Исторические типы в их динамике

Понятие «исторические типы» характеризует особые формы, которые принимает глобальная общность в зависимости от того, какое начало доминирует в ее ядре и как меняется сам принцип доминирования. Добавив к этой характеристике, определяющей исторические типы, другие параметры — пространство, множественность форм и степень сложности, — можно выделить три больших исторических типа.

Первому, сложившемуся в период от Осевого времени до приблизительно конца XVIII века, свойственны: доминирование природного начала над социальным; множество локальных пространств и, соответственно, множественность формообразований, особенно в виде «мироимперий» (в терминах Фернана Броделя), простота этих локальных форм. Второй исторический тип зарождается в конце XVIII — начале XIX веков; для него характерны: безусловное доминирование социального начала, единая форма организации и ее относительная — «простая» — сложность. Этот тип в последние два десятилетия XX века сменяется новым, третьим, когда возвышение субъектного начала открывает возможность преодолеть принцип доминанты; этому типу присущи: планетарное (или общечеловеческое) пространство, множественность оргформ, сложность и даже сверхсложность организации глобальной общности как целого.

Оставив в стороне первый, обратимся ко второму и третьему, или — условно — индустриально-модернистскому и информационно-глобалистскому типам, акцентируя внимание на сдвиге от второго к третьему, происходящем в последние два десятилетия XX века. Я рассматриваю этот сдвиг примерно по десятку параметров (структура ядра, состав, отношения и пр.), что дает возможность достаточно полно судить о его векторе и глубине.

В ядре исчерпание доминирующей роли социального начала, чье абсолютное преобладание было присуще индустриально-модернистскому типу, привело к его реконструкции, а на уровне теоретического сознания нашло отражение в тяге к «несоциологической теории общества» (Ален Турен)⁶⁷. Стали искать баланс начал социального и природного (идея и концепции устойчивого развития). Резко возросшая роль субъектного начала проявилась в стремлении миросознания выйти за пределы идеологии модернизма, в активизации поисков трансцендентности и новых морально-этических норм («духовная революция»). Возникли новые агенты, претендующие на роль носителей общечеловеческих норм и принципов, в лице и новых общественных движений, и резко активизировавшегося индивида, стремящегося стать «вселенским» человеком. Но одновременно все громче заявляют о себе агенты, деятельность которых базируется на сочетании социального и природного начал (этнические, родовые, языковые движения). Сложилась ситуация, которую обычно описывают как множественность агентов и акторов, а за ней теоретически проглядывают две перспективы: или расшатывание субъект-объектного членения в структуре ядра и превращение человечества в единого субъекта, когда общечеловеческую субъектность реализуют множество агентов, в том числе (и особенно) индивид; или сохранение этого членения и возникновение на его основе нового типа отношений, построенных на отчуждении человечества и человека, но не от материального богатства и природы, как это было раньше, а от самой реальности — путем создания виртуального мира средствами масс-медиа (Михаил Эпштейн)⁶⁸. Оба варианта сформулированы чисто теоретически, при этом множественность агентов выглядит не переходным феноменом, а нормой будущего информационно-глобалистского типа. В обоих случаях гипотетический сдвиг означает не только выход за пределы второго типа, но и движение к третьему.

Тип организации, присущий индустриально-модернистскому типу, — это разновидность системности, конституированной не элементами, а связями, или полисистема. Движение к третьему типу по данному параметру идет по линии усиления полисистемности, то есть не разрыва, как это наблюдалось в ядре, а преемственности, но не через замещение, а совмещение и даже совпадение. Вряд ли этот вектор может быть изменен какими-то автаркическими стратегиями или региональными блоками. Преемственность означает углубление, интенсификацию и разнообразие связей, но, не исключено, и качественно новую организацию. Такая возможность задана разнородностью состава, что и проявляется ныне. Поэтому возможно представить себе организацию информационно-глобалистского типа не как полисистемную, а как совокупность, организованную по разным принципам — и системности, и несистемности; или как общность плюриорганизованную. В этом варианте сдвиг к третьему типу будет носить характер качественного изменения.

Относительно состава речь уже шла выше, и здесь достаточно подчеркнуть, что благодаря конституирующей роли связей, их гибкости и подвижности (потоки, сети, сети потоков) становится возможным такой состав, компоненты которого качественно разнородны и даже разнотипны; если они и соподчинены иерархически, в том числе по принципу первичности/вторичности, то это соподчинение ситуативное и функциональное, как и присуще полисистеме. Такой характер состава отличается от второго исторического типа нормативной однородностью и, следовательно, представляет собой качественный сдвиг, а не переходную форму.

Иначе говоря, принципиальная разнородность есть признак нормы, идеального информационно-глобалистского типа.

Отношения, формирующиеся в ходе данного сдвига, по нашей гипотезе, сохраняют характер неравенства, но сильно видоизмененного: информационная революция и «детерриторизация» капитала влекут за собой размывание оси Центр—Периферия, ибо разрушается сам принцип центризма в построении мироцелостности⁶⁹. Соответственно вместо прежней дихотомии Север—Юг возникают новые формы неравенства, распадается и трансформируется такое мироисторическое образование, как общность развивающихся стран (бывший Третий мир). Наконец, претерпевает преобразования капиталистическая природа прежнего способа производства, открывая путь к новым формам отчуждения. Как видим, в этом случае преемственность отношений неравенства/отчуждения предполагает глубокий сдвиг в их природе.

В целом же анализ сдвига позволяет предполагать, что есть основания не для разрыва, а для преобразования второго типа в третий, а значит, и основания для некатастрофического хода глобализации.

Итак, глобальное-целое в новой фазе обретает вид все более разнородный, а общий облик глобализации начинает определяться активностью локальных субъектов или, точнее, локальных агентов и акторов, способных к реализации общечеловеческих интересов, ценностей и потребностей, или, еще точнее, их способностью совместить историю для своих локусов с историей для всего человечества. Если смена фаз выглядит детерминированным процессом, то трендовое движение на завершающем этапе формирования глобальной общности и ее нового типа — вероятностным: оно будет таким, каким его сделает активность локальных субъектов. Активизация последних относится и к постсоветской России, которой ныне предстоит, говоря словами Михаила Гефтера, развернуть синхронность в диахронность, не выпадая, однако, из логики синхронности, ставшей для России не столько угрозой или вызовом, сколько императивом ее развития.

* * *

Попробуем теперь ответить на те вопросы, которые возникли в связи с темой глобализации и которые имеют как теоретико-познавательный, так и политико-практический интерес. При этом я буду исходить из изложенной выше концепции глобальной общности, полагая, что часто порицаемые «академические выкрутасы» могут быть полезны и даже необходимы.

• Исчерпала ли себя глобализация? Придерживаясь представления о глобализации как растущей взаимосоотнесенности всех компонентов человечества и необходимой составной части самоорганизующейся эволюции человечества, можно заключить, что данный процесс не может себя исчерпать, ибо он императивен.

• Обратима ли глобализация? По ее отдельным параметрам — да, но не как совокупный многомерный процесс, хотя ему и присущ, по выражению Владимира Коллонтая, пульсирующий характер.

• Стихиен данный процесс или управляем? Его стихийный характер поддается не столько управлению, сколько направлению через мировые институты с определенными государственными функциями и через множественность взаимодополняющих способов управления⁷⁰.

• Что несет с собой глобализация — усиление однородности или разнородности человечества? И то и другое, причем тенденция к нарастанию разнородности не ведет автоматически к распаду целого, поскольку вырабатываются механизмы и принципы соотнесения разнородных частей глобального целого.

• Глобализация — это растущая интеграция или новый рост неравенства? Усиление интегрированности при сохранении различий сопровождается возникновением новых неравенств, равно как и новых возможностей их регулирования.

• Устраняет ли глобализация национальное государство и национальную экономику? Скорее, этот процесс приводит к реконструкции суверенного «территориального» государства, что означает сохранение «больших» государственных образований, их реорганизацию на федеративной и конфедеративной основе, развитие межгосударственных региональных институтов; национальная экономика сохраняет силу в крупных государственных образованиях и теряет ее в более мелких, в которых ее место занимает национальная стратегия адаптации к глобальному целому.

• Сохраняется ли гегемония отдельных государств в процессе глобализации? Сохраняется, но становится более гибкой и неустойчивой. Гегемонизм ограничен возможностью образования мирового гражданского общества и его субъектов (неправительственные организации, общественные движения).

• Есть ли у глобализации альтернатива? В нашем определении этот процесс безальтернативен, ибо императивен, но при этом вариабелен — вероятны два основных варианта: нивелирующая глобализация и глобализация, построенная на принципах равноразличий всех ее участников.

• Означает ли глобализация демодернизацию и архаизацию истории? Оба этих процесса имеют место как составляющие реконструкции, которую претерпевает универсальная эволюция человечества, и, соответственно, как необходимые условия обретения историей подлинной универсальности и полноты.

Примечания: