§ 6. Высшая фаза противостояния

7 ноября в Москве на Красной площади состоялся традиционный военный парад в честь 73-й годовщины Октября. Этот праздник оказался последним офици­альным торжеством по поводу рево­люционных событий 1917 года. По Красной площади, заглушая звуки сводного военного оркестра, прокатил­ся железный поток боевых машин гвардейской мотострелковой Таман­ской дивизии, грозно проследовали первые показанные общественности высокоточные, не имеющие аналогов ракеты «СС-25» — воплощение новых вершин советской научно-техниче­ской мысли.

Праздник не только продемонстри­ровал еще не утраченную военную мощь государства, но и глубокий гражданский раскол в обществе. 150 тыс. демонстрантов-москвичей, добро­вольно, без былых «разнарядок» при­шедших на Красную площадь, заяв­ляли о своей приверженности идеям гуманного демократического социа­лизма. Одновременно проводилась и альтернативная акция «Демократиче­ской России». На Старой площади со­стоялся митинг. Его участники держа­ли в руках транспаранты: «Прости, распятая Россия!», «7 ноября — день позора и траура!» и т. п.

В разгар праздничной демонстра­ции на Красной площади метрах в 50-ти от трибуны Мавзолея прозвуча­ли два выстрела. Стрелял из обреза охотничьего ружья некто А. Шмонов, житель Ленинграда, член местного на­родного фронта. Как позже выявило следствие, стрелял он в Президента СССР, свой террористический акт го­товил заранее и очень тщательно, но сделать прицельный выстрел ему по­мешал стоявший в оцеплении работ­ник милиции. Выстрелы, прозвучав­шие на Красной площади, оказались в определенной мере символическими. Они как бы дали старт резкому из­менению курса М. С. Горбачева — в сторону поправения. Зазвучали при­зывы к введению в стране чрезвычай­ного положения. Круто поползла вверх кривая политического противо­стояния Горбачев — Ельцин.

К исходу 1990 г. социально-экономическая и политическая ситуация в стране все стремительнее ухудшается. Характеризуя ее, лидеры вынуждены прибегать к сильным вы­ражениям типа: «новое качество кри­зиса», «чрезвычайные условия», «тен­денция разложения и распада», «ка­тастрофа неминуема, если...».

Состояние экономики союзным правительством расценивалось как ка­тастрофическое. Она буквально раз­валивалась. В республиках набирали скорость центробежные тенденции. На территории Союза шла беспощадная война финансов, законов, рвались де­сятилетиями отлаженные производст­венные связи.

Российское правительство, реали­зуя идею развития горизонтальных связей между республиками вместо прежних, уже полуразрушенных вер­тикальных, приступает к заключению двусторонних экономических согла­шений между республиками. В част­ности, в декабре началась подготовка четырехстороннего соглашения между Россией, Белоруссией, Украиной и Ка­захстаном, которое вытесняло Центр, делало его ненужным. В сущности, шла разработка основных позиций и подходов по замене Союза Содружеством, что и было реализовано год спустя в Беловежской пуще.

Таким образом, к декабрю 1990 г. Союзное руководство подходило не просто с неутешительными, но с от­кровенно катастрофическими итогами. Провалом закончилась попытка создания совместно с Россией общей программы перехода к рынку, не удавалось разрешить противоречия в ходе разработки нового Союзного договора.

С трудом подготовленный его первый вариант, будучи едва-едва опубликован (25 ноября), подвергся резкой кри­нке со стороны консерваторов и радикалов, коммунистов и демократов, Россия устами Б. Н. Ельцина решительно отказывалась подписать даже проект такого договора, усматривая в нем попытку закрепления все тех же унитарных принципов государственности, сохранение фактического неравенства и несамостоятельности республик и прежде всего России. По новому проекту сохранялась в названии страны старая аббревиатура: СССР, расшифровывалась она иначе — Союз Суверенных Советских Республик. Союз ССР объявлялся суверенным федеративным государством.

В этих условиях все громче стали сдаваться голоса с требованием решительных действий по наведению порядка в стране (в первую очередь в митингующих малых республиках), принятию чрезвычайных мер во имя ло­гической и экономической стабилизации. Среди сторонников укрепления власти и самых решительных действий в сложившихся чрезвычайных условиях— Президент СССР М. С. Горбачев, наделяемый все большими полномочиями. Однако он тут же получил обвинение в стремлении к диктатуре, в том, что пошел на поводу реакционных сил, готовящих госу­дарственный, скорее всего военный пе­реворот. О грозящей диктатуре и пра­вом перевороте на IV съезде народных депутатов СССР заявляет министр иностранных дел Э. А. Шеварднадзе и в знак протеста подает в отставку. Позиция Горбачева и его окружения иная: не о диктатуре и сибирских ла­герях идет речь. Речь идет о порядке, который бы дал возможность разви­вать демократические процессы, вос­становить разрушенные межхозяйст­венные связи, разрешить межнацио­нальные распри, разрядить кримино­генную ситуацию.

В итоге IV съезд утвердил предло­жения М.С.Горбачева о введении формы президентского правления, о реорганизации исполнительно-распо­рядительных государственных органов власти. Руководство России восприни­мает это резко негативно, ибо, с его точки зрения, усиление Союза озна­чает дальнейшее попрание суверени­тета республик.

Характерно, что идея диктатуры, «железной руки» начинала внедряться в общественное сознание еще год-полтора назад как единственное эффек­тивное средство наведения порядка, предотвращения всеобщего развала и хаоса в стране. В качестве диктатора тогда (для проведения непопулярных в народе реформ) предлагался М. С. Горбачев, все институты власти должен был заменить Комитет наци­онального спасения. И все это, вплоть до чрезвычайного положения, во имя демократии, ибо в нашей стране, счи­тали некоторые политики и политоло­ги, путь к демократии возможен только через диктатуру. От неми­нуемого социального взрыва наше единственное спасение, по мнению либеральных идеологов, в танках. Должна пролиться кровь, чтобы новый порядок был осознан как необхо­димость.

В отдельных регионах пришедшие к власти демократические силы (Москва, Ленинград) стали поговаривать о необходимости «механизма мощного административного насилия» (Г. X. Попов, председатель Моссове­та), т. е. о «железной руке» необхо­димой, как оказалось, при создании нового класса собственников, на ко­торый впоследствии могла бы опереть­ся демократическая власть.

Диктатуры хотели и либералы, и консерваторы. Разумеется, каждая сторона имела свои резоны (консер­ваторы — удержать силой старый по­рядок, либералы — внедрить, опять же силой, — новый).

Глубину раскола, произошедшего меж­ду руководством Рос­сии и Союза, усугубили трагические события в Литве и Латвии в самом начале 1991 года. В ночь с 12 на 13 января в Вильнюсе, в результате стол­кновений у здания телерадиокомите­та, и поздним вечером 20 января в Риге, в стычках у Министерства внут­ренних дел, пролилась кровь. События трактовались двояко. М. С. Горбачев указывал на то, что источником тра­гедии стало попрание литовской и лат­вийской сторонами Конституции СССР, пренебрежение указами Пре­зидента, грубое нарушение граждан­ских прав в республиках, имея в виду так называемое «русскоязычное» на­селение, моральный террор в отноше­нии военнослужащих Советской Ар­мии. В демократических российских кругах государственная акция с ис­пользованием армии и МВД была рас­ценена как расстрел демократии, вла­сти, свободно избранной народом, как объявление тоталитарным имперским

Центром войны республикам, стремя­щимся к независимости. Отъявленны­ми реакционерами клеймились в гла­зах общественности те, «кто стремится решать политические проблемы с по­мощью силы армейских подразделе­ний». Позже эти события с примене­нием вооруженной силы против соб­ственного народа аналитики были склонны представить как генеральную репетицию московских событий в ав­густе 1991 г., осуществленную поли­тическим руководством и силовыми министерствами Союза.

«Прибалтийский январь 91-го», от­меченный первой кровью в этом ре­гионе, окончательно легализовал про­тивостояние России и Центра уже как непримиримое, вплоть до аргументов вооруженной силы. Российское руко­водство открыто встало на сторону Прибалтики, объясняя это готовно­стью совместно защищать выстрадан­ные народами декларации независи­мости, защищать демократические за­воевания. Б. Н. Ельцин обратился к российским солдатам и офицерам, на­ходящимся в республиках Прибалти­ки, с призывом не выполнять прика­зов, если таковые последуют и будут направлены на подавление «законно созданных государственных органов» на Прибалтийской земле.

Именно в эти тревожные дни на­чинает обсуждаться вопрос и о защите российского суверенитета. Руководст­во республики готовится принять меры по выполнению постановления II съез­да народных депутатов РСФСР о пе­реподчинении органов госбезопасно­сти на территории республики россий­скому парламенту. Особо громкий ре­зонанс вызывает высказывание рос­сийского лидера о том, что для защиты суверенитета России, видимо, потре­буется собственная армия. И хотя позже последуют уточнения, что речь Ищет О немедленном формировании популярной российской армии, а лишь о возможном создании национальной гвардии, ополчения, тем не менее ,президент Союза реагирует остро. Он обвиняет руководство РСФСР в том, что оно спекулятивно использует события в Прибалтике в качестве повода : расчленения Вооруженных Сил СССР, для создания республиканских армий. Подобное намерение М.С. Горбачев квалифицирует как антиконституционное, а само заявление об этом как «политически проду­тый провокационный акт», угрожающий полномасштабной гражданской войной.

20 января 1991 г., обращаясь к участникам демонстрации и митинга в Москве, Б. Н.Ельцин заявил, что президент СССР, игнорируя присягу, встал на путь насилия и что в любую минуту может быть отдан преступный приказ, который в сложившейся об­новке вызовет цепную реакцию воору­женного противоборства. Постоянные разговоры о гражданской войне, о вооруженном противоборстве, взаимные призывы не ввергнуть страну в пучину кровопролития при одновременном «бряцании оружия» становятся поистине неким зловещим предзнаменованием. По известному закону драматургии, ружье, если даже оно мирно висит на стене в первом акте, в финале должно обязательно выстрелить. Средства массовой информации отдали немало сил, чтобы предугадать, когда наступит этот финал.

Курс российского правительства на поддержку сепаратистских настроений в Прибалтике, объективно ведущий и итоге, как известно, приведший к дезинтеграции страны, вызывал в са­мом российском обществе отнюдь не однозначную реакцию. Если демокра­тические движения активно поддер­живали его, то национально-патрио­тические решительно осуждали. В бо­лезненную, трудно разрешимую вы­растала проблема русскоязычного на­селения в этом регионе. В странах Прибалтики был принят ряд законо­дательных актов дискриминационного характера, ущемлявших некоренное население, в частности, в избиратель­ном праве через введение ценза осед­лости, ставивших препоны в профес­сиональной деятельности путем язы­ковых требований, для большинства заведомо невыполнимых, и т. п.

В этих условиях демонстративное заключение российским правительст­вом двусторонних договоров «с Эсто­нией и Латвией, форсирование подго­товки подобного договора с Литвой без тщательной и сколько-нибудь конк­ретной проработки соглашений по обеспечению прав русскоязычного на­селения воспринималось патриотиче­скими российскими кругами как пре­дательство интересов соотечественни­ков. И хотя российское руководство не уставало заверять, что заключенные акты предусматривают равенство прав всех граждан и что именно юри­дически закрепленные отношения с этими суверенными республиками по­зволят надежно защитить русское и другое некоренное население, после­дующие события показали, что реаль­но русскоязычное население в При­балтике было брошено на произвол судьбы. Договоренности в части со­блюдения прав русскоязычного на­селения попросту игнорировались националистическими режимами прибалтийских стран. Позже эти факты признает и российское прави­тельство, которое по данному вопросу будет вынуждено апеллировать к ООН.

События в Прибалтике в январе 1991 г. еще более осложнили процесс подготовки нового Союзного договора, родив опасения в ряде республик: а не будет ли это «договор с петлей на шее?». Негативное отношение к нему возросло и в Верховном Совете РСФСР.

Февраль —март 1991 г. можно оха­рактеризовать как высшую фазу противостояния руко­водства Российской республики и со­юзного руководства. Суть момента политики и политологи единодушно усматривали в жесточайшей борьбе за власть между двумя противоборству­ющими силами. При этом в обществе происходило все более ясное осознание того, что конфронтация идет не только по линии «Российская Федерация — Центр», но и по линии «социализм — капитализм», хотя сами эти термины старательно обходились: социализм предпочитали упоминать лишь как «социалистический выбор», курс на капитализацию — как выбор либе­рально-демократических ценностей (в сфере экономических отношений). Оппозиция не скрывала более истин­ных целей перестройки. Президент СССР тем не менее продолжал рекла­мировать себя в качестве приверженца «социалистического выбора» и обви­нял своего оппонента, Председателя ВС РСФСР, в борьбе за власть с целью изменения общественно-политическо­го строя. В ответ он получал обвине­ния в измене перестройке, стремлении к диктатуре, сохранению тоталитар­ного государства.

Происходит чувствительный обмен ударами. 19 февраля Б. Н. Ельцин де­лает заявление по Центральному те­левидению, в котором отмежевывается от политики М. С. Горбачева и требу­ет немедленной отставки Президента СССР. Еще более резко этот мотив звучит в его выступлении на встрече в Центральном Доме кинематографи­стов 9 марта, где он призывает де­мократические силы «объявить войну руководству страны, идти в наступле­ние», «засучить рукава и уже кулаки поднимать».

Вокруг каких проблем завязывает­ся столь крепкий и запутанный узел? Они уже знакомы. С точки зрения российского правительства и россий­ских политических лидеров, со сторо­ны Центра усиливается стремление укрепить свое положение, реанимируя командно-административные методы управления, сохраняя систему жест­кой централизованной власти. Россия не может получить самостоятельно­сти, не может жить по своим зако­нам — отсюда все ее экономические и социальные беды. Планируемое пра­вительством премьера В.С.Павлова административное повышение цен рассматривается как беспрецедентное покушение на жизненный уровень лю­дей, как желание «въехать в рынок» на их плечах. Политика Президента СССР интерпретируется как курс на абсолютизацию личной власти, как стремление к диктатуре под красивой вывеской «президентского правления». Такая политика характеризуется как политика обмана народа, политика экономического краха, крови в меж­национальных отношениях.

В ответ следует столь же жесткая реакция союзного руководства. Рос­сийская позиция получает ярлык аг­рессивной, а методы борьбы за власть определяются как неконституцион­ные, «необольшевистские»: перенос конфронтации на улицы, организация демонстраций, митингов, забастовок, голодовок, разрушение государственных структур и т. п. Знаменательно, что в условиях упо­рно непримиримых позиций, прежде всего лидеров Союза и России, раз­ились не очень громкие, но отчет­ные голоса «здравого смысла», осуждающие радикализм как справа, так и слева. Согласно этой точке зрения, конфронтационная тактика приносит жертву групповым интересам интересы страны. Сложилась драматическая ситуация, когда руководство Co­юза с порога отметает все предложения демократов, правительства РСФСР, а демократы, Б. Н. Ельцин в штыки встречают все инициативы С. Горбачева.

Борьба сторонников и противников радикального курса политических и экономических преобразований разве­шивалась и в недрах вновь избранного высшего органа законодательной власти Российской Федерации. В Верховном Совете РСФСР, более того — в его Президиуме сложилась сильная позиция проводимому Б. Н. Ельциным курсу.

21 февраля 1991 г. на сессии ВС России группа народных депутатов: заместители Председателя Верховного Совета С. П. Горячева и Б. М. Исаев, председатели палат В. Б. Исаков, Г. Абдулатипов, заместители пред­седателей палат А. А. Вешняков и Г. Сыроватко — выступила с Заяв­лением, в котором подвергла критике политический курс российского парламента и лично Б. Н. Ельцина, призвав к созыву внеочередного съезда родных депутатов РСФСР. По мнению авторов Заявления, вводимый курс идеологической конфронтации неизбежно приведет к развалуу СССР. Б. Н. Ельцин, обещая способствовать единению общества, на деле привел и парламент, и респуб­лику к ожесточенному противостоя­нию политических сил. Он выступает не как национальный лидер, не как руководитель высшего органа государ­ственной власти, а как партийный лидер, который сводит счеты со своими политическими противниками, прино­ся в жертву жизненно важные инте­ресы российского народа. В Верховном Совете установился стиль работы пар­тийной диктатуры, лишь перекрашен­ной в иной цвет. В деятельности Б. Н. Ельцина, отмечалось в Заявле­нии, все явственнее проступает авто­ритарность, стремление единолично решать вопросы внутренней и внеш­ней политики, пренебрежение зако­ном и мнением конституционных ор­ганов.

Б. Н. Ельцин обвинялся в непосле­довательности и противоречивости по­зиций в вопросах экономической по­литики, попытках уйти от непопуляр­ных решений, переложив их бремя на Центр.

Серьезные обвинения были предъ­явлены и в связи с подготовкой Со­юзного договора. Здесь тоже усматри­вались политические игры. В частно­сти, в том, что при многократных за­верениях о готовности РСФСР «быть полноправным субъектом обновленно­го Союза ССР на основе нового Со­юзного договора» Председатель ВС па­раллельно активизирует работу над «соглашением четырех» (Россия, Бе­лоруссия, Украина, Казахстан), кото­рое, «в сущности, призвано подменить Союзный договор, разрушить всю со­вместно проделанную республиками работу».

Как особая опасность для целост­ности России отмечалась тактика раз­жигания противоречий между ее быв­шими автономиями и территориаль­ными образованиями, т. е. краями и областями РСФСР, что выражалось в готовности предоставить одним боль­шие политические и экономические права, ущемляя в этом других.