«Третья демократическая волна»

В начале 1990-х годов произошло событие из разряда тех, к которым применимо определение «впервые в истории человечества». Действительно, впервые в истории человечества потенциал демократических государств превысил потенциал государств авторитарных. Еще 225 лет назад в политическом смысле мир состоял исключительно из авторитарных режимов. Со времени образования Соединенных Штатов до конца XIX в. число демократических государств достигло 13. За первую половину XX в. их число удвоилось. В 1992 г., по данным «Фридом Хаус», из 183 государств мира демократическими были уже 91 страна, а еще 35 находились в «серой зоне» между демократией и авторитаризмом.

Дело, разумеется, не в цифровых «рекордах»; цифры сами по себе ничего не решают; кроме того, за каждым подъемом демократической волны следует частичный откат к авторитаризму. Но даже с учетом этого можно утверждать, что впервые мировая демократия превзошла мировую автократию по совокупному экономическому, технологическому, военному и духовному потенциалу. Это накапливавшееся на протяжении последних десятилетий изменение стало очевидным в связи с крушением крупнейшего компонента международного авторитаризма — СССР, «соцсодружества» и большей части их попутчиков в третьем мире.

На этом основании, как известно, Ф. Фукуяма сформулировал вывод о «конце истории» в смысле окончательного завершения исторического противоборства между социально-экономическими формациями в пользу либеральной демократии⁷⁹. Развернувшаяся вокруг этого дерзкого тезиса дискуссия концентрировалась главным образом на вопросах о том, правомерно ли в принципе рассматривать Историю как линейный процесс, имеющий «предначертание», а следовательно, «начало», «середину» и «конец», и можно ли согласиться с утверждением, что далее наступит уже бесконечная пастораль пассивного потребительства⁸⁰. Вердикт большинства был не в пользу тезиса Фукуямы.

Но это не сняло более заземленных вопросов. Например: повлияет ли новое глобальное соотношение демократии и авторитаризма на проблемы войны и мира, на содержание феноменов силы, государственности, национализма, на международный политико-правовой режим? И если повлияет, то каким образом?

ИЗ ВСЕГО множества такого рода важных и интересных проблем хотелось бы специально остановиться на вопросе о соотношении между демократией и войной, а в данной связи — уделить внимание относительно недавно сформировавшейся гипотезе «демократического мира», согласно которой демократии никогда (или, как правило) не воюют друг с другом.

Исследования международных отношений в XX веке: традиционные школы

Прежде чем перейти к анализу указанной гипотезы, уместно хотя бы коротко (и, значит, схематично) рассмотреть три основных потока теоретического осмысления международных отношений в XX в. Такой экскурс оправдан, поскольку гипотеза «демократического мира» бросает принципиальный вызов всем трем традиционным школам, ставя под сомнение обоснованность их подходов: и «реализму», и «марксизму», и даже «либерализму», несмотря на свое кровное родство с последним.

«Реализм», как известно, исходит из того, что логика международных отношений определяется взаимодействием суверенных государств в «анархичном» мире. Под анархией понимается не хаос, а лишь факт отсутствия высшего арбитра над государствами. В этих условиях любое из них вынуждено полагаться лишь само на себя для продвижения собственных интересов и обеспечения безопасности. Единственным мерилом национальных интересов и одновременно единственной гарантией безопасности является мощь государства. Наращивание каким-то государством своей мощи неизбежно ущемляет интересы и безопасность других государств, что питает бесконечное соперничество между ними. Иногда в гонке соперничества наступают паузы равновесия — «баланса сил», но затем одно государство (или группа государств) вырывается вперед, и тогда утраченный баланс может быть восстановлен либо войной, либо созданием нового противовеса в виде более мощной коалиции. По логике «реализма», чьи-то попытки добиться мирового господства или сформировать «однополюсный мир» неизбежно вызывают объединение широкой коалиции, призванной противодействовать реализации таких планов.

Видение международных отношений с позиций теории «реализма» иногда иллюстрируют, указывая для сравнения на движение бильярдных шаров, которые, сталкиваясь друг с другом, могут образовывать самые разнообразные конфигурации. Это вечное движение, подчеркивают «реалисты», не зависит от «цвета шаров», сиречь от качества — в том числе и характера политической системы — того или иного государства. Однако имела бы существенное значение «масса шаров» — если бы они различались по массе: те, что полегче, более энергично расталкиваются некоторыми из тех, что помассивнее, — коим первые, однако, могут противостоять, присоединяясь к коалициям каких-либо других «тяжеловесов».

Спорят «реалисты» лишь о первопричине конкурентного поведения государств. Основоположник послевоенного «реализма» Х. Моргентау видел такую первопричину в агрессивной сущности человека⁸¹, а лидер современного «неореализма» К. Уолтц — в самой анархичности системы международных отношений⁸².

«Марксизм», как хорошо известно старшему поколению, исходит из того, что мировую историю, в т.ч. и международные отношения, можно понять только в контексте классовой борьбы. Способ производства — «базис» — определяет политическую «надстройку» и в смысле внешней политики. В этом «марксизм» принципиально отличается от «реализма», ибо — применительно к сравнению международных отношений с движением бильярдных шаров — как бы утверждает, что именно «цвет шаров на бильярде истории», т.е. классовое содержание политики государств, определяет логику их поведения в международных делах. Адаптация «марксизма» к практическим задачам внешней политики «социалистического содружества», а затем крушение советской ветви «реального социализма» знаменовали соответственно взлет и падение влиятельности этой школы в сфере анализа международных отношений.

Однако с 1960-х годов на фоне заката «официального марксизма» наблюдается ренессанс «истинного» марксистского метода, воплощаемого в теории «мир-системы», которая концентрирует внимание, прежде всего, на исследовании отношений развитого Севера и развивающегося Юга в контексте структуры мирового капитализма, но при этом претендует на универсальное толкование всего комплекса мировой политики — той самой «мир-системы». Опуская, по необходимости, детали «мир-системного подхода», следует заметить, что, как считает ведущий представитель этой школы И. Валлерстайн, нынешняя система «мир-экономики» (капитализм) переживает окончательный кризис, который, по его мнению, должен материализоваться в ближайшее десятилетие⁸³. Таким образом, «мир-системщики», в отличие от «реалистов», считают, что XXI в. несет с собой новое качество глобальной системы, а, следовательно, и новое качество мировой политики.

Но основным оппонентом «реализма» сегодня является школа «либерализма». В принципе ее представители разделяют исходные положения «реалистов», их трактовку «логики» традиционных международных отношений — положения об анархии системы международных отношений, об изначальной первичности роли государства в мировых структурах, о гонке соперничества между государствами в деле обеспечения своих национальных интересов и безопасности. Принципиальное же отличие «либералов» заключается в том, что они считают возможным исправить эти отмечаемые «реалистами» закономерности, а сегодня подчеркивают уже и их фактическую эволюцию под влиянием процессов глобализации мировой политики.

После первой мировой войны «либералы», объединившиеся вокруг В. Вильсона, задались целью компенсировать анархию международных отношений учреждением международных институтов (в первую очередь Лиги наций) и новой системы «коллективной безопасности» по принципу «один за всех и все за одного». Крушение этого замысла, вторая мировая война и последовавшая за ней война холодная надолго дискредитировали «либерализм», позволили занявшим в теоретическом осмыслении международных отношений монопольное положение «реалистам» навесить ему обидный ярлык «идеализма».

Возрождение «либерализма», уже в виде «неолиберализма», приходится на 1970-е годы. Началом его подъема принято считать выход в свет в 1971 г. работы Р. Кеохейна и Дж. Ная «Транснациональные отношения и мировая политика»⁸⁴. Авторы книги обратили внимание на то, что государства перестают играть былую роль почти монопольных субъектов международных отношений. Их начинают активно теснить «транснациональные» участники мировой политики — транснациональные корпорации, финансовые группы, неправительственные международные организации и т.д. Одновременно «неолибералы» выдвинули тезис о сокращении степени анархичности системы международных отношений в результате формирования «режимов» разрешения конфликтов и сотрудничества в различных областях транснационального взаимодействия. С определенным допуском можно утверждать, что эти принципиальные положения «неолиберализма» послужили фундаментом «глобалистского» взгляда на нынешнюю эволюцию мировых политических процессов⁸⁵. Прежде чем нам здесь расстаться с «традиционным либерализмом», весьма важно — с точки зрения целей дальнейшего анализа новой концепции «демократического мира» — заметить, что и вильсонианский «институционный либерализм», и современный «глобалистский неолиберализм» признают, что поведению демократических и авторитарных государств свойственны существенные различия и отдают, естественно, свои симпатии первым. Но они не заостряют внимание на таких различиях, сосредоточиваясь в основном на проблемах институтов или режимов взаимодействия любых государств — как демократических, так и авторитарных.

Беглый взгляд на состояние современных российских теоретических исследований международных отношений после почти моментального и бесследного исчезновения прежнего «марксистского подхода» обнаруживает довольно широкий разброс направлений — от попыток возрождения геополитики хаусхоферовского толка до принятия тезиса Фукуямы о «конце истории». Что же касается «придворной» школы концептуального обоснования новой российской внешней политики, то здесь наблюдается колебание — вместе с самою практической внешней политикой — от принятия логики традиционного «реализма» («многополюсность», сохранение «великодержавности», построение различных «треугольников» и «осей» для противодействия американской «гегемонии») до признания необходимости интеграции — это уже по канонам «неолиберализма» — в глобальные и региональные режимы взаимодействия («семерка», МВФ, ВТО, ЕС, АТЭС). Возобладавшая с некоторых пор попытка соединения обоих подходов охарактеризована в следующей довольно откровенной и ёмкой формулировке: «На смену провозглашенной в 1991 г. задаче скорейшей интеграции в сообщество цивилизованных стран мира» пришла более реалистическая линия. С 1996 г. после отставки А.В. Козырева и назначения на пост министра иностранных дел Е.М. Примакова российская стратегия основывается на концепции многополярного мира, регулируемого системами многосторонней безопасности, миротворчества и разоружения на глобальном и региональном уровнях. Эта концепция исходит из неприемлемости как международного хаоса или силового геополитического соперничества, так и диктата в международных делах какой-либо одной державы или группы государств»⁸⁶.