Мартин хайдеггер

естественная, а потому, заключают они, она не может быть основой науки о духе, ибо наука, занятая всеобщим, не может быть основой науки об особенном. Такое заключение по аналогии — позаимствованное из отношения математики и физики, — полностью оставляет в стороне то, что в таком отношении сама всеобщность есть лишь совершенно пустое и формальное определение. Всеобщность математики иная по сравнению с физикой, всеобщность математики есть лишь всеобщность простой формализации, между тем как всеобщность физики следует разуметь как генерализацию. Однако существенное не в этом, а в следующем: уяснить себе, что позитивная тенденция Дильтея устраняется единым махом. Никому нет дела до того, что Дильтей намеревался выставить такую психологию, которая и не может и не хочет быть естественной наукой. Лишь внутренне последовательно было то, что Риккерт обрушился на философию жизни с поверхностными нападками, которые не способствуют успехам научного исследования, однако — это очень показательно! — в принципе верны. Он считает, что философии, которая исследует нечто ^и, очень важно составить себе понятие об этом. Это верно, но ведь философия жизни как раз и хочет выстроить понятие жизни, разработать ее понятийность. Однако требование составить понятие — пустое; собственная субстанция науки — это отношение к самой вещи. Изменение отношения первично по отношению ко всякому переустройству науки.

Если мы взглянем теперь на жизненную работу Дильтея как на исследовательскую деятельность, то мы обязаны поставить критический вопрос, сколь же далеко продвинулся Дильтей и где и в чем сказался несостоятельным. Мы обязаны повторить его вопрос и поступим так, стоя на почве такого научного исследования, которое дает нам в руки средства для этого, вполне способные продвинуть нас вперед по сравнению с позицией Дильтея, — это феноменология.

Сложение исторического мировоззрения основывается на историческом изучении (Йорк: «Наш общий интерес в

Кассельские доклады

уразумении историчности» *). Все дело в том, чтобы, разработав, получить бытие исторического, историчность — не историческое, бытие — не сущее, действительность — не действительное. Так что речь идет не о вопросе эмпирической науки истории; даже и вместе со всеобщей историей мы все еще не получили бы историчность. Дильтей пробился к такой реальности, которая в собственном смысле есть в смысле бытия историческим, — к человеческому существованию. Дильтей достигает того, что реальность эта становится данностью. Он определяет ее как живую, свободную и историчную. Но только он не ставит вопрос о самой историчности, вопрос о бытийном смысле, о бытии сущего. Уяснить себе такой вопрос мы в состоянии лишь после того, как сформировалась феноменология. Так что мы должны поставить перед своими глазами ту науку, которая готовит почву для такого вопроса.

Само название на первых порах запутанно и странно, однако по своему значению оно просто. Суть дела мы прежде всего и проясним, чтобы благодаря этому уразуметь название, — притом в пяти разделах:

1 Основная позиция феноменологии как нового направления философского исследования. Ее отношение к традиционной, к современной философии.

2. Первый прорыв в «Логических исследованиях» Гуссерля.

3. Характеристика ее решающих открытий: интенцио-нальность и категориальное созерцание.

4. Слово «феноменология».

5. Границы феноменологического исследования, каким было оно до сих пор.

Основная позиция феноменологического исследования определяется принципом, который поначалу представляется само собою разумеющимся, — к самим вещам ¹⁶. Итак, для нашего вопроса об историчности все дело в том, чтобы таким способом привести историческую реальность к данности, чтобы считываем был смысл ее бытия. Извлекать понятия из самих вещей, философствовать изнутри самих вещей — все это кажется чем-то само собою разумеющимся. Однако только кажется. Наука и

Briefwechsel Dilthey — Yorck, S. 185.

157

156