И дискуссия на философском факультете Московского университета 53-54 года подтолкнула и высветила эти тенденции.

Итак, надо было обсуждать функции и назначение логики и надо было ответить что такое логика.

Если бы тогда я сам и все мы знали столько же, сколько я знаю сейчас, мы, наверное, убежали бы от этой темы, убоявшись ее сложности. Но мы были молоды и самоуверенны, а поэтому логикам хорошо ответили на вопрос что отражает логика. И в этом был очень важный и принципиальный ход.

Причем он важный, принципиальный, выдерживает критику, и он был оригинальным по отношению ко всем тем ходам, которые тогда, и до этого (за предыдущие столетия) обычно делали. Да и делаются сейчас тоже.

Ведущую роль тогда в Московском логическом кружке играл Александр Зиновьев, он был старший, и в моем сознании он и до сих пор остается старшим. Он прошел войну, он учился еще в ИФЛИ, потом после войны снова прошел весь курс философского факультета и имел возможность размышлять. И во многом те решения, которые тогда мы приняли, определялись его позицией. Я вообще думаю, что обсуждение философской позиции Александра Зиновьева сороковых-пя­ти­де­ся­тых годов – есть одна из важнейших проблем советской философии, ибо, на мой взгляд, ничего нельзя понять в дальнейшем развитии всех направлений советской философии, если не рассматривать его тогдашнюю концепцию и задумки, которые он формулировал, и которые дальше развивались.

Вы должны помнить и иметь в виду, что это был первый послевоенный период, и советская философия начинала новую фазу своего развития, как вместе с тем, – и развития вообще российской философской мысли. Когда я говорю российской, я имею в виду русскоязычной.

И вот в этих условиях было сделано фундаментальное допущение (это нечто более серьезное и принципиальное, нежели просто гипотеза), что логика фиксирует, выявляет законы, правила и принципы человеческого мышления.

Ну, я думаю, что сегодняшние слушатели не могут оценить смысла того, что я говорю, поскольку сегодня, через 40 лет после всего этого, мы уже привыкли, это совершенно общее место, и, наверное, даже банальное. Но тогда это было совершенно неочевидно, и больше того, я до сих пор полагаю, что внутри это были очень грубые ошибки.

Тут вообще приходится обсуждать вопрос о роли ошибки в развитии науки и философии. Очень часто ошибки являются источниками массы нововведений и новообразований, причем источником куда более продуктивным, чем любая правильная мысль. Но это, опять-таки, вещь для марксизма банальная и не раз обсуждавшаяся... но одно дело когда ты это читаешь, а другое дело – когда ты это проходишь в своей жизни, а потом даже и начинаешь понимать то, что происходит.

Так вот я до сих пор думаю, что этот тезис – есть ошибка, но невероятно плодотворная. Во всяком случае, следующие 20 лет нашей жизни и работы были этой ошибкой определены, и позволили по ходу дела выяснить массу интересных вещей и развернуть много новых интересных, очень продуктивных концепций.

Итак, было сделано фундаментальное допущение, что логика отражает мышление и фиксирует его принципы и правила. Те, кто знакомы с философией и курсом философии, конечно, могут мне возразить:

– То же мне, вообще, – сделали открытие, – об этом и Гегель писал и Ленин в «Философских тетрадях»...

Да. Но тут действует один очень странный принцип: одно дело прочитать у другого мыслителя некоторое положение, понять его и выявить его значение, – это одно, и это во многом формально и ничего не предопределяет и не определяет никакой линии развития. А другое дело, – находясь в проблемной ситуации, имея массу выборов, принять решение и пойти по этому пути, – это совершенно другое. В этом смысле, я правда не видел этой передачи по телевидению, наверное многие присутствующие видели это – стриптиз; когда два человека обсуждают вопрос что такое свобода. Они сидят в комнате, где есть два выхода, и обсуждают вопрос. Один говорит:

– Пошли отсюда! А другой говорит:

– Сиди, и не двигайся.

– Почему "сиди и не двигайся"?

– Да потому, что пока я сижу – у меня свобода, а вот если я пойду куда-то, то свободы уже не будет.

Ну так это, опять, – очень банально, но потом оказывается невероятно глубоко и содержит такие противоречия, которые как в комнате смеха переворачивают наши представления о жизни. Второй ему говорит:

– Ну ты сидишь и просто ничего не делаешь. Причем же тут твоя свобода и зачем она нужна?

А тот отвечает:

– Она и нужна, свобода, когда ничего не делаешь, а когда делаешь что-то, то свободы уже нет.

Так вот, когда читаешь чужое положение, то открывается возможная идея – куда-то, неизвестно куда – и мы свободны: можем принять, можем не принять. А когда мы делаем фундаментальное допущение и начинаем работать, то мы уже не свободны, и мы пошли по лабиринту, который приведет неизвестно куда.