Продолжение темы "философия"

Итак.

И вот теперь я вроде бы должен немножко сказать о философии, но вы должны понимать, что есть две позиции, в которых я вынужден сегодня работать. Одна – это позиция человека, который жил и пытался действовать тогда, в конце сороковых – в начале пятидесятых годов, его представления, его понимание мира, а другое – это моя сегодняшняя позиция, когда я продумываю эту историю, пытаюсь ответить на вопрос что было. И как надо было действовать, и где я действовал правильно, а где неправильно.

И вот, соединяя эти две позиции, значит, я их теперь фиксирую как то, что было, только то, что за эти 40 лет себя проявило и определенным образом выразилось, вышло в феноменальный план, – и только про такое я говорю, что оно там было. Там было много чего другого, что потом не выявило себя или чего я не заметил, и про это я не могу говорить, поскольку... Вообще, наверное, человек и память работают как очень сложный кумулятивный механизм, который высвечивает какие-то вещи за счет экспозиции и иначе не может работать.

Гегельянство и кантианство

И вот эти несколько дней непосредственно перед выступлением здесь я искал для себя ответ на вопрос в чем же состояло изменение философских ориентаций тех лет? В чем смысл был той работы, которую проделывал Московский методологический кружок?

Интересно, говорите вы? Если я сумею ответить понятно и если это будет правдоподобно и может быть принято, как мне уже объяснили.

И ответ получился очень странный. Я не уверен, что его можно двигать и выставлять как нечто тщательно и весомо продуманное.

Мне представляется, что один из основных вопросов, который должен был обсуждаться в те годы, и перелома, который происходил, было (вы сейчас начнете удивляться): вопрос о том как относиться с одной стороны к гегелевской философии, а с другой стороны – к кантовской философии. Каково взаимоотношение между Эммануилом Кантом и Георгом Гегелем, кантианством и гегельянством.

Я так полагаю, что и наш спор с уважаемым коллегой психологом идет в этой же линии. В этой терминологии я бы сказал: он – кантианец, а я куда в большей мере – гегельянец. Или, иначе говоря, и это может быть окажется лучше, основным становится вопрос о соотношении между душой и духом, и ответ на вопрос что же есть такое душа человека – нечто имманентно растущее вот здесь, под пиджаком? Ну если я буду рассуждать как европейский человек, то в сердце, растущее в сердце, а если я человек восточный, я буду говорить – растущее в печени или еще где-то, это одна линия. И другая, гегельянская, в том, что есть некий дух – культура, или социокультура, и собственно каждый человек – есть отражение определенных структур культуры в этом социальном окружении и в этой социальной организации.

И от того как мы отвечали на этот вопрос – одним или другим образом, – мы принимали ту или иную жизненную позицию. И действовали так или иначе.

Но это моя оценка с сегодняшней позиции, тогда, когда я ставлю себя в такую странную и удивительную позицию: как же я оценил, что она и главная, самая принципиальная в философских исканиях тех лет – конца 40х, начала 50х годов?..

Интересно?

• Нормально, интересно...

И вы все поняли? Или ничего? А что вы поняли? Ну-ка расскажите, если это не секрет?

• ... вопрос.

И вопроса такого не было, понимаете, что очень важно: вопроса такого не было!

Вопросы были совершенно другие. Было движение, по которому шли. А дальше здесь возникает очень интересный вопрос: по каким законам ходят люди в социальной организации? Непростой вопрос, и ответить на него, я думаю, мой коллега не сможет.

Некоторые думают, что они ходят в силу своих целевых установок в течение дня. Встают утром, идут на работу, там что-то делают, имея такую цель, или еще как-то. А другая точка зрения в том, что люди движутся по законам некоторого массовидного целого, как частица внутри этой массы и по законам массы. Я, скорее, сторонник последней точки зрения: что все двигаются так, как это определяют социокультурные законы.

• Не все.

Как?

• Только, наверное, не все.

Все, – говорю я. Все!

• (понимая, что передразнивает) Не все, говорю я. (Веселый дружный смех)

Я вас понял!, я вас понял.

Думаю, что все. А вот люди, они движутся внутри этих траекторий – либо перескакивая с одной траектории на другую, все время поперек или ортогонально к этим траекториям. И вся их свобода заключена в том, что они могут с одной траектории в этом множестве перескочить на другую траекторию в этом же множестве. И все тут, и этим определена свобода воли.

• Вы тут ошибаетесь.

• Тогда нет творчества.

• (женский голос) Наоборот.

Извините. Конечно же, в вашем смысле никакого творчества нет. И больше того, говорю я, творчество – это ведь тот жупел, который дает возможность людям ничего не делать. (пауза)

Но это мы с вами будем иметь возможность еще обсудить, но мне очень нравится ваша форма «тогда нету творчества».

• Свободы творчества нет.

«Свободы творчества». Свободы тв... Свободы творчества – и подавно нет. (оживление)

Опять-таки, не в этом смысле, в каком вы это употребляете. "Свобода творчества"... Зачем вам нужна свобода творчества? Никто же ничего вне законов жизни этого массового сознания не может сделать. Просто. Поэтому, чего вам нужна свобода творчества? Чего выпить сегодня – бутылку коньяка или портвейна?, – «свобода творчества»... (пауза)

• Как возникает новое? Новое как возникает?

Новое!?

• Это что – тоже массовидное?

Конечно же. Но я, больше того, я делаю сейчас важный ход, и говорю: я ведь вообще полагаю (и мне это очень важно, – это содержание здешних моих лекций), что вы думаете, что у вас есть мышление, ваше индивидуальное. И это, говорю я есть самая главная иллюзия, или, как говорил Коллингвуд «величайшее мошенничество ХХ века». А этого ничего нет и быть не может. Да.

• Мне кажется, вы как бы уже встали в некоторую позицию этого самого гегельянства, и другую теперь обсуждаете как несуществующую.

Извините, – нет. Но я действительно стал в позицию гегельянства. Но опять-таки, – какого гегельянства?, – странного гегельянства: я ж всю жизнь отрицал Гегеля, мне он не нравился – я считал себя кантианцем. Но, оказывается, жил вместе со временем туда, двигаясь к гегельянской позиции.

И вот сейчас, когда я обдумываю – так что же, за что я живот могу класть? Я говорю:

– Да, за гегельянскую позицию. За все остальное класть живот бессмысленное дело.

Это я говорю. Другую позицию я не считаю несуществующей – она есть.

• ...

Нет. Я говорю: величайшее мошенничество ХХ века. Но почему ХХ-го? Начиная

• ...

Нет. Начиная с XII века и по XX-й. Абеляровская, кантовская точка зрения (или психологистическая точка зрения). И это мне представляется ошибочным или ложным.

Значит, итак, я занимаю свою позицию, чужих не занимаю – раз; второе – я высказываюсь по части своих убеждений – что на мой взгляд истинно что ложно, и здесь я раздаю ярлыки, соответственно, но это не значит, что я игнорирую чужую точку зрения. Я говорю: есть такая точка зрения. Теперь надо путем длительной исторической проверки выяснять что правда, что неправда, и это не решается здесь на дискуссии. Поскольку этим заняты последние 800 лет европейской истории. И если мы, скажем, получим здесь ответ что может претендовать на правдоподобие и истинность, то мы получим невероятно значимый философский результат.

А мне важно поставить эту проблему и зафиксировать позиции. И я их фиксирую здесь, в этой игре.

• ... абсолютное или относительное?

А что это вам дает? Ведь я понимаю когда один человек говорит «я думаю это», «я верю в это», а другой говорит «а я думаю иначе и верю в другое», мы получаем ситуацию, где люди встают по одну или другую сторону баррикады, вывешивают флаг (неважно, красный, или черный пиратский, или голубой, или белый), важно, что человек начинает быть человеком: он вывесил флаг, он говорит во что он верит. Он идеологизирован. (пауза) Поскольку, говорю я, неидеологизированные – это ж не люди, – вот трагедия современной жизни. Но он должен быть человеком. А мы теперь говорим – вот есть такие точки зрения – одна, другая, третья – и вопрос в том, где же истина?

Но, говорю я, смотрите: не люди решают этот вопрос, а история человеческих сообществ; и в ходе очень сложной, практической прежде всего работы, а в практику я включаю развитие теории и все философское обслуживание, – мы исторически решаем что может претендовать на правдоподобие в тех или других условиях. Вот моя позиция.

• Там, среди этих позиций, нет ни одной, которая скажет: вот так есть на самом деле.

Они там могут быть. Я их просто всерьез воспринимать не буду. Поэтому я вас очень прошу, – когда я говорю так или иначе, я высказываю свои убеждения, свою веру. Как философ я очень хорошо понимаю, что акция полагания чего-то в объект невероятно сложна. И люди вообще такого проделывать не могут. Это дело человеческих сообществ, а я бы уже сделал следующий шаг и сказал бы: это вообще дело мышления, которое существует вне людей, над людьми. И каждый человек своей слабой головой может только тащить маленький кусочек этого, существующего в истории мышления. И при этом он всегда высказывает мнения, и всегда, как правило, ошибается. Всегда еще о себе думает ... наша проблема культурности или не­куль­тур­нос­ти, вот и все. Мы разъяснили с вами это недоразумение?