1. Проявления кризиса цивилизации на примере России и Германии.

На первый взгляд, может показаться, что Россия и Германия - столь разные страны, что общее у них если и было, то только в прошлом. Но это - на первый взгляд. Или на взгляд туриста, который видит переполненные продуктами и товарами витрины магазинов, эффективную организацию на производстве, чистоту на улицах, улыбающихся прохожих - и полагает, что именно у этой страны нам надо учиться, как жить счастливо и свободно.

Я более 30 лет изучаю ФРГ. Раньше я читал ее книги, журналы и газеты, бывал в краткосрочных командировках в Германии. Полагая, что я знаю страну, я разделял многие восторженные оценки, столь модные в девяностые годы у нас.

В сентябре 1989 года по приглашению Фонда им. Фридриха Эберта я приехал в ФРГ на целый год. Работа предполагала не только изучение научной литературы в прекрасной библиотеке Фонда, но и поездки практически по всей стране, беседы с самыми разными людьми: профессорами университетов и пенсионерами, студентами и учителями, гимназистами и священниками. Я выступал с лекциями и беседами в различных аудиториях, разговаривал с попутчиками в поездах, со случайными собеседниками в недорогих кафе, слушал немецкое радио, смотрел телепередачи - и понял, что я не знал Германии, не знал Запада. Для того, чтобы понять Запад (как и Восток), надо с головой окунуться в жизнь (а не только в литературу) страны. Не зная деталей, мы способны лишь к полузнанию, полуправде, наивно полагая, будто знаем всю правду. “Знание несет нам скорбь”, - говорил Сенека. Можно продолжить: “Полузнание несет нам иллюзии”.

У меня исчезли иллюзии месяца через три после приезда в Бонн. Я не просто понял, но ощутил, что в этой внешне благополучной стране углубляются проявления кризиса цивилизации, что побуждает некоторых серьезных ученых писать о “конце нашего будущего” (имея в виду будущее стран Запада или даже всего мира). Приходит понимание того, что нам всем отпущен очень малый срок для коренных преобразований в обществе и ноосфере. Если мы опоздаем, человек исчезнет с лица Земли.

Кризис современной цивилизации проявляется, конечно, по-разному в России и Германии. Но проявления кризиса в столь разных странах имеют очень много общего. Об этом и пойдет речь.

Прежде всего, в Германии бросается в глаза духовный кризис общества, кризис морали. Конечно, проявления этого кризиса наблюдаются и в других странах, в том числе - в России. Но в Германии существует “местный колорит”. В этой стране не желают слышать ничего о героизме. В эпоху фашизма официальная пропаганда усердно насаждала примитивный, плакатный образ героя: сверхчеловека арийской расы, призванного “навести порядок” в мире и установить тысячелетний рейх (Reich по-немецки - империя). Обыватель уверовал во всемогущество арийского героя. В 1945 г. наступил шок: “герой” стоял на коленях, соглашаясь на безоговорочную капитуляцию. В итоге сегодня в Германии - в качестве защитной реакции от нового разочарования - вообще отрицается героизм, героическое. Тот, кто, рискуя жизнью, преследует опасного преступника, - не герой: ему за это хорошо заплатили. Гениальный врач, побеждающий “болезнь века”, - тоже не герой: ему за это очень много, даже слишком много заплатили из наших налогов, - говорит немецкий обыватель. Вполне интеллигентные люди говорят: “Зачем же делать из хорошего работника героя?”.

Однажды я ехал в боннском метро. Было около 18 часов, отнюдь не ночь. Вагон был полон: человек 25 пассажиров. На одной из остановок села группа - восемь человек, юноши лет 20 - 25 и одна девица. Запели “Германия, Германия превыше всего!” (напомню, что это - гимн фашистской Германии). Они орали “Зиг хайль!”, “Хайль Гитлер!”, оскорбляли пассажиров в вагоне и на перроне во время остановок. Я спрашивал затем у знакомых: “Что было бы с тем, кто попробовал бы их одернуть? Был бы он героем?”

Реакция моих собеседников была поразительной: никто из них за 20 - 30 лет жизни в Германии ничего подобного не наблюдал! Лишь один собеседник - официальное лицо - позвонил в службу, отвечающую за безопасность боннского метро. Меня он попросил слушать весь разговор. Я слушал. Боннский господин, отвечающий за порядок в метро, говорил, что он 17 лет руководит вверенным ему управлением, и ни разу не слышал подобных жалоб. Сам он никогда нацистов в метро не видел. Правда, не помнит, когда он последний раз пользовался метрополитеном: у него, конечно, машина.

Я вспомнил при этом разговоре о том, что после войны тысячи и тысячи немцев уверяли, что они ничего не знали о концлагерях....

Итак, был бы героем человек, который бы заставил фашиствующих молодчиков замолчать? - Нет, - отвечали мне немцы. Самосуд у них запрещен, можно было бы сообщить машинисту поезда о беснующейся группке. Он бы по телефону связался с полицией, на одной из остановок полицейский вывел бы компанию из вагона. Их оштрафовали бы ... за нарушение общественного порядка! Не больше! Вот пассажиры и уткнулись в газеты, смиренно выслушивая ругательства и оскорбления неофашистов.

Правда, одна моя знакомая, 20-летняя Жаклин, брезгливо заметила: “Значит, все вы заслуживаете того, чтобы эти подонки измывались над вами. Терпеть не могу лицемерия вашего поколения: говорите о ненависти к нацизму, а вышвырнуть из вагона хулиганствующую группу неонацистов - на это не хватило мужества у 20 пассажиров!”. Сегодня ей 20 лет, она учится в Боннском университете, ездит на велосипеде, учит английский, испанский, французский и, конечно, латынь. Хочет стать историком. Что будет с ней лет через десять?

В последние годы нацисты в Германии настолько окрепли, что даже бывший канцлер Г. Коль был вынужден говорить о них, как о реальной проблеме страны. Но я ведь - не о нацистах, а о героях, которые готовы с ними бороться. Вот только в глазах немецкого общества такие люди - не герои, да и заниматься этим должна полиция. Им за это деньги платят. А обыватель предпочитает и впредь ничего не видеть, ни о чем не знать.

Еще одним проявлением кризиса цивилизации в Германии является одиночество.

Рыночная экономика базируется на утверждении эгоизма свободного индивидуума, для которого экономика и вся жизнь - арена борьбы за существование. Кстати, такое видение человека стало возможным в Европе лишь благодаря отходу от евангельского представления о человеке при Реформации. Макс Вебер (1864 - 1920 гг., известный немецкий социолог, экономист, историк и юрист) писал в этой связи: “Чем больше космос современного капиталистического хозяйства следовал своим внутренним закономерностям, тем невозможнее оказывалась какая бы то ни была мыслимая связь с этикой религиозного братства. И она становилась все более невозможной, чем рациональнее и тем самым безразличнее становился мир капиталистического хозяйства” (2, с. 123).

Еще ранее другой великий философ Томас Гоббс, живший в Англии в 1588 -1679 гг., доказывал, что человек - одинок в этом мире, зависит только от себя и находится во враждебном окружении. Его признание другими определяется лишь властью над этими людьми. Существование людей-”атомов” предполагает не любовь и солидарность, а непрерывную войну, причем, войну всех против всех. Гоббс писал: “Равными являются те, кто в состоянии нанести друг другу одинаковый ущерб во взаимной борьбе”.

Капиталистическая экономика по своей сути конфронтационна. “Хотя блага этой жизни, - писал Т. Гоббс, - могут быть увеличены благодаря взаимной помощи, они достигаются гораздо успешнее подавляя других, чем объединяясь с ними” (Цит. по: 3, с. 175).

Современные идеологи в России порой утверждают, будто индивидуализм - это природное свойство человека. Это - миф. Его разоблачает даже духовный отец наших “реформаторов” Фридрих фон Хайек - современный английский экономист, представитель лондонской школы политэкономии, противник государственного регулирования капиталистической экономики. Он прямо писал в 1984 году, что для нормальной работы рыночной экономики “люди должны изжить некоторые естественные (!) инстинкты, прежде всего, инстинкт сострадания и солидарности”. Итак - он считал эти инстинкты естественными, но они мешают человеку в условиях рыночной экономики! Можно ли в таком случае считать рыночную экономику - естественным и единственно эффективным видом организации хозяйственной деятельности? Сегодня это оспаривают даже некоторые влиятельные ученые Запада. Так, на международном конгрессе "Наука, образование и труд в XXI веке" (сентябрь 2006 г., Германия) профессор Йохан Галтунг (Johan Galtung, Cosmopolitan) отмечал, что страны Запада умирают. "Когда умирает страна? – задал вопрос профессор Галтунг. – Тогда, когда она утрачивает смысл жизни". То есть, когда люди не спрашивают "На что жить?", а задают вопрос: "Зачем жить?". В этих странах труд и экономический рост становятся все менее привлекательными. Третьи страны, возможно, найдут иной путь развития: путь самоидентификации и развития реальной экономики, а не сферы услуг. Именно КНР и Индия, по мнению Галтунга, становятся все более самостоятельными и самодостаточными. Они учли ошибки стран Запада, где господствует капиталистическое общество, рыночная экономика, которая сама себя убивает. В Китае и Индии – не капитализм, а лейборизм (labor society).

Воспитанные с детских лет индивидуалистами, рассчитывающими в их западном обществе только на себя, люди постепенно утрачивают способность заботиться о ближнем. “Коллективизм” - слово ругательное, синоним стадности. Когда выполняется коллективная работа, то в немецком языке употребляется английское слово teamwork (работа команды).

Не существует даже студенческого коллектива. “Мы приходим в университет только на лекции и семинары, - говорили мне студенты, - а в остальное время мы независимы от университета, мы - свободны!”. Следствия подобного понимания свободы таковы: в Японии 68,8% опрошенных считают себя обязанными принимать участие в делах друзей, в США - 44,5%, в Англии - 36%, а в ФРГ - всего 30,9% . Не умеют дружить, не умеют любить. Разводы стали национальным бедствием, причем, они дороги, сопряжены с немалыми психологическими проблемами из-за сложностей юридического процесса. Так что не все распавшиеся семьи учитываются статистикой. Кроме того, в Германии многие пары не регистрируют своих отношений: они годами живут со “спутниками (спутницами) жизни”. На всякий случай.

Обретает моду жизнь на два дома, когда после свадьбы (если она вообще была) супруги живут раздельно. По радио и телевидению всерьез обсуждается вопрос о преимуществах встреч супругов лишь в конце недели для совместного проведения выходных дней. Возможно, кто-то из читателей грустно усмехнется, читая все это: у нас, мол, немало еще семей в коммунальных квартирах живет, а там явно с жиру бесятся - по две квартиры имеют! Да, в странах “золотого миллиарда” (Северной Америке и Западной Европе) большинство населения материальных лишений не знает. Но ведь уже в фильмах, например, Бергмана мы видели, как люди, купающиеся в роскоши, - глубоко несчастны и одиноки. В Германии - уже не в кино, а наяву - я встречал супружеские пары, у которых есть все: машины, дачи (в Германии и за рубежом), деньги. Я жил в семье, у которой 7 вилл, 8 автомашин, свой самолет. Внешне - это сверхблагополучная семья. Лишь однажды в разговоре со мной глава семьи - известнейший врач и ученый - пожаловался, что он - одинок. Одинок в семье, где пятеро детей, очень милая жена, но у каждого из них своя жизнь, он же нужен им лишь как источник больших денег. “Я ведь откупался даже от детей, - признался мне Герхард Бер (имя вымышленное – В.М.). - Вместо того, чтобы воспитывать, прививать им определенные моральные ценности, я выполнял все их просьбы (даже явно необоснованные). Жена в это время тоже не особенно занималась воспитанием детей: светские заботы, соревнования по вождению самолета и подготовка к ним занимали ее гораздо больше, чем семья”. В итоге сын богатого человека, учась в университете, стал “прирабатывать” торговлей наркотиками. Суд приговорил к двум годам тюрьмы. Отец, конечно, пустил в ход деньги и связи. Через полгода его сын был на свободе. Сейчас он работает в такой корпорации, куда далеко не каждого (тем более бывшего осужденного) принимают на работу. На этом примере я остановился так подробно не только потому, что речь идет о близком мне человеке. Этот конкретный пример позволяет развенчать два мифа о Западе:

Миф первый: “в западных демократиях” господствует закон, перед законом все равны, не существует никакого “телефонного права”. Увы, “нет в мире совершенства”, - как сказал один из героев “Маленького принца”.

Миф второй: в “цивилизованных” странах люди свободны, они не связаны ни пропиской, ни паспортом, информацию об их личной и общественной жизни никто не имеет права собирать. В отличие, например, от бывшей ГДР, где спецслужбы вели досье на несколько миллионов граждан. Таков миф. На самом же деле в ФРГ на каждого взрослого гражданина полиция ведет “полицейский аттестат о поведении”, который человек не имеет права видеть. При поступлении на работу работодатель предлагает соискателю рабочего места пойти в полицейское управление и выразить свое (конечно, добровольное) согласие на то, чтобы полиция переслала этот аттестат потенциальному работодателю для ознакомления. Сын моего друга вынужден был также дать такое согласие, так что руководство концерна узнало о его уголовном прошлом. Но руководитель этого концерна - пациент моего доброго знакомого, очень известного врача. Отец попросил его закрыть глаза на “грехи молодости” своего сына. Что и было сделано.

Я отнюдь не призываю сохранить “телефонное право” у нас, поскольку оно существует даже “в образцовых странах Запада”. Я хочу лишь отметить, что кризис морали - это общая проблема современной цивилизации. Причем об этом пишут во многих странах Запада гораздо честнее, чем в современной России. Так, один из самых популярных современных социологов Германии Ульрих Бек (руководитель Института социологии Мюнхенского университета) разработал даже новую теорию современного общества - концепцию “общества риска”: “На прогрессивной стадии современной эпохи общественное производство и богатство систематически идут рука об руку с производством общественных рисков”, - пишет У. Бек (4, S. 20). Эти риски связаны с тем, что привычные для человека общественные связи ослабевают. Распадаются традиционные семейные структуры, что очевидно даже для профана по росту числа разводов и одиночек, - замечает У. Бек. Кроме того, ослабевает идеологическое влияние классов, слоев, определенных социальных сред. Объединения, предприятия, корпорации утрачивают на Западе свою былую связующую силу. Даже институты социальной защиты в Германии, например, системы социального страхования, чем так гордилась страна, впервые со времен Бисмарка начинают давать сбои, - признает автор.

Правда, сам У.Бек не считает это проявлением кризиса цивилизации. По его мнению, налицо - “амбивалентность” (любимый термин автора концепции “общества риска”). Само слово амбивалентность означает двойственность переживания, когда один и тот же объект вызывает у человека одновременно противоположные чувства, например, любви и ненависти, удовольствия и неудовольствия. При этом одно из чувств иногда подвергается вытеснению и маскируется другим. Само вытеснение является защитным механизмом психики, когда из сознания изгоняются неприемлемые для него переживания, а также эмоции, воспоминания. В современном обществе распад семей, ослабление или полная утрата поддержки со стороны предприятия и в целом социальной среды, по мнению У.Бека, увеличивает потенциал свободы отдельного индивида, ибо освобождает его от многих видов ответственности (за семью, за предприятие, за свое социальное окружение). Это может доставлять удовольствие. Но те же социальные процессы освобождают и окружение от ответственности за судьбу человека, что оставляет индивида один на один с его проблемами и заботами. Как признает У.Бек, складывается весьма неприятная ситуация, “которую только сильные люди могут расценить как шанс. Все же остальные воспринимают ее просто как угрожающую” (См. подробнее: 4, S. 18-21).

Не менее остро проблема одиночества ощущается и в США. По данным Д. Паттерсона и П. Ким, в 1990 г. две трети населения не участвовали в жизни своей общины, более 70% не знали своих соседей (5. p. 18-19). Ситуация, как видим, действительно, угрожающая.

Другие авторы приходят к выводу, что в Германии сложилось “общество многих Я” (“Ich-Gesellschaft”), которое состоит из индивидов, фактически не связанных друг с другом. В конце 1996 года начали высказываться даже мнения, что в современной Германии и на Западе в целом ... нет общества.

Такое состояние обрекает на страдания отнюдь не единицы, которые оказались “недостаточно сильными личностями”. Не единицы, а большинство жителей Германии – и, прежде всего, молодежь - не имеют сегодня духовных ценностей. Они отрицают ценности взрослых, но при этом не выработали своих. Семья им помочь не может, поскольку сама распадается. Мало помогает им и школа: система образования крайне несовершенна - она дает знания, но не дает образования, не формирует личность, способную понять мир и приспособиться к нему. Не случайно все чаще западные социологи и политики с тревогой говорят о кризисе образования. О нем много пишется и у нас, где речь идет о разрушении эффективной системы советского образования и уничтожении советской науки, что ведет к разрушению интеллекта общества в России. Слабым утешением является тот факт, что деградация общества происходит и в других странах мира.

В целом, кризис морали, семьи, образования - все это реалии не только Германии, но и современной России. Причем распад всех духовных, моральных, этических ценностей происходит у нас катастрофически быстро. Нам навязываются те же западные идеалы, от которых страдает сам Запад. В Германии признают, что у них - “общество локтя”. Но не локтя друга, который поддержит, а локтя конкурента, который постарается отодвинуть тебя, чтобы утвердиться за твой счет. Тот же принцип прививают и нам, утверждая, что это и есть принцип рыночных отношений, “лучше которых ничего не придумало человечество”. Если бы это было правдой, я бы мог сказать: "Тем хуже для человечества!".

Причем идеологами реформ в России открыто признается, что основной предпосылкой развития рынка является слом солидарной идеологии, разрушение любых форм общинности и коллективизма. “Антирыночность есть атрибут традиционного менталитета, - пишет, например, Ю. Буйда, - связанного с “соборной” экономикой... Наша экономическая ублюдочность все еще позволяет более или менее эффективно эксплуатировать миф о неких общностях, объединенных кровью, почвой и судьбой (речь идет о нации. - В.М.), ибо единственно реальные связи пока в зачатке и обретут силу лишь в расслоенном атомизированном обществе. Отвечая на вопрос о характере этих связей, этой чаемой силы, поэт Иосиф Бродский обошелся одним словом: “Деньги” (Независимая газета, 1992, 10 июня).

Если бы проклятия в адрес “нашей экономической ублюдочности” были частным мнением Ю.Буйды, а “расслоенное атомизированное общество” - лишь идеалом одного или нескольких авторов “Независимой газеты”, можно было бы не обращать на них внимания. Но Ю.Буйда выражает подлинную цель наших “реформаторов”, поэтому необходимо рассмотреть вопрос подробнее.

Итак, цель демократических реформ - разрушение российской цивилизации, ломка ее ценностей: идеалов взаимопомощи, самопожертвования и коллективизма. Эти ценности - не миф, как полагает Ю. Буйда, а основы традиционного общества (наряду с такими ценностями, как следование традициям и вольность). Такие общества существуют не только в России, но и в Китае, Японии, ряде стран Юго-Восточной Азии. Гегель называл такие общества “культурой с символами”, где культурная сущность человека не противопоставлена его биологическому естеству. Наши реформаторы считают, что это - показатель недоразвитости, отсталости общества. Теологи дают другое объяснение: в традиционном обществе человек сохранил “естественный религиозный орган”, и он просто кожей, босыми ногами ощущает глубокий смысл бытия. Причем это касается и верующих, и атеистов в традиционном обществе.

Суть традиционного общества заключается в соединении рациональности (ума) и общей, всеохватывающей этики (сердца), которое наблюдается у человека традиционного общества. Это позволяет ему видеть священный смысл в том, что западному человеку кажется обыденным. Сакрализация многих явлений, общественных отношений и институтов - важнейший элемент культуры в России.

Для рационального западного человека ни в чем нет святости. Он все потребляет, не чувствуя благодарности к тем, кто это создал. Этого еще не произошло в России (Москва, Петербург и два - три других крупных города - это не Россия). Став внешне атеистическим, население СССР и современной России (то есть России после 1990 года) в подавляющем большинстве своем сохранило естественный религиозный орган, продолжало ощущать глубинный смысл явлений бытия и испытывать влияние авторитета священных для человека традиционного общества символов и институтов - Родины, Государства, Армии. “Что бы там ни говорили, - замечает в этой связи С.Г. Кара-Мурза, - ту же функциональную роль выполнял и культ Сталина - как символа Державы, а вовсе не личности невысокого усатого человека” (3, с. 213).

Представляется очень важным, что в современной России, несмотря на катастрофическое положение в армии, ей доверяют 48% населения, в то время как президенту Ельцину - 11%, а правительству - 12%. При этом православной церкви и сегодня доверяют 44% опрошенных (данные института Нузгара Бетанели, которые всегда отличаются своей достоверностью). Опрос проводился в середине 1997 г. (См.: Советская Россия, 31.07.1997, с. 4).

Идеологи перестройки и последующих реформ в России стремятся доказать, что в ходе социалистического строительства культурные устои русского народа были заменены марксизмом. Ряд отечественных и зарубежных философов убедительно показывают, что это - заблуждение, поскольку марксизм был лишь идеологической “скорлупой”, под которой сохранились, хотя и в деформированном виде, основные культурные структуры традиционного общества. Об этом, в частности, писал в 1930 году испанский философ Ортега-и-Гассет: “Москва прикрывается тонкой пленкой европейских идей - марксизмом, созданным в Европе применительно к европейским делам и проблемам. Под этой пленкой - народ, который отличается от Европы не только этнически, но, что еще важнее, по возрасту: народ еще не перебродивший, молодой. Если бы марксизм победил в России, где нет никакой индустрии, это было бы величайшим парадоксом, который только может случиться с марксизмом. Но этого парадокса нет, так как нет победы. Россия настолько же марксистская, насколько германцы Священной Римской империи были римлянами” (Вопросы философии, 1989, № 3).

Я полагаю, что точнее было бы говорить о том, что русское традиционное общество не “прикрылось тонкой пленкой европейских идей”, а переварило марксизм, приспособив ряд его положений (в частности, о равенстве, о коллективизме, о взаимопомощи и солидарности) к своим собственным идеалам и ценностям. В итоге советский человек остался человеком традиционного общества.

В отличие от традиционного общества, существующего в России, в странах Запада сложилось современное общество. Оно возникло в результате разрыва с традиционным обществом средневековой Европы. В 16 веке в Западной и Центральной Европе возникло движение за проведение религиозных и общественных преобразований, получившее название Реформации. Начало было положено в Германии выступлением М. Лютера в 1517 г. в Виттенберге. Лютер выдвинул 95 тезисов, отвергавших основные догматы католицизма. Лютеранство стало крупнейшим направлением протестантизма. Именно тогда и произошел отход к Ветхому завету и культу наживы. Все это прекрасно исследовано в упоминавшейся работе М. Вебера. Именно протестантская этика объявила стремление к наживе священным. Вебер приводит слова Д. Уэсли: “Мы обязаны призывать христиан к тому, чтобы они наживали столько, сколько можно, и сберегали все, что можно, то есть стремились к богатству” (Цит. по: 2). Так родилось современное западное общество, которое пришло за четыре века к современному кризису, связанному с полной опустошенностью и нигилизмом, то есть утратой им высших ценностей.

Эту тему исследовал в прошлом веке Ницше, который пришел к выводу, что утрата Западом высших ценностей, обусловленный этим нигилизм - “реальная и фундаментальная константа Запада”. Крупнейший философ нашего века Мартин Хайдеггер (1889 - 1976) в своей главной книге “Бытие и время” (1927) развивает учение Ницше о Западе, доказывая, что нигилизм - это не просто константа Запада, но и активный принцип, проклятие Запада. Запад - это мышеловка, - пишет Хайдеггер, - в которой произошла полная утрата смысла бытия. И мышеловка эта такого типа, что из нее невозможно вырваться: она при этом выворачивается наизнанку, и ты вновь оказываешься внутри. Она - сущее Запада и была заложена в его гены уже с геометрией греков и появлением техники, за которой стояла воля к власти.

Поиск “истины бытия” привел Хайдеггера под конец жизни к выводу, что спасение человека - в кардинальном изменении его ценностей. “Когда человек становится хозяином вещей, они умирают; когда вещи умирают, человек заболевает; его болезнь в том, что он сам становится вещью”. Человек должен не менять бытие с помощью силы, а сохранять и спасать его, помогая развиваться согласно его внутренней природе. Но ведь это - преодоление ценностей современного западного общества, где человек - мера всех вещей. Это и есть ограничение свободы человека ради его ответственности перед миром, то, что сейчас провозглашается целью нового подхода человека к окружающей среде в рамках концепции устойчивого развития. По сути это означает восстановление ценностей и запретов традиционного общества. (См. подробнее: 3, с. 238 - 263).

Тысячу лет основой русского общества была идея соборной личности, а не индивидуалист, разрушивший все общинные связи. Превращение людей в индивидуалистов и собственников - это полное, принципиальное отрицание соборной личности, в которой и заключена суть России как особой цивилизации. В этой цивилизации каждый человек включает в себя частицы своих близких - и всех своих собратьев по народу. В то же время в русской цивилизации частицы каждого человека - во всем народе. Русский человек не может быть атомизирован, изолирован от общества - или он перестает быть русским.

Значит ли это, что российская общинность хороша, а западный индивидуализм - плох? Я не стал бы этого утверждать, хотя лично считаю ценности традиционного общества спасительными и для России и для всей земной цивилизации. Но в целом - это дело идеалов и веры и спорить о них бесполезно.

Необходимо развеять еще один миф: в западном обществе якобы присутствует инициативность, которая напрочь отсутствует в традиционном обществе. Это утверждение блестяще опровергается и теорией, и практикой. Сегодня в сфере развития экономики Запад является застойным обществом по сравнению с Японией, Китаем, “драконами Азии” - а ведь последние - это типичные традиционные общества. В конце концов, русская мафия - это порождение традиционного общества, и она несравненно инициативнее, чем дубовая преступность янки. Утверждая это, я ни в коем случае не поэтизирую криминальные группировки России: преступники любой национальности, по-моему, должны сидеть в тюрьме, а не разгуливать на свободе (и тем более - править страной).

Кстати, существуют и теоретические обоснования того, почему изживалась инициативность в западном обществе. В частности, об этом убедительно пишет известный французский философ М. Фуко. В его книге “Надзирать и наказывать” приводятся выдержки из уставов организаций самых разных сфер жизни Запада, которые свидетельствуют о подавлении инициативности во имя насаждения жесткой иерархической дисциплины. Причем именно в этой книге М. Фуко объясняет, почему такое подавление инициативы в принципе невозможно и ненужно в традиционном обществе.

Итак, именно индивидуализм порождает одиночество, как одно из важнейших проявлений современного кризиса цивилизации.

Следующим проявлением кризиса цивилизации является господство двойной морали. Так, в Германии на работе, в школе, вузе, даже на улице люди предупредительны, улыбчивы. Но те же самые немцы становятся совсем иными, когда полагают, что их никто не видит, никто не обращает на них внимания.

Это явление хорошо описал А.А.Зиновьев, который был одним из ведущих современных философов и социологов мира. Он - автор таких книг, как “Гомо советикус” (1982), “Пара беллум” (1987), “Исповедь отщепенца” (1990), “Коммунизм как реальность” (1981), “Сила неверия” (1986), “Горбачевизм” (1987) и “Кризис коммунизма” (1991). Его литературные произведения, такие как “Зияющие высоты” (1976), “Светлое будущее” (1978), “Желтый дом” (1982) стали бестселлерами (сначала - на Западе, в 90-х годах они изданы и у нас). В своей последней работе автор уделяет основное внимание уже не России, а современному Западу и его влиянию на Россию. Бывший наш соотечественник был выслан из СССР и провел более 20 лет в изгнании, в основном - в Германии. Так что его мнение о Западе основано на глубоком личном познании западного образа жизни.

Говоря о двойной морали на Западе, А.А. Зиновьев отмечает два принципа, господствующих в Германии и других странах. Первый: если житель Запада может совершить преступление в своих интересах, будучи уверен в том, что ему удастся избежать наказания, он совершает его. “Только страх разоблачения и наказания, а также практическая невозможность или чрезмерная трудность совершить преступление удерживает западоида (термин автора - В.М.) от него”, - пишет автор (6, с. 365). Второй принцип: “если западоид, совершивший преступление, не разоблачен и официально не осужден как преступник, он преступником себя не ощущает. Никакие моральные принципы и “общечеловеческие чувства” сами по себе не могут остановить западоида от совершения важного для него по результатам и неразоблачимого (по его мнению) преступления. Никакие угрызения совести не мучают западоида, совершившего неразоблаченное преступление” (6, с.365).

В Германии я наблюдал проявление двойной морали в повседневной жизни. Так, полагая, что никакого наказания ему не будет, немец усаживается с ногами на сиденья автобуса, вагона метрополитена, оставляя следы грязных ботинок на новой обивке удобного кресла. За год я наблюдал подобную “вольность” в Германии не менее 700 раз. Лишь однажды пассажир преподал урок наиболее развязному парню: провел ладонью по подошвам его ботинок (а погода в тот день была дождливая), затем перенес эту грязь на его новенькие ярко-синие джинсы, заметив: “Люди после тебя будут иметь такую же грязь на своих брюках, понял?”. Парень - здоровенный малый лет 25 - от неожиданности лишился дара речи. Как индивидуум свободный (в его понимании!), он был убежден, что вправе сидеть в общественном транспорте так, как ему хочется. О других он думать не обязан: это их проблемы - испачкают они свои брюки или нет. Пока он приходил в себя от шока, дверь открылась, пассажир вышел из вагона, поезд пошел дальше.

Мир тесен. Совершенно случайно я встретил этого неравнодушного пассажира в турпоходе по окрестностям Бонна. Оказалось, что он - голландец. Уже 17 лет живет и работает в ФРГ, сохраняя гражданство своей страны. До сих пор не может привыкнуть к некоторым немецким реалиям. Впрочем, и Голландию он не считает образцовой страной.

Углублению духовного кризиса во многом способствует “массовая культура” Германии. Она опускается до уровня обывателя, а культурный уровень большинства немцев крайне примитивен. Спросите, кто их любимый писатель? Кого из современных немецких авторов обязательно надо знать? Что стоит посмотреть в кинотеатрах? О какой постановке сегодня говорят в Германии (или хотя бы в ее культурных центрах: Берлине, Кёльне)? Ответы обескураживают: даже интеллигентные люди затрудняются ответить на эти вопросы.

В Германии растет тревога, что засилье американской массовой культуры (в кино, театрах, литературе, музыке) губит культуру Германии. Американизмами засоряется немецкий язык. После “воссоединения” ГДР с ФРГ (а фактически - после поглощения ГДР Западной Германией) я наблюдал, как за считанные дни в Восточном Берлине изменились не только витрины магазинов, но и концертно-театральные афиши: на них стало больше английских слов, чем немецких.

Совсем недавно я беседовал с профессором университета г. Дортмунда (находится в “старых землях” Германии) Г. Кландтом. Он - декан экономического факультета, руководитель ряда международных организаций по менеджменту и подготовке предпринимателей, человек весьма образованный и уважаемый. После его доклада на одной из конференций в Вене, где рабочими языками были английский и немецкий, я спросил, почему он выступал на английском языке, а не на своем родном - немецком. Профессор Кландт ответил: “Сегодня мои дети смеются, когда я говорю с женой на диалекте. Уверен, что внуки будут смеяться, когда кто-то будет говорить на немецком языке. А внуки моих внуков вообще не будут знать немецкого языка. Он просто станет никому, кроме узких специалистов, не нужен и поэтому отомрет. Уже сегодня языком общения стал английский язык. Я пишу свои работы на английском языке, выступаю на конференциях также на английском языке, чтобы меня могли понять ученые самых разных стран”.

Я заметил, что язык - не только средство общения, но и носитель культуры. Без немецкого языка не будет Гёте и Гейне, поскольку любой перевод беднее оригинала. Перевести гения адекватно может только гений, который к тому же в совершенстве владеет иностранным языком. Но гений будет не переводить Гёте, а писать свои собственные творения. На уровне Гёте.

К сожалению, мне не удалось переубедить моего собеседника. Меня утешает лишь то, что мою точку зрения разделяют:

- правительство Франции, которое приняло Закон о защите чистоты французского языка;

- Фр. Ян (Fr. L. Jahn), который утверждает, что народ, который забывает собственный язык, отказывается от своего голоса в делах человечества и обрекает себя на роль статиста на мировой сцене.

Мои многочисленные собеседники в разных странах полагают, что роль национальных языков будет не уменьшаться с развитием глобализации мировых процессов, а наоборот - возрастать.

К сожалению, в Москве, как и в ряде других городов России, нередко можно встретить надписи типа: “ПРИВАТ-КАФЕ”. Видимо, владельцы подобных заведений полагают, что это и есть “приобщение к Европе”.

Духовный кризис сопровождается кризисом общения. В Германии (Западной) - в отличие от бывшей ГДР - не существует клубов для общения. Там нет Дома ученых, Дома журналистов, Дома литераторов, Дома медицинских работников. В ГДР таких клубов было много, в том числе немало - интересных и уютных. Сразу после “воссоединения” все клубы на территории ГДР были похоронены: в их зданиях открыли более прибыльные заведения. Как-то по немецкому радио в июне 1990 г. с гордостью сообщали о том, что в Берлине (Восточном) открыли первый ночной клуб со стриптизом. Клуб инженеров закрыли.

Коммерциализация культуры стала реальностью и в России. Это обостряет духовный кризис в стране. Писатели, художники, ученые бьют по этому поводу тревогу, пишут письма к высшим руководителям страны, а “новые русские” лишних слов на всякие обращения не тратят: они просто скупают дворцы под клубы миллионеров (долларовых), полагая, что тот, у кого деньги, заказывает музыку в клубе и сам клуб.

Конечно, не только в России, но и в Германии есть люди, осознающие всю опасность духовного кризиса. Один из самых влиятельных политиков ФРГ О. Лафонтен говорил еще в 1989 г. о том, что “создание общества будущего, безусловно, выходит далеко за рамки вопроса об экономическом строе или экономической политике. Речь идет о “духовном обновлении”, к которому консерваторы хотя и призывают, но почти нигде не реализуют” (“Presseservice der SPD”, 1989, S.10).

В начале 80-х годов правительственная коалиция двух партий: ХДС и Свободных демократов выступила с обязательством добиться изменения в духовном и моральном состоянии общества. Если политики и добились перемен, то только к худшему. “Никогда еще страна не имела таких долгов, как сегодня. Никогда в Германии не было такого уровня безработицы. Никогда страну не захлестывала такая волна жестокости. Никогда Германия не было столь политически беспомощной, как сегодня. Никогда в стране не было такой теневой экономики, как в наши дни”, - пишет Клаус Крессе (Директор Агентства печати Крессе-Дишер. - “Mittelbadische Presse”, 2.03.1998).

Не случайно, в 1998 г. уже 39% немцев Западной Германии и 62% на востоке страны считают, что современной немецкое общество стремительно приближается к острейшему кризису. “Отрезвляющие цифры”, - замечает К. Крессе в статье: “Что стало с этой страной?”.

Итак, духовное обновление немецкой нации - важнейшая предпосылка преодоления существующего кризиса цивилизации, главное условие адекватного ответа на вызов третьей промышленной революции. Разумеется, это целиком относится и к нам.