2. Греческий политеизм и ветхозаветный монотеизм.

Греческий политеизм: многобожие, боги наделены человеческим обликом и чертами, у них есть родословная и целая жизнь, расписанная в мифах, одно вытекает из другого: мрак-свет, земля-небо, даже над богами стоит судьба, бог не могут просто так наслать какое-то наказание на чел-ка или приказать ему убить свою родню (Агамемнону было приказано убить дочь Ифигинею, чтобы ликвидировать затишье на море и отправиться в Трою, т.к. он разгневал Артемиду, убив на охоте посвященную ей лань).

Переход к монотеизму наблюдался во многих восточных странах (Египет, реформа Аменхотепа IV).

Ветхозаветный монотеизм: Бог один => отсутствуют противостояние между божественными существами, у Яхве (так назван Бог в Ветхом завете), пристальное и ревнивое внимание к чел-ку, нет места, к кот. он был бы привязан на земле, настойчиво требует от чел-ка любви («Любить Яхве, Бога вашего, блюсти заповеди Его и служить Ему всем сердцем вашим»), Яхве может быть полностью удовлетворен, если найдет признание с чел-кой стороны, просто так, чтобы получить подтверждение верности, велит Аврааму убить своего сына, и тот бесприкословно повинуется.

Если каждый языческий бог Египта, Вавилона, Ассирии, Угарита, Финикии или Греции имел пестро расцвеченную народной фантазией историю своего происхождения, своих браков, своих деяний и страданий, то у библейского бога ничего подобного нет и по самой сути этого образа быть не может. Яхве нечего рассказывать, кроме того, что он сотворил мир и человека, а затем вступил со своими творениями в Драматические перипетии союза и спора. Это единственная в своем роде, черта, обнаруживающая качественный рубеж между мифологической традицией и новой религиозной идеологией.

2. Драматические элементы в Ветхом Завете — «Книга Иова».

Литературная композиция книги представляет соединение нескольких жанров: 1) пролог написан в прозе, 2) диалоги - в жанре поэзии, 3) эпилог - в прозе. В речи Иова и его советчиков отчетливо слышны отзвуки арамейского языка - поэтичность, богатство лексических средств и синтаксические особенности.

Иов — образец благочестия, примернейший из примерных учеников жизненной школы, имеющий полное и неоспоримое право рассчитывать на награду. Таким и показывает его начало «Книги Иова», по-видимому особенно широко использующее традиционный материал: перед нами возникает образ искренней, чистосердечной, благообразной истовости богатого патриархального шейха, неуклонно блюдущего себя от греха и во всем поступающего, как положено. «И был день, и пришли сыны божьи, чтобы предстать пред Яхве; и Сатана пришел с ними...» (1, 6). Диалог между Яхве, создателем человека, и Сатаной, критиком создания Яхве. Ибо Сатана, как он изображен в этой сцене, не враг бога, но противник человека, его искуситель и обвинитель. Он настаивает на том, что Иов боится бога не даром, что его безупречность обусловлена количеством его стад, его сытостью и благополучием.

Вопрос, как мы видим, поставлен остро: что такое святость — добронравие человека, твердо знающего, что за хорошее поведение причитается награда, или же верность до конца, имеющая опору только в себе самой? Книга Иова относится к разряду учительных. Автор называет Бога именем Яхве, известным народу завета, и это свидетельствует, что он был израильтянином. Иов же и его друзья используют слова "Бог" и "Всемогущий" (за исключением 12,9).

Вот первое в речи Божьей — Господь не решает загадки, а ставит. Господь не хочет объяснить Своей цели, и само это, словно пламенный перст, указует на Его цель. Загадки Божьи утешают сильнее, чем ответы человеческие.

Бог бранит и того, кто Его обвинял, и тех, кто Его защищал; сшибает одним и тем же методом и пессимистов, и оптимистов. Утешители утешали поверхностно, машинально, и потому слова их оборачиваются против них с такой красотой и мудростью.

Господь заставляет нас увидеть мир на чёрном фоне небытия. Чтоб удивить человека, Бог становится богохульником; можно сказать, что Он становится безбожником. Показывая Иову, одно за другим, разные творения — коня, орла, осла, ворона, павлина, страуса, крокодила, — Он так описывает их, что они становятся чудищами. Всё это вместе — какой-то псалом, какая-то песнь удивления. Творец дивится тому, что сотворил. Вот оно, третье свойство книги: Иов ставит вопросительный знак, Бог отвечает восклицательным. Вместо того чтобы объяснить мир, Он утверждает, что мир намного нелепей, чем думал Иов. Но и этого мало: в речи Божьи автор — с той бессознательной точностью, какую мы часто видим в древнем эпосе, — вложил ещё одну, совсем уж дивную тонкость. То там, то сям, в метафоре, в образе, в скобках вдруг видится, что тайна Господня — радостна, а не печальна.

Ведь только дай человеку подумать, что преуспеяние — награда праведности, он тут же погибнет. Если оно — награда праведности, значит, оно — свидетельство праведности. Слишком трудно награждать успехом хороших людей; куда легче считать хорошими преуспевших, что и делают наши газеты и наши дельцы. Бог не сказал Иову, что тот наказан за грехи или для его же блага. Мы знаем из пролога, что Иов страдал не потому, что он хуже других, а потому, что он лучше. Урок этой книги в том, что человека утешит лишь парадокс. Не буду говорить, что ждало впереди странную истину о лучшем из людей в дурном мире. Да и так понятно, что в самом свободном, самом глубоком смысле лишь один Человек в Ветхом Завете — Личность; и предвосхищен раб Яхве язвами Иова.