2. Социогенез

Человеческое общество, как о том только что шла речь, многими своими корнями восходит к сообществу животных, причем нормы организации такого сообщества, прежде все-то приматов, включая хорошо изученные специалистами брачные связи, агрессивные повадки или характер распределения добычи (пищи), естественно, не могли исчезнуть полностью в обществе людей сапиентного типа, тем более быстро. Произошло нечто совсем иное: с возникновением общества как такового в результате сложного и длительного процесса социогенеза эти нормы, по меньшей мере частично, изменились, трансформировались либо отошли на задний план, а то и вовсе оказались табуированными и сохранились лишь в подсознании (что, впрочем, не исключает того, что при (известных обстоятельствах эти последние могут актуализироваться, превращая тем самым современного человека в грубое животное, а то и в дикого зверя). Но что именно и когда повлияло на такого рода трансформацию, с чего она началась и как протекала, что послужило импульсом в этом жизненно важном для человеческого общества процессе?

Ответы на эти вопросы могут быть разными. В отечественном обществоведении еще недавно, опираясь на высказывания Ф. Энгельса, уверенно утверждали, что в основе очеловечения обезьяны лежал труд. Эта трудовая теория, однако, не была подкреплена фактами и потому оказалась отвергнутой серьезными исследователями. Современные антропологи выдвигают иные предположения, и наиболее убедительными из них мне представляются построения К. Леви-Стросса, который утверждал, что первоосновой социокультурного процесса, приведшего к становлению общества, явились сексуальные ограничения и в первую очередь запрет инцеста, что сформировало систему упорядоченных брачных связей, генеральном принципом которых был эквивалентный обмен. Обмен женщинами, дочерьми и сестрами породил, помимо жестко фиксированных брачных связей, осознание отношений родства, в результате чего было определено старшинство поколений, возникли брачные классы и основанные на них родовые, семейно-клановые и затем этноплеменные общности.

Фундаментальный принцип эквивалентного или реципрокного (от. лат. reciproco — движение туда и обратно) обязательного обмена, дара и отдара, стал тем самым основой основ существования только что возникшего общества. Изученная современными антропологами, начиная с М. Мосса, обязательность взаимного обмена (не только женщинами, но и пищей, словами-знаками, затем также символическими предметами и изделиями), способствовала становлению норм общения и укреплению социальных связей, без которых общество не могло бы выжить. Но едва ли не самым важным при этом было зарождение в сознании людей представления о необходимости соблюдать все сложившиеся нормы. Система табу (строжайших запретов, нарушение которых было чревато смертью) легла в основу тех немногочисленных, но строго соблюдавшихся заповедей, которые в сумме своей составили, в свою очередь, основу этики, закрепленной чаще всего в параллельно формировавшихся ранних религиозных представлениях (тотемизм, анимизм, фетишизм), колдовских акциях (магия, мантика) и общепринятых культах (умерших предков, плодородия и размножения и др.), расцветших затем в мифологии с ее божествами, духами и героями, креативными процессами, великими подвигами и любовными приключениями. Религиозно-этические представления и связанные с ними строгие нормы повседневного поведения, без видимого принуждения побуждали людей вести себя так, как этого от них требовал коллектив, ждало общество, в состав которого они входили. Экспектации коллектива были законом для людей, не мысливших себя вне своего коллектива и не имевших шансов выжить вне его.

Конечно, стремление человека противостоять сковывающим его стереотипам нет-нет да и прорывалось сквозь строгие запреты. Но общество этого не терпело. Система обязательных норм и жестких экспектаций была неумолима: нарушивший запреты изгонялся из коллектива, что в тех условиях означало едва ли не верную смерть. Эта дисциплинирующая сила строгих санкций и способствовала обузданию в человеке его восходивших к прошлому звериных инстинктов. Иное дело - чужие. По отношению к ним человек был не просто свободен от сковывавших его запретов, но и как бы имел возможность, даже призван был отпустить на свободу все дремлющие в нем, скованные нормой подсознательные инстинкты.

Деление людей на своих и чужих было главным на ранних этапах развития общества. Все то, что нельзя было делать по отношению к своим, допустимо было по отношению к чужим, — таким был жестокий закон бытия. И он весьма долгое время проявлял себя, причем не только в те далекие времена, когда побежденных врагов попросту съедали, но и много позже, уже в эпоху появления государств с их впечатляющей урбанистической цивилизацией. Пленник-раб - это тот самый чужак, который лишен всех прав человека и как бы отдан на милость победителя, ставшего полным его хозяином и вольного делать с ним все, что пожелает.

Таким образом, строгие этические запреты и нормы поведения, сопровождавшиеся четко выраженными экспектациями коллектива, не прощавшего по отношению к своим никаких нарушений, переставали действовать при общении с другими людьми — чужими. Это, разумеется, не значит, что в макрообществе всегда шла война всех против всех, что тот или иной коллектив не считал других, включая своих соседей, за людей. Нет. Многое зависело от обстоятельств. С одними соседями коллектив имел установившиеся прочные связи и, соответственно, обязательства, с другими — связи родственные и потому здесь сохранялись те же или почти те же нормы поведения. Третьи были сильной и сплоченной группой, задеть которую было себе дороже, — лучше уж жить в мире.

Такого рода соображения не только принимались во внимание, но и были как бы само собой разумеющимися, а все это в совокупности способствовало развитию норм общественного бытия людей. Фундаментом же социально-этических норм были тесно связанные с ними и в немалой степени обуславливавшие их силу принципы социально-экономические. Дело в том, что локальные группы первобытных сапиентных людей, охотников и собирателей, были сравнительно небольшими, обычно 20-30, иногда до 50 человек. Это была оптимальная численность группы, имевшей как бы закрепленную за ней зону обитания и, соответственно, пропитания. Система добычи пищи и ее потребления в группе всегда была жестко фиксирована, причем господствовал строгий принцип уравнительности, действовавший с учетом ролевых функций. Иными словами, одно дело охотники-добытчики — им всегда лучший кусок, ибо от их силы и активности зависело благосостояние всей группы, и совсем другое остальные — женщины, старики и дети.

Эгалитарность же как господствующая и обязательная для всех норма проявлялась прежде всего следующим образом: каждый вносил в общий котел группы все то, что был в состоянии добыть, и каждый получал из этого котла то и столько, что и сколько было ему положено в соответствии с полом, возрастом и выполняемыми в группе ролевыми функциями (такая форма взаимоотношений — система джаджмани - практиковалась, тысячелетиями воспроизводясь и почти не изменяясь, в традиционной сельской общине Индии). Этот социально-экономический аспект взаимоотношений в группе, который современные антропологи, о чем уже упоминалось, именуют принципом реципрокного, т. е. обязательного взаимного обмена, сыграл решающую роль в процессе саморазвития раннего общества.

Подобного рода саморазвитие происходило, насколько об этом можно судить по исследованиям антропологов, примерно так. Люди никогда не были и в принципе не могут быть равными по своим способностям, возможностям и т.д. В эгалитарной группе неравенство подобного рода проявлялось в том, что лучшие охотники, — а речь идет именно о них, о главных добытчиках группы, — всегда отличались от других охотников ловкостью, умением, удачей, что было очевидным не только при индивидуальной охоте, но и охоте коллективной. Однако эгалитарный принцип потребления как бы снимал это неравенство: добытая каждым в отдельности и всеми вместе добыча потреблялась совместно, с учетом лишь ролевых предпочтений, что было жестким следствием суровых условий быта и без чего группа просто бы не выжила, а общество не могло бы нормально воспроизводиться. В то же время генеральный закон реципрокного взаимообмена, связывающий общество и его локальные группы, настоятельно требовал, чтобы тот, кто вносил в группу наибольшее количество добычи, что-то за это получал от остальных членов группы. Но что? Что все они, менее способные и удачливые, могли дать лучшему (лучшим) из них? Только одно — уважение, почтение, благодарность. Это и стало ключевым импульсом в процессе саморазвития раннего общества, организованного в локальные группы охотников и собирателей. В группе, в обществе появилось то, что нельзя было оценить количеством пищи (а пища всегда была высшей ценностью досоциальной эпохи бытия человека, таковой она и поныне остается в мире животных), но что стало цениться наравне с пищей, а в социальном плане и выше пищи, — престиж как результат и даже как совокупность того уважения и тех благодарностей, которые заслужили лучшие за их весомый вклад в общее дело обеспечения группы.

Престиж всегда небезразличен тем, кто им обладает, даже если они лишены амбиций, что среди выдающихся людей встречается довольно редко. К престижу обычно стремятся, его добиваются, а амбициозные люди — с утроенной энергией. Нет нужды доказывать, сколь выгодно это для общества, для группы: борьба за престиж включает великую энергию соревновательности, состязательности, а она, в свою очередь, увеличивает количество добычи. А коль скоро борьба за престиж становится импульсом для всех членов группы (по крайней мере для тех, кто в состоянии в нее включиться), а сам престиж — наивысшей и пока еще едва ли не единственной всеми признаваемой социальной ценностью, то неудивителен и результат: именно борьба за престиж, за социальное признание и, соответственно, включение амбиций (с учетом того, что все это сопровождается все более щедрыми приношениями соревнующихся в группу, в общество) способствуют как упрочению фундамента общества, так и росту его имущественного благосостояния и социального развития.

Что касается роста имущественного благосостояния, то связь его с погоней за престижем очевидна. Но как последняя сказывается на социальном развитии? Здесь все довольно просто. Включение амбиций способных и удачливых быстро привело к появлению в раннем обществе естественного для него в описываемых условиях принципа меритократии, т. е выдвижения тех, кто имеет заслуги (престиж). Практически это означало, что лидерами группы имели шанс стать и становились преимущественно, если даже не исключительно, те, кто обладал престижем и именно тем был известен.

Стоит заметить, что в обществе собирателей и охотников локальные группы не были прочными социальными ячейками. Напротив, они легко распадались (чуть ли не каждый год, в лучшем случае существовали несколько лет) и создавались вновь, в иных вариантах. Это было связано со многими обстоятельствами, в первую очередь с тем, что в рамках данной этнической общности (современные антропологи до обстоятельного исследования М.Фрида такую общность часто неверно именовали племенем, но об этом пойдет речь ниже) членство в той или иной локальной группе ничем не было обусловлено и практически было делом свободного выбора каждого. Но как только группа возникала, она нуждалась в вожаке, лидере. Кто мог и должен был им стать?

Вот здесь и срабатывал принцип меритократии. Группа знает, кто может стать лидером, и выбирает лидера из тех, кто имеет престиж. Именно выбирает, что существенно подчеркнуть. Разумеется, для этого еще не требовались сложные демократические процедуры — хватало жизненного опыта, исторически восходившего ко все тем же стадам животных, тоже не остававшихся без вожака и тоже признававших тех, кто выделялся среди прочих теми или иными достоинствами. Но, в отличие от животного стада, локальная группа все-таки выбирала, а не мирилась с результатами соперничества или столкновения между собой сильных самцов, как то происходит в мире животных. Конечно, и у людей в рамках локальных групп могло, видимо, возникать соперничество, подчас перерастающее в некое единоборство. Но мне упоминаний об этом в трудах специалистов-антропологов не встречалось. Иное дело — столкновение между группами. Известны сказания о противоборстве богатырей с целью определить, чья рать, скажем, должна взять верх. Однако это случалось позже и в совершенно иных обстоятельствах, хотя генетически вполне может быть связано с единоборством в животном стаде, прототипом соперничества лидеров в раннем обществе.

Как бы то ни было, речь идет именно о выборе, даже о своего рода свободном выборе небольшого и случайно возникшего коллектива. Выбор лидера был нормой существования такого коллектива. Можно даже сказать, что спорадические выборы лидера были чем-то вроде зародыша будущей демократической процедуры в земледельческих и тем более в городских (прежде всего античных) общинах. Но в данных условиях это еще отнюдь не демократия, о ней всерьез и не может быть речи. В лучшем случае, это первобытная протодемократия с ее весьма специфическими процедурами. Дело ведь было не только и не столько в том, чтобы избрать понравившегося, сколько в том, чтобы выбрать такого лидера, который бы обеспечил выживание группы.

Лидер группы должен был многое знать и уметь, едва ли не за все отвечать и уж во всяком случае находить выход из сложных ситуаций. Но, как отмечают антропологи, едва ли не главная его функция по традиции сводилась к тому, чтобы щедрой рукой раздавать группе все то, что ему удавалось добыть или сделать. В отличие от вожака стада животных, который в основном все лучшее берет себе, опираясь на извечное право силы, лидер локальной группы все лучшее отдает, приобретая тем самым престиж и авторитет, которые с течением времени становятся в глазах людей все более высокой социальной ценностью. Пожалуй, единственной привилегией, которой он при этом пользуется, является право на более, чем одну женщину группы.

- Касаясь этой проблемы, следует иметь в виду, что примитивные представления прошлого века о некоем матриархате, который будто бы предшествовал патриархату в процессе развития человеческого общества, современной наукой решительно отвергнуты. Не матриархат, но нормальная парная семья были нормой в наиболее раннем обществе. И вот как раз право иметь вторую (сверх нормы, быть может, и третью) женщину и было единственной привилегией лидера небольшой локальной группы.

Группа обычно мирилась с этим, даже если в результате возникал половой дисбаланс (нет нужды пояснять, что право лидера на женщин группы не имело ничего общего с насильственным захватом лишних особ женского пола; как раз напротив, женщины стремились сблизиться с тем, кто был сильнее, способней остальных; не понимать этого — значит не знать природу женщин). Мирилась потому, что хороший лидер ценился всеми очень высоко, а при плохом группа быстро распадалась. Кроме того, любой дисбаланс был делом временным, и молодые, остававшиеся без пары мужчины, при первом же удобном случае обзаводились женщинами, — разумеется, только теми, кто принадлежал к соответствующему им брачному классу (этой жесткой нормой, к слову, не мог пренебрегать и имевший право на несколько женщин лидер группы).

Важно добавить к сказанному, что все семейно-брачные отношения в рамках моногамной семьи и реже встречавшейся, но все же встречавшейся семьи полигамной (лидер группы и его женщины), не были обусловлены чем-либо иным, кроме как принадлежностью каждой особи к определенному брачному классу. Брак был делом сугубо добровольным и часто временным. Супруги с легкостью расставались, а дети (имеются в виду малые, не достигшие юношеского возраста) следовали за матерью, которая могла легко менять не только группу, но и мужа, так же как и ее бывший муж — жену.

Иными словами, привычная парная семья легко создавались и столь же легко распадалась, но ни женщина, ни мужчина при этом не оставались без пары, а дети — без заботы о них. Забота о детях, лишившихся почему-либо родителей, была делом родственников и коллектива в целом. Однако эта форма брака и семьи, в каких-то своих параметрах опять-таки восходившая к брачным связям в мире животных, была характерной лишь для раннего общества. На определенном этапе она, как и само общество, изменилась.

Васильев Л. С. Генеральные очертания исторического процесса

(эскиз теоретической конструкции)// Философия и общество.

Научно-теоретический журнал. 1997. №. С.99-106.