Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Почепцов Г. Паблик Рилейшнз для профессионалов.doc
Скачиваний:
7
Добавлен:
01.07.2025
Размер:
4 Мб
Скачать
☆

§3. Семиотика

Когда с экрана телевизора о появлении той или иной фи­гуры говорят как о знаковой (например, этот вице-премьер является знаковой фигурой, олицетворяющей реформы), то подобное употребление опирается на инструментарий семи­отики. Когда в преддверии третьего голосования по поводу выборов С. Кириенко премьером России генеральный дирек­тор Центра политических технологий И. Бунин говорит об оппозиции, что "им нужна символическая уступка со сторо­ны власти" (новости НТВ, 1998, 23 апр.), то это также опора на семиотический аспект. Когда А. Делон прилетает в Крас­ноярск, говоря, что "Мой друг пригласил меня на день рож­дения", то это также использование знака-Делона для улуч­шения символического веса знака-Лебедя.

Семиотика изучает символические миры, в которых живет человек, и в этом ее особая ценность для ПР. Мы декодиру­ем окружающую нас действительность благодаря вербаль­ным и невербальным символам. К примеру, присутствие символов успеха/неуспеха помогает нам четко отличить ни­щего от преуспевающего бизнесмена. В мире символов до­статочно часты переносы одних символизации на другие. К примеру, мотоцикл "Харлей-Дэвидсон" моделируется как "конь современности", притягивая к себе весь ассоциатив­ный ряд, связанный с путешествиями и тд.

Чарльз Моррис, один из создателей семиотики, пишет: "Семиотика предоставляет базис для понимания основных форм человеческой деятельности и их взаимоотношений, поскольку вся эта деятельность и отношения отражаются в знаках, которые служат посредниками между этими дейст­виями"1. Свою книгу он начинает следующим положением: "Люди являются наиболее значимыми использующими зна­ки животными. Животные, отличные от человека, конечно, реагируют на некоторые вещи как на знаки чего-либо дру­гого, но эти знаки не достигают той степени сложности и развернутости, которая обнаруживается в человеческой ре­чи, письме, искусстве, тестирующих приборах, медицин­ском диагнозе и сигнальных инструментах. Наука и знаки нераздельно взаимосвязаны, поскольку наука предоставля­ет человеку более достоверные знаки, а также воплощает свои результаты в системы знаков"2. Мы видим, что знако-вость является всеобъемлющим феноменом, и с этой точки зрения ПР также не избежать опоры на закономерности, сформулированные в рамках семиотики.

Основной единицей семиотики является знак. Это эле­ментарная единица, не делимая далее без потери своих свойств, в которой есть две составные части — форма и со­держание, связанные между собой условной связью. Услов­ной, поскольку она вводится самой системой знаков, а не представлена в реальности. Например, кивок головой мо­жет означать у нас согласие, а в Болгарии та же форма по­лучает значение отрицания. Или слово, например, "рыба", которое, как и большинство слов естественного языка, не имеет связи между физическим объектом, обозначаемым данным знаком, и его формой.

Словесные знаки, по Фердинанду де Соссюру, имеют две характеристики: линейный характер формы, когда мы не можем произнести все звуки сразу, а только один за другим; вторая характеристика — это отмеченная выше связь между формой и содержанием, носящая условный характер. Фер­динанд де Соссюр считал лингвистику подразделом семи­отики, которая изучает законы вербального языка.

Чарльз Пирс разграничил знаки-индексы, знаки-иконы и знаки-символы. Для индекса характерна реальная смежность знака и объекта (к примеру, дым над костром рассматривает­ся как знак костра). Здесь знак реально является частью дей­ствительности, как и сам объект. Иконические знаки — это знаки, подобные объекту. Примером могут служить рисунок, фотография и т. д. Здесь, как и в последующем случае, знака уже нет в изображаемой действительности, это чисто искус­ственное образование, отделенное от изображаемого объекта. Знак-символ вообще не имеет обоснованной связи между формой и содержанием, она условна. Мы ее принимаем как данность, обучаясь системе данного языка. Примерами зна­ков-символов могут служить слова естественного языка.

Чарльз Моррис подчеркивал, что "высказывания газет, политические кредо, философские системы все больше и больше рассматриваются в терминах интересов, которые выражаются и управляются производством и использовани­ем знаков"3. Политика — это символическая действитель­ность, и она в сильной степени обслуживается семиотикой, даже без четкого осознания этого. Это касается и внутрен­ней политики, и в еще большей степени политики внеш­ней, где от имиджа страны зависит не только ее роль и поведение, но и возможность привлечения внешних инвес­тиций. Известный по своим рекламным работам россий­ский режиссер Юрий Грымов, к примеру, готов начать про­ект "Модно жить в России", включающий в себя серию социальных рекламных работ и социальных акций. Он го­ворит: "Надо поднимать наш имидж, за которым будут под­ниматься и сами люди. Америка, между прочим, тратит ги­гантские деньги на пропаганду своего образа жизни. Я уверен, что и у нас в государстве поймут необходимость этого дела. Я бы ради него бросил все..."4 При этом такой подход в любом случае соответствует ожиданиям населения.

Если посмотреть на данные Ю. Левады5, то в целом за воз­рождение социализма в России — 31% населения, не под­держивают эту идею — 48%, не дают ответа — 21%.

Семиотика может помочь ПР дать ответ на самый глав­ный вопрос: как символизировать лидера, какие его физиче­ские характеристики имеют те или иные символические зна­чения. Со времен Ричарда Никсона американцы пришли к центральной аксиоме действия ПР в области политики: из­биратель не имеет личностного контакта с кандидатом, он реагирует только на телевизионную картинку, поэтому для эффективного воздействия следует влиять на картинку, на телевизионный имидж кандидата, корректируя его необхо­димым образом, но не меняя самого кандидата.

Семиотика достаточно серьезно исследовала массовые формы культуры, то есть те формы, в которых в первую очередь заинтересован сам потребитель. Умберто Эко даже назвал свою книгу "Роль читателя", выводя многие струк­турные особенности массовой культуры из роли читающе­го, считая его равноправным участником и создателем мас­сового продукта, наравне с автором6. И поскольку эти параметры отражают внутренний мир населения более чет­ко, чем сориентированная на элиту высокая литература, они представляют особый интерес для ПР. Одной из важ­ных характеристик такой массовой литературы У. Эко счи­тает ее сильную избыточность, называя это "жаждой избы­точности". "Мы можем сравнить роман Флеминга с игрой в футбол, в которой мы знаем заранее место, количество и персональный состав игроков, правила игры и тот факт, что все будет происходить в области высокого напряжения, за исключением того, что в игре в футбол мы не знаем до са­мого конца, кто победит"7. Техника письма Яна Флеминга такова, что многие страницы его книг посвящены описани­ям действий и так хорошо известных читателям. Герой за­водит машину с подробным описанием каждого действия. Герой закуривает сигарету... и т. д. Эту максимальную опо­ру на обыденное и знакомое Умберто Эко считает ритори­ческим приемом. "Под "риторикой" я понимаю искусство убеждения, основанное на endoxa, то есть на общих мнени­ях, разделяемых большинством читателей"8.

Есть еще одна важная параллель с ПР: массовая культура

с неизбежностью приходит к образу супермена, без него она

не станет массовой. Практически тот же путь проделывает и политика, выходя на символические ценности, типа "пре­зидент как отец нации". Поэтому явление супермена, его характеристики и реализация их в текстах весьма интерес­ны для ПР. Ведь политические проблемы ПР — это также проблемы "суперменов", только в политике. Естественно, есть и отличия. К примеру, супермен, как правило, имеет внеземное происхождение, чего никак нельзя сказать о по­литиках. Но есть и серьезное сходство; Умберто Эко пишет, что любой бухгалтер в любом американском городе лелеет мечту вдруг и внезапно оказаться суперменом9. Сходные модели восприятия характерны и для взаимоотношений между средним гражданином и его президентом. Он, с од­ной стороны, обладает понятными ступеньками в его лест­нице движения к успеху; с другой стороны, он должен об­ладать набором совершенно иных качеств, не свойственных простому человеку. Президент одновременно занижен и за­вышен. На заниженном уровне я равен с ним, на завышен­ном — нет. Такая же двойственная проблема есть и в слу­чае супермена, интерес к которому связан с достаточным числом непредсказуемых событий. "Мистический характер воплощает закон, или универсальное требование, — пишет Умберто Эко, — и, следовательно, должен быть частично предсказуем и не может преподносить нам сюрпризы; харак­тер в романе хочет скорее быть человеком, как все осталь­ные, и то, что может произойти с ним, является также не­предсказуемым, как то, что может произойти с нами". Таким же образом У. Эко характеризует героев комиксов. Это архетип, отражающий коллективные представления многих, но он "маркетирован" в сфере романтической. У. Эко считает супермена героем "внешне-ориентирован­ного человека" (по Дэвиду Рисмену), которому общество предоставляет результаты проектов, уже совершенных без него. "В рекламе, как и в пропаганде, и в области челове­ческих отношений, отсутствие измерения "планирования" является основой установления патерналистской педагоги­ки, которая требует скрытого убеждения, что субъект не от­вечает за свое прошлое, не управляет своим будущим и да­же не подлежит законам планирования..."10.

Каковы характеристики подобных супергероев? Они мо­гут сбросить правительство, победить армию. С другой сто-

роны, они добры, высокоморальны. Для этих героев нет ог­раничений ни в физической, ни в умственной, ни в техно­логической сферах. Имея возможности вершить галактиче­скую политику, супергерой действует на уровне небольшого сообщества. Соответственно, если взглянуть на его против­ника, то он также не стремится бороться с организованной преступностью, коррумпированными политиками, распро­странением наркотиков. Объектом его гнева могут оказать­ся, например, банковские грабители. Умберто Эко пишет: "Единственной видимой формой, которую принимает зло, становится нападение на частную собственность"11. Кстати, супермен тратит очень много времени и на ПР-деятель-ность в ее чистом виде (например, сбор денег для сирот и бездомных). Умберто Эко вводит следующее правило этого конкретного типа текста: "Как зло принимает только фор­му нападения на частную собственность, так добро предста-вимо только как благотворительность"12.

Фигура злодея была отшлифована не только в наших процессах против врагов народа, но и в многочисленных романах Флеминга. Умберто Эко формулирует ряд общих характеристик, которые каждый раз проявляются в образах злодеев в романах Яна Флеминга. "Злодей рождается в эт­нических областях, простирающихся от Центральной Евро­пы до славянских стран и до средиземноморского бассейна: часто он смешанной крови, а его происхождение сложно и невнятно. Он асексуален или гомосексуален, или в любом случае не является сексуально нормальным. У него удиви­тельные находчивость и организационные качества, кото­рые помогают ему получить большое богатство и с помо­щью которых он работает в помощь России: для этой цели он задумывает план фантастического характера, прорабо­танный до мельчайших деталей, направленный на то, что­бы создать серьезные трудности или для Англии, или для свободного мира в целом"13. Такой тип врага в достаточной степени предопределяет тип героя, и наоборот.

Женская фигура у Флеминга, зависимая от злодея, посте­пенно переходит к герою. Женскую схему у Флеминга мож­но представить в следующем виде: 1) девушка прекрасна и в основе своей положительна; 2) в прошлом она прошла ряд испытаний; 3) именно они привели ее на службу к злодею;

4) после встречи с Бондом она обнаруживает новые воз­можности в себе; 5) Бонд обладает ею и потом теряет ее. То есть женская фигура здесь также является четкой сюжетной единицей. Ее роль Умберто Эко называет "ролью преследу­емой девственницы".

Подобные тексты исследователь ставит на один уровень с мыльными операми. И это не отрицательная оценка. Мы не имеем права смотреть на данные вещи свысока, поскольку они пользуются огромной популярностью и четко предо­ставляют определенные "социальные витамины" обществу, которых ему не дает высокая литература и искусство. Все эти явления Умберто Эко объединяет иными условиями восприятия: "Поскольку декодирование сообщения не мо­жет быть сделано его автором, но зависит от конкретных условий восприятия, трудно догадаться, что представляет или будет представлять собой Флеминг для его читателей. Когда акт коммуникации провоцирует ответ в обществен­ном мнении, определенная верификация происходит не в пределах книги, а в обществе, которое ее читает"14.

Не менее важные семиотические наблюдения над массо­вой культурой представлены в работах Джона Фиске. Он использует как объекты для изучения самые разноплановые проявления массовой культуры: от джинсов до песен Ма­донны15. Исходная семиотическая идея джинсов была свя­зана с деревенской жизнью, работой, традициями. Они бы­ли вне классовых и половых различий. Джинсы в их сегодняшней интерпретации отражают такие характеристи­ки, как современность (кстати, вспомним, насколько "за­падными" они были при первых появлениях в СССР, они даже идеологически были отмаркированы как еретический предмет, с которым следовало бороться), досуг (а не рабо­ту), женственность, социальную выделенность. Происходит переход от всеобщности к определенному личностному смыслу: как от типографски набранного поздравления к личностному, написанному от руки конкретному человеку и от конкретного человека. "Джинсы сместились в мир, где классовые отличия и тонкие различия внутри класса стали важны"16. И далее: "Вместе с классовыми различиями идут различия пола. Весьма значимо, что так много рекламы джинсов направлено на женщин, в нашем патриархальном

обществе женщины более обучены, чем мужчины, вклады­вать свою социальную идентичность, самооценку и сексу­альность во внешний вид своих тел"17.

Что касается поп-певцов (и, в частности, Мадонны), то коммуникативный смысл их существования Джон Фиске видит в транслятивной природе их деятельности. Если текст высокой литературы является самоценностью, и процесс восприятия никак не может завысить его, то в случае Ма­донны дело обстоит иначе. Он пишет: "Мадонна как текст, или даже как серия текстов является неполной до тех пор, пока она не поставлена в условия социальной циркуляции. Ее политика пола лежит не в области ее текстуальности, но в области ее функциональности. Она является образцовым популярным текстом, поскольку она наполнена противоре­чиями — она содержит патриархальные значения женской сексуальности и сопротивляющиеся им, словно ее сексуаль­ность предназначена для нее самой и не требует мужского одобрения. Ее текстуальность предлагает как патриархаль­ность, так и пути сопротивления ей в беспокойном неста­бильном напряжении"18. Такая форма реализации имеет важные последствия: Мадонну могут рассматривать как свой объект абсолютно все. Она как бы закладывает в усло­вия своего функционирования максимальный охват аудито­рии. И это не просто аудитория, это аудитория, которая смотрит с обожанием. Это не информирование, это нечто совершенно иное. Собственно, в отличие от высокой куль­туры объектом обожания в культуре массовой становится не автор или текст, а сам исполнитель — вот где основная ак­сиоматика существования поп-культуры. "В популярной культуре объектом обожания в меньшей степени является текст или художник, и в большей степени — исполнитель, а исполнитель, такой, как Мадонна, существует только ин­тертекстуально. Ни один концерт, альбом, видеоклип, по­стер или обложка альбома не является адекватным текстом Мадонны. Интертекстуальная компетентность является центральным моментом для производства создания попу­лярных значений из текстов"19.

В этом рассмотрении Фиске приходит к тем же выводам, что и Умберто Эко, который также говорит об итеративной схеме массовой культуры. Мнение самого Джона Фиске тако-

во: "Скудность индивидуального текста и подчеркивание по­стоянной циркуляции значений означает, что популярная культура отмечена повторяемостью и сериальностью, кото­рые, среди других эффектов, позволяют легко соответствовать рутинам ежедневной жизни. Журналы выходят еженедельно или ежемесячно, пластинки крутятся постоянно, телевидение организовано в серии и сериалы, одежда носится и выбрасы­вается, видеоигры играются снова и снова, спортивная команда проводит игру за игрой — популярная культура стро­ится на повторе, ни один из ее текстов не является достаточ­ным, ни один из этих текстов не является полным объектом. Культура состоит только из значений и удовольствий в посто­янном процессе"20. Этот феномен, отмеченный как У. Эко, так и Дж. Фиске, находит свое объяснение в уровне среднего человека, которому трудно подняться до высот художествен­ной культуры, но ему зато легко доступны циркуляции куль- ! туры массовой. При этом перед нами не пассивный вариант • восприятия готового, как считает Джон Фиске. "Мало удо- i вольствия в принятии готовых значений, даже подходящих по ! существу. Удовольствие возникает как из силы и процесса производства значений из своих ресурсов, так и из чувства, > что эти значения является нашими в противоположность чу­жим. Популярные удовольствия должны принадлежать угне­тенным, они должны содержать элементы оппозиционности, уклончивости, скандальности, нападения, вульгарности, со­противления. Удовольствия, получаемые от идеологического конформизма, являются безгласными, они гегемоничны; они не являются популярными удовольствиями и работают в оп­позиции к ним"21.

Так мы выходим еще на одну тему Джона Фиске — попу­лярные тексты как выразители протеста против официаль­ной идеологии. Он в принципе считает мыльные оперы эта­ким супермаркетом значений, из которого каждый берет то, что ему по душе. Он пытается объяснить популярность на­силия в массовой культуре тем, что оно является метафори­ческим отражением классового или социального конфликта. "Насилие является популярным, поскольку представляет со­бой конкретную репрезентацию социального доминирова­ния и подчинения, и поскольку оно выражает сопротивле­ние этому подчинению. Социально и расово обездоленные

могут увидеть своих социальных представителей в конфлик­те с силами доминирования, и на ранних стадиях нарратива в счастливом конфликте: злодеи выигрывают все, кроме по­следней битвы"22. Еще одной характеристикой насилия яв­ляется его принадлежность к мужской культуре в качестве противодействия доминированию. "Сильвестр Сталлоне, как Рембо или как Роки, осуществляет насилие над расово или социально подчиненным телом, мускулы которого пре­доставляют подчиненным единственно возможное средство достичь мужского статуса, хотя бы и символически. В по­добной мужской популярной культуре женщины обычно представимы как жертвы или шлюхи — две основные мета­форы, с помощью которых может быть продуктивно выра­жена их подчиненная по отношению к мужчине роль"23. При этом популярную культуру привлекает не просто наси­лие, а такой тип насилия, который является структурной ме­тафорой, отражающей распределение власти в обществе. Это как бы удовольствие для подчиненных. С этой перспек­тивы иной видится и роль "мыльных опер" и других подоб­ных коммуникативных структур. Женщины -зрительницы не просто переносят себя в роли прекрасных героинь, но дела­ют это как бы с отрицанием своего нынешнего положения, которое трактуется как недостойное, нечестное, неинтерес­ное. В ситуации СНГ мы можем найти определенное облег­чение в том, что "мыльная опера" для нас имеет явный ино­странный оттенок, потому подобный перенос может восприниматься не так остро, ибо так живут не другие клас­сы, а в других странах. Поэтому пересказываемыми стано­вятся многие бытовые детали, совершенно чуждые по своей роскоши для нашего зрителя.

Умберто Эко также провел исследовательскую работу в области ПР в своем исследовании "Стратегии лжи", посвя­щенном телевизионному выступлению Ричарда Никсона в период Уотергейтского скандала24. 30 апреля 1973 г. Ричард Никсон, пытаясь спасти себя в глазах общественного мне­ния, пытался оправдаться по телевидению. Но произошло обратное: если до этого телевизионного выступления лишь небольшое число американцев не верило Никсону, в ре­зультате этого оправдательного текста число тех, кто ему перестал доверять, перевалило через пятьдесят процентов.

У.Эко рассматривает тип аргументации Р.Никсона в виде сюжета, близкого к сказке о Красной Шапочке. При этом возникает следующая сопоставительная таблица25:

Функпии

Красная Шапочка

Перл-Харбор

Вестернов-ека модель прессы

Речь Никсона

Герой

Красная Шапочка

Амери­канцы

Амери­канцы

Президент

Ценность ность

Безопас­ность и сила

Безопас-

Контроли­руемое пра­вительство

Американ­ский способ жизни

Запрет

Не останав­ливаться в лесу

Быть наготове

Не коррум­пироваться

Не шпионить

Злодей

Волк

Японцы

Президент

Беззаботные сотрудники

Нарушение запрета

Красная Шапочка заговарива­ет с Волком

Самона­деянность

Уотергейт

Раздражение в Китае и Вьетнаме

Неудача

Красную Шапочку обманывают

Перл-Харбор

Злоупо­требление властью

Потеря доверия

Спаситель Лесорубы

Амери­канцы

Пресса и суд

Президент

Борьба Победа

Преследо­вание Волка Волк убит

Вторая мировая война Японцы сдаются

Журналист­ское рас­следование Белый дом попадает под расследование

Правитель­ственное расследование Плохие сотрудники уволены

Ценности восста­новлены

Безопас­ность

Безопас­ность и сила

Контроль над прави­тельством

Американ­ский способ жизни

Оценка фактов

Герой был неосторо­жен, но его спасают

Герой был неосторо­жен, но смог сам себя спасти

Злодей пытался лгать сооб­ществу, но обществен­ные герои наказали его

Герой был неосторожен но смог сам спасти себя

Как видим, он также сравнивает поведение Никсона с двумя другими "сюжетами": нападением на Перл-Харбор и освещением прессой этого события в стиле вестерна. Рас­сматриваемый сюжет выглядит следующим образом: "Аме­риканцы хотят иметь правительство, ответственное за свои действия и которое может быть проконтролировано обще­ственным мнением; злодей (здесь — президент) вместо это­го совершил ряд действий, ведущих к неограниченной и скрытой власти Белого дома, к реальному злоупотреблению властью за счет гражданских свобод. Пресса и суд затем включаются в дело и через серию расследований и обвине­ний им удается поставить Белый дом и президента под следствие; цель выполнена, а правительство не может избе­жать контроля граждан"26. В результате публика получила для оценки такие противоречащие друг другу "сюжеты". Никсон пытался повернуть интерпретацию ситуации так, чтобы он предстал обманутым героем, которому в результа­те удается спасти американский образ жизни. То есть одна история, которую активно продуцировала пресса, смени­лась иной, где президент сместился с позиции злодея на роль героя. Реально это была хорошо продуманная ПР-ак-ция. Что же произошло в результате? Оказалось, что хоро­ший текст был доверен плохому "актеру", который все и испортил. У. Эко суммирует ситуацию следующим образом: "Нарративная конструкция была бы прекрасной, если бы текст остался в письменной форме. Но он был "произне­сен". И каждый мускул на лице Никсона выдавал замеша­тельство, страх, напряжение. Такая хорошая история с плю­сами счастливого конца была рассказана перепуганным человеком. Напуганным от начала и до конца. Речь Никсо­на была визуальным воспроизведением небезопасности, сыгранная "гарантом безопасности". Именно этот страх американцы и ощутили на своих телеэкранах"27. Здесь сле­дует учесть и то, что команда Никсона в области ПР сдела­ла гораздо больше администраций других президентов, ко­торые сравнимы уже только с частями отработанной при Никсоне изощренной системы.

Как видим, проявляется множество пересечений ПР и се­миотики. И тут читателя следует отослать на такие незатро­нутые нами параллели: семиотика визуальной коммуника-

ции (работы ГОЛотмана, Б.Успенского, П.Флоренского, Р.Барта), семиотика поведения (работы ЮЛотмана), семи­отика театра (П.Пави), семиотика рекламы (Р.Барт).

1 Morris Ch. W. Foundations of the Theory of Signs. — Chicago, 1938. — P. 58.

2 Ibid. -P.I.

3 Uid. - P. 38.

4 Труд. — 1996. — 7 января.

5 Известия. — 1996. — 11 января.

6 Eco U. The Role of the Reader. — L., 1979.

7 Ibid. - P. 160.

8 Ibid. - P. 161.

9 Ibid. - P. 108.

10 Ibid. - P. 117.

11 Ibid. - P. 123.

12 Ibid. - P. 124.

13 Ibid. - P. 151.

14 Ibid. - P. 172.

15 Fiske J. Understanding Popular Culture. — London etc., 1992.

16 Ibid. - P. 7.

17 Ibid. - P. 10.

18 Ibid. - P. 124.

19 Ibid. - P. 125.

20 Ibid. - P. 126.

21 Ibid. - P. 127.

22 Ibid. - P. 136.

23 Ibid. - P. 136-137.

24 Eco U. Strategics of Lying // On Signs. — Baltimore, 1985.

25 Ibid. - P. 1.

26 Ibid. - P. 8.

27 Ibid. -P. 11.

Литература

Барт Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика. — М., 1989

Барт Р. Мифологии. — М., 1996

Бодрийар Ж. Система вещей. — М., 1995

Иванов В.В. Очерки по истории семиотики в СССР. — М., 1976

Из работ московского семиотического круга. — М., 1997

Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре. — СПб., 1994

Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров. Человек — тексг — семиосфера —

история. — М., 1996

Лотман Ю.М. Культура и взрыв. — М., 1992

Лотман Ю. Семиотика кино и проблемы киноэстетики. — Таллин, 1973 Лотман Ю.М. Структура художественного текста. — М., 1970 Лотман Ю., Цивъян Ю. Диалог с экраном. — Таллинн, 1994 Лотман Ю1М. и тартуско-московская семиотическая школа. — М., 1994

Лотмановский сборник. — Вып. 1-2. — М., 1995-1997

Московско-тартуская семиотическая школа. История, воспоминания, раз­мышления. — М., 1998

Пави П. Словарь театра. — М., 1991

Почепцов Г.Г. История русской семиотики до и после 1917 года. — М., 1998

Семиотика и искусствометрия. — М., 1972

Строение фильма. — М., 1985

Успенский БА. Избранные труды. — В 2-х тт. — М., 1996

Успенский Б.А. Семиотика искусства. — М., 1995

Флоренский Л.А. Анализ пространства и времени в художественно-изобра­зительных произведениях. — М., 1993

Broms И., Gahmberg H. Semiotics of Management. — Helsinki, 1987

Eco U, The Role of the Reader. — Bloomington etc., 1979

Eco U. A Theory of Semiotics. — Bloomington etc., 1976

Fiske J. Understanding Popular Culture. — London etc., 1992

Melrose S. A Semiotics of the Dramatic Text. — Houndmill etc., 1994

Metz C. Imaginary Signifier. — Bloomington, 1982