§ 6. Герменевтика, теория литературы, теория мифа

Герменевтика

Герменевтика представляет собой искусство понимания (истолкования). Человечество все время оперирует с текста­ми. Священные тексты прошлого требовали более внима­тельного прочтения, чем тексты массовой культуры сего­дняшнего дня, поэтому возникновение герменевтики вполне объяснимо.

Мы стремимся перейти от знака к значению и ищем ав­торитетные пути такого перехода. В том числе прошлое об­ладало также традицией аллегорической интерпретации, ког­да в словах искался очень глубинный, часто мистический смысл. Поэтому Г. Шлет видит в истории два вида герме­невтики: "В первом случае слово как знак, подлежащий ис­толкованию, указывает на "вещь", предмет и на объектив­ные отношения между вещами, которые вскрываются путем интерпретации, и сами эти объективные отношения, оче­видно, связывают сообщающего о них; во втором случае слово указывает только намерения, желания, представления сообщающего и интерпретация так же свободна и даже про­извольна, как свободно желание сообщающего вложить в свои слова любой смысл или много смыслов, поскольку это соответствует его намерениям"1.

В рамках этого направления возникает понятие герменев­тического круга: это понимание части с точки зрения цело­го, а целого — с точки зрения частей. В принципе герменев­тика стремится понимать текст даже лучше, чем сам его создатель. Или, как пишет Х.-Г. Гадамер: "Художник, созда­ющий образ, не является его признанным интерпретатором. В качестве интерпретатора он не является высшим автори­тетом, не имеет никакого принципиального преимущества перед реципиентом, поскольку он сам себя осмысливает, он выступает как собственный читатель"2. г. Шлет формулиру­ет круг следующим образом: нельзя интерпретировать без знания логики и грамматики, но сам говорящий облекает свою речь в форму логическую и грамматическую, уже зара­нее обладая пониманием того, что хочет сказать3. Он же приводит такие каноны герменевтики, сформулированные ее гтттателем Фтэ. Шлейепмяуелпт^г-

"1. Все, что еще нуждается в более близком определении в данной речи, может определяться только из языка автора и его первоначального круга читателей.

2. Смысл всякого слова в данном месте должен опреде­ляться по его связи со смыслом контекста"4.

Таким образом очерчена плоскость, где герменевтика ве­дет свои построения. Задают ее понятия знака, значения, символа. Естественно, что герменевтику интересуют не эле­ментарные переходы от знака к значению, а те из них, где этот путь не столь четко определен. Общий элемент, кото-' рый видит в этом случае П. Рикер, это "определенная кон­струкция смысла, которую можно было бы назвать дву­смысленной или многосмысленной; ее роль всякий раз (хотя и несходным образом) состоит в том, чтобы показы­вать, скрывая. И я хотел бы свести этот анализ языка к се­мантике показанного-скрытого, к семантике многозначных выражений"5. Об этом же говорит и Х.-Г. Гадамер: "Усилие понимания имеет место повсюду, где не происходит непо средственного понимания либо где приходится принимать в расчет возможность недоразумения"6. То есть речь в обоих случаях идет о принципиальном усложнении объекта, кото­рый в свою очередь требует усложненного понимания и по­мощи герменевтики. В каких случаях мы выходим на по­добные ситуации? Одну из них называет Гадамер: "Где речь является искусством, там искусством является также пони­мание. Всякая речь и всякий текст, таким образом, в прин­ципе связаны с искусством понимания, герменевтикой, и тем объясняется взаимопринадлежность риторики (как раз­дела эстетики) и герменевтики: всякий акт понимания, со­гласно Шлейермахеру, — это преобразованный акт речи, реконструкция некоторой конструкции. Соответственно герменевтика — это нечто вроде перевернутой риторики и поэтики"7. В другой своей работе "Семантика и герменев­тика" Гадамер продолжает отчленять "мир" герменевтики. Семантика, как он считает, описывает языковую действи­тельность как бы извне. "Герменевтика же сосредотачивает­ся на внутренней стороне обращения с этим миром знаков или, лучше сказать, на таком глубоко внутреннем процессе, как речь, которая извне предстает как освоение мира зна­ков. Как семантика, так и герменевтика, каждая по-своему,

тематизирует всю совокупность человеческих отношений к миру, как они выражены в языке. Наконец, и семантика, и герменевтика ведут свои поиски, отвлекаясь от наличной множественности языков"8.

Тип знаковости, с которой работает герменевтика, — это символ. П. Рикер так определяет его: "Я называю символом всякую структуру значения, где один смысл, — прямой, пер­вичный, буквальный, означает одновременно и другой смысл, косвенный, вторичный, иносказательный, который может быть понят лишь через первый"9. Соответственно, от­талкиваясь от подобного понимания символа, он приходит к понятию интерпретации: "это работа мышления, которая со­стоит в расшифровке смысла, стоящего за очевидным смыс­лом, в раскрытии уровней значения, заключенных в букваль­ном значении"10. Переход от знака к значению особенно неоднозначен в сферах, где код (грамматика) возникает в са­мом процессе восприятия, как это имеет место, к примеру, в кино. За счет этого расхождения в восприятии киноискусст­ва столь часто звучат обвинения в элитарности, заумности.

В классической герменевтике речь идет о двух видах пони­мания — грамматическом и психологическом (как раз Шлей­ермахеру принадлежит заслуга в разработке последнего). В современных терминах это лингвистическое и историческое (как бы реальное понимание личности пишущего, цепи его поступков). В рамках грамматического понимания устанав­ливается основное значение слова и его данное контекстное употребление. И здесь мы выходим на сближение герменев­тики и ПР на базе коммуникации. Ведь как пишет Г. Шлет: "Сообщение есть та стихия сознания, в которой живет и дви­жется понимание. Сообщаемое — сфера герменевтики. Data, которые ведут к предмету понимания и на которых органи­зуется все его содержание, — слова, как знаки"11.

Фр. Шлейермахер предложил следующие правила психо­логического (технического) истолкования12:

в правило первое: психологическое истолкование долж­но начинаться с общего обзора, который дает возмож­ность понять единство произведения и основные чер­ты композиции;

• правило второе: применять герменевтический круг — соотношение части и целого;

• правило третье: стремиться к совершенному понима- нию стиля и не только в рамках языка, но и мышления; • правило четвертое: этого совершенного понимания

можно достичь лишь приблизительно;

• правило пятое: следует уравнять позиции автора и ис- толкователя, т.е. истолкователю следует знать не толь­ко биографию автора, но и литературный контекст в момент появления его произведения; • правило шестое: пользоваться при истолковании как интуитивным методом ("прочувствования"), так и сравнительным (аналитическим);

• правило седьмое: идею (цель) произведения можно по­нять только исходя из объединения двух моментов — содержания произведения и круга его адресатов, для которых это произведение было написано. Почему ПР заинтересована в герменевтике? Совершенно понятно, что интерпретация коммуникаций, проводимых в рамках ПР, должна строиться с учетом всех возможных вари­антов. К примеру, предварительный просмотр рекламных предвыборных роликов включает работу десятка разных спе­циалистов, которые пытаются предугадать различные воз­можные негативные последствия их не той интерпретации на экране. У герменевтики есть еще одна важная с точки зрения ПР особенность — это резкое завышение позиции интерпре-танта. Мы постоянно и в других направлениях старались под­черкивать именно этот аспект из-за того, что завышение ро­ли аудитории весьма важно для ПР. Без точного знания своего сегмента аудитории невозможно создать вариант эф­фективного сообщения. И герменевтика, и ПР "центрирова­ны" на сообщении и на аудитории. П. Рикер видел как бы две герменевтики: одна направлена на восстановление пропущен­ного, другая — на создание новых символов. При этом он приходит к весьма важному для нас выводу: "Необходимо еще понять, что система противонаправленных фигур: фигур, устремленных вперед, и фигур, которые отсылают к символи­зируемому, к тому, что уже существует, — это одна и та же система"13. Это важно как тип руководства для ПР, когда со­здание новых символизации необходимо должно опираться на законы той же системы. И даже общая цель герменевтики весьма напоминает требование гармонизации отношений, не­редко возникающее в том или ином из определений ПР. Как

пишет Гадамер: "Цель любого понимания — достичь согла­сия по существу; ради этого мы общаемся друг с другом и до­говариваемся между собой. И задача герменевтики с незапа­мятных времен — добиваться согласия, восстанавливать его. История герменевтики это подтверждает. Можно вспомнить об Августине — ему необходимо было соединить Ветхий за­вет и Евангелие. Можно вспомнить о раннем протестантиз­ме — перед ним вновь встала та же самая проблема. Или об эпохе Просвещения..."14. Перед нами все время проходит ана­лиз различных систем символизации, который не может не быть важным для специалиста по ПР.

Литература

Гадамер Г.-Г. Истина и метод. — М., 1988

Гадамер Г.-Г. Актуальность прекрасного. — М., 1991

Герменевтика: история и современность. — М., 1985

Михайлов А.А. Современная философская герменевтика. Критический ана­лиз. — Минск, 1984

Рикер П. Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике. — М., 1995

Шпет Г.Г. Герменевтика и ее проблемы // Контекст. 1989-1992. — М., 1989 - 1992.

Теория литературы (поэтика)

Мы обратимся только к одной школе в рамках теории ли­тературы, именуемой формальным литературоведением. Ее пик пришелся на послереволюционный-довоенный период, и ряд эмигрировавших ее представителей (например, Р. Якобсон и Н. Трубецкой) донесли ее идеи на Запад, тем самым как бы закрепив их в научном сознании.

По крайней мере, две причины заставляют нас вниматель­нее рассмотреть именно это направление. Во-первых, не только просто долголетие этой школы столь важно, а то, что она дала основы совершенно иному направлению — семи­отике. И работы, к примеру, Р. Барта или К. Леви-Строса выполнены именно по методологии, заложенной тогда, с сильной опорой на механизмы, изученные, в первую оче­редь, в рамках лингвистики и затем перенесенные на худо­жественный текст. Во-вторых, особо интересна для ПР опре­деленная "всеядность" этой методологии: и В. Шкловский, и Ю. Тынянов, к примеру, столь же активно описывали кино, пользуясь инструментарием, выработанным формальным ли-

тературоведением. И последнее, но не менее важное из-за* этого: формальное литературоведение является одной из не­многих школ, имеющих не локальное, а международное зна­чение. Отталкиваясь от них, к примеру, во многом возника­ет французский структурализм. Уже только это должно заставить нас более внимательно присмотреться к достигну­тым в рамках него результатам.

Мы остановимся лишь на некоторых основных понятиях этой школы, и затем оценим их с точки зрения ПР.

Формалисты входят в литературоведение с идеей струк-а туры, формы. "Литературное произведение есть чистая фор­ма, она есть не вещь, не материал, а отношение материалов. И как всякое отношение и это — отношение нулевого из­мерения. Поэтому безразличен масштаб произведения, арифметическое значение его числителя и знаменателя. Шутливые, трагические, мировые, комнатные произведе­ния, противопоставления мира миру или кошки камню — равны между собой"15. Несомненно, в этом был элемент эпатажа, несомненно, небольшая книжка, которая, как вспоминал Шкловский, печаталась в типографии, где печа­таются визитки, и потому набиралась и печаталась лист по­сле листа, хотела быть замеченной. И ей это удалось. Об этом же главенстве формы говорит Борис Эйхенбаум в ста­тье с шокирующим публику того времени заглавием "Как сделана "Шинель" Гоголя". Опять эпатаж, ибо современ­ники могли воспринять подобную конструкцию только в контексте типа "как сделан автомобиль". Здесь Эйхенбаум вводит в конструкцию идею "сказа" как типа повествова­ния. "Совершенно иной становится композиция, если сю­жет сам по себе, как сплетение мотивов при помощи их мо­тивации, перестает играть организующую роль, то есть если рассказчик так или иначе выдвигает себя на первый план, как бы только пользуясь сюжетом для сплетения отдельных стилистических приемов"16.

Следующая линия, введенная в том же Розанове, говорит о пути, по которым идет смена жанров: "Блок канонизиру­ет темы и темпы "цыганского романа", а Чехов вводит "Бу­дильник" в русскую литературу. Достоевский вводит в ли­тературную норму приемы бульварного романа. Каждая новая литературная школа — это революция, нечто вроде

появления: нового класса. Но конечно, это только аналогия. Побежденная "линия" не уничтожается, не перестает суще­ствовать. Она только сбивается с гребня, уходит вниз гулять под паром и снова может воскреснуть, являясь вечным пре­тендентом на престол"17. Шкловский назвал это явление "канонизацией младших жанров", и потом его исследование было продолжено Юрием Тыняновым.

Борис Эйхенбаум вводит очень интересную теорию лите­ратурного быта, которая еще в недостаточной степени ис­пользуется и сегодня, хотя имеет явные прикладные осно­вания. Он подчеркивает как бы особенность литературы: "Литература, как и любой другой специфический ряд явле­ний, не порождается фактами других рядов и потому не сво­дима на них. Отношения между фактами литературного ря­да и фактами, лежащими вне его, не могут быть просто причинными, а могут быть только отношениями соответ­ствия, взаимодействия, зависимости или обусловленнос­ти"18. Он отталкивается при этом от идеи литературного факта, защищаемой Юрием Тыняновым, приводившим пример письма, которое может стать фактом жанра "лите­ратурная переписка", а может опять упасть в быт, стать просто документом, распиской. "Но в нужных условиях этот бытовой факт опять становится фактом литератур­ным"19. Тем же путем идет расширение какого-нибудь най­денного литературного приема на другие области: "Конст­руктивный принцип, проводимый на одной какой-либо области, стремится расшириться, распространиться на воз­можно более широкие области. Это можно назвать "импе­риализмом" конструктивного принципа"20.

Литературный быт — это условия создания текста и усло­вия его распространения. Б. Эйхенбаум пишет о новых ус­ловиях работы писателя: "Произведенная революцией соци­альная перегруппировка и переход на новый экономический строй лишили писателя целого ряда опорных для его про­фессии (по крайней мере в прошлом) моментов (устойчи­вый и высокого уровня читательский слой, разнообразные журнальные и издательские организации и пр.) и вместе с тем заставили его стать профессионалом в большей степени, чем это было необходимо прежде. Положение писателя при­близилось к положению ремесленника, работающего на

заказ или служащего по найму, а' между тем самое понятие литературного "заказа" оставалось неопределенным или противоречило представлениям писателя о своих литератур­ных обязанностях и правах"21. Он помещает текст в реаль­ные условия его создания и функционирования, поскольку именно они в сильной степени могут формировать его.

Еще одна идея формальной школы, ставшая в некотором роде ее символом, это идея автоматизации/деавтоматиза-ции. Привычное автоматизируется человеком. "При таком алгебраическом методе мышления, вещи берутся счетом и-пространством, они не видятся нами, а узнаются по первым чертам. ...При процессе алгебраизации, обавтоматизации вещи, получается наибольшая экономия воспринимающих сил: вещи или даются одной только чертой своей, напри­мер, номером, или выполняются как бы по формуле, даже не появляясь в сознании"22. Он приводит пример из днев­ника Толстого, когда тот замечает, что не помнит, вытирал ли он пыль с дивана. Для искусства автоматизация мертва, искусство заинтересовано в другом. "Целью искусства явля­ется дать ощущение вещи, как видение, а не как узнавание; приемом искусства является прием "отстранения" вещей и прием затрудненной формы, увеличивающий трудность и долготу восприятия, так как воспринимательный процесс в искусстве самоцелен и должен быть продлен; искусство есть способ пережить деланье вещи, а сделанное в искусстве не важно"23. Это верно даже психологически, совместно про­деланная работа запоминается.

Идея "отстранения", деавтоматизации сразу развертыва­ется далее. Б.Томашевский различает речь обиходную, практическую и речь художественную24. В обыденной комму­никации мы следим только за содержаниями, в рамках ком­муникации художественной для нас важны как форма, так и содержание. Кстати, он дает и определения риторики и по­этики, важные для нас: "Дисциплина, изучающая конструк­цию нехудожественных произведений, называется ритори­ка; дисциплина, изучающая конструкцию художественных произведений — поэтика. Риторика и поэтика слагаются в общую теорию литературы"25.

И уже в наше время идею автоматизации/деавтоматизации развивает Юрий Лотман. "Для того чтобы общая структура

текста сохраняла информативность, она должна постоянно выводиться из состояния автоматизма, которое присуще не­художественным структурам. Однако одновременно работает и противоположная тенденция: только элементы, поставлен­ные в определенные предсказываемые последовательности, могут выполнять роль коммуникативных систем. Таким об­разом, в структуре художественного текста одновременно ра­ботают два противоположных механизма: один стремится все элементы текста подчинить системе, превратить их в автома-тизованную грамматику, без которой невозможен акт комму­никации, а другой — разрушить эту автоматизацию и сделать самое структуру носителем информации"26.

И последняя, но очень важная для нашего последующего раздела идея структуры сказки, предложенная Владимиром Проппом. Книга его впервые была издана 1928 г., много­кратно переводилась за рубежом, пока в 1969 г. мы не со­зрели для ее переиздания. Основная идея его такова: хотя сказки говорят о разном, но многие происходящие в них события можно обобщить, если воспользоваться понятием функции. "Под функцией понимается поступок действую­щего лица, определяемый с точки зрения его значимости для хода действия"27. Под одну функцию "нарушения за­прета" подпадет и Красная Шапочка, рассказывающая Вол­ку, куда она идет, и Ивасик-телесик, пьющий из копытца. Он обнаружил 31 такую функцию, которые в традиционной волшебной сказке, как оказалось, даже расположены в оп­ределенной последовательности. Назовем первые из них:

1. Один из членов семьи отлучается из дома (отлучка).

2. К герою обращаются с запретом (запрет).

3. Запрет нарушается (нарушение).

4. Антагонист пытается произвести разведку (выведывание).

5. Антагонисту даются сведения о его жертве (выдача).

6. Антагонист пытается обмануть свою жертву, чтобы ов­ладеть ею или ее имуществом (обман).

7. Жертва поддается обману и тем невольно помогает врагу (пособничество) и т.д.

К. Леви-Строе, как мы увидим далее, смог развернуть эти функции в рамках своего исследования мифа.

А Умберто Эко (см. выше) показал, как Ричард Никсон пытался воспользоваться этими же функциями в своем тек-

сте, который должен был оправдать его перед населением. Кстати, идея опровержения очень сложна, и ПР должна все­ми силами искать пути построения разумного опровержения. Формальная школа "сделала свое дело", породив одну из школ семиотики, но не ушла, поскольку то стремление к точности и объективности, заложенное тогда, так и осталось непревзойденным. Какие уроки для ПР мы можем вынести из вышесказанного? Несомненный интерес для ПР пред­ставляют следующие понятия: деавтоматизация, позволяю­щая правильно строить рекламные ролики; литературный, быт, помогающий понять не только создание, но и условия распространения текстов; создание структуры текста через набор функций не только для создания опровержений, но и предвыборных текстов, оставляя четкое функциональное место для своих врагов. А проблема "сказа" отражает четко предвыборное выступление кандидата, когда в текст собы­тийный необходимо вплетать в максимальных объемах лич­ностную информацию. Так что теория литературы, как это не покажется удивительным, весьма важна для ПР.

Литература

Ауэрбах Э. Мимесис. — М., 1976

Барт Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика. — М., 1989 Ильин И. Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм. — М., 1996 Лотман Ю. М. Структура художественного текста. — М., 1970 Почепцов Г.Г. История русской семиотики до и после 1917 года. — М., 1998 Пропп В.Я. Морфология сказки. — М., 1969 Томашевский Б. Теория литературы (Поэтика). — Л., 1925 Хрестоматия по теоретическому литературоведению, 1. — Тарту, 1976 Сборники по теории поэтического языка. — Вып.1. — П., 1916 Структура и функционирование поэтического текста. Очерки лингвисти­ческой поэтики. — М., 1985 Структурализм: "за" и "против". — М., 1975 Трубецкой Н.С. Избранные труды по филологии. — М., 1987 Тынянов Ю.Н. Поэтика. История литературы. Кино. — М., 1977 Тынянов Ю. Проблема стихотворного языка. — М., 1965 Тынянов Ю.Н. Пушкин и его современники. — М., 1968 Уэллек Р., Уоррен О. Теория литературы. — М., 1978

Хованская З.И. Анализ литературного произведения в современной фран­цузской филологии. —- М., 1980 Шкловский В.Б. Гамбургский счет. — М., 1990 Шкловский В. За 60 лет работы в кино. — М., 1985 Шкловский В. Избранное: В 2-х тт. — М., 1983 Шкловский В. О теории прозы. — М.; Л., 1925

Шкловский В. Розанов. — П., 1921

Шкловский В. Энергия заблуждения. Книга о сюжете. — М., 1981

Эйхенбаум Б. Лермонтов. Опыт историко-литературной оценки. — Л., 1924

Эйхенбаум Б. Литература. Теория, критика, полемика. — Л., 1927

Эйхенбаум Б. О литературе. — М., 1987

Эйхенбаум Б. О прозе. О поэзии. — Л., 1986

Якобсон Р. Работы по поэтике. — М., 1987

Якбинский Л.П. Избранные работы. Язык и его функционирование. — М., 1986

Faryno J. Введение в литературоведение. — Ч. 1-3. — Katowice, 1978-1980

Harland R. Superstructuralism. — L. etc., 1987

Genette G. Nariative Discourse Revisited. — Ithaca, 1988

Texte der Russischen Formalisten. — B. 1. — Munchen, 1969

Todorov T. The Poetics of Prose. — Ithaca, 1977

Uitti K.D. Linguistics and Literary Theory. — Englewood Cliffs, 1969

Теория мифа

Миф является несомненным близким "родственником" для ПР, особенно в области политики. Именно мифологи­ческие архетипы (например, "отец нации") во многом оп­ределяют взаимоотношения лидеров и населения. Не следу­ет забывать и о том, что образ политического оппонента очень легко трансформируется в образ "врага". И это про­исходит в соответствии с мифологическими моделями. Когда в одном из первых негативных ТВ-роликов во время президентской кампании в США Барри Голдуотер портре­тировался как человек, который может ввергнуть землю в преисподнюю путем ядерной катастрофы, создатели этого представления несомненно опирались на свои интуитивные представления о враге из мифов и сказок. ПР в принципе очень часто строит мифы, давая свою интерпретацию окру­жающего мира, точно так же, как делал это и древний че­ловек, пытаясь объяснить свой мир.

Миф соединяет в себе рациональное и иррациональное. Рациональное, поскольку без него себя не может мыслить современный человек, и в попытках управляемости и по­нятности окружающего мира он находит успокоение. Но иррациональное в мифе еще важнее, поскольку затрагивает в человеческой душе те "болевые" точки, которые находят­ся вне сознания человека, вне его рационализма.

Эффективность воздействия мифа связана с заранее за­данной его истинностью. Мифологическое не проверяется. Если ему нет соответствия в действительности, то в этом

вина действительности, а не мифа. Тогда начинает препа­рироваться и подгоняться действительность, а не миф. В рамках тоталитарной мифологии "Кубанские казаки" были правдой, а их несоответствие действительности объяснялось исключением локального характера (= где-то все же так жи­вут, а у нас исключение). Мифологическое может быть ис­правлено только на своем уровне. Когда во время Отечествен­ной войны переделывали "Чапаева", то он выплывал живым в конце фильма, призывая громить немецко-фа­шистских захватчиков.

Еще одним свойством мифологического, обеспечивающим его эффективное воздействие, является то, что мифологичес­кое — это, как правило, повторение уже случавшегося ранее. Мирча Элиаде написал о том пласте времени, где зарождает­ся мифологическое: "В проявлениях своего сознательного поведения "первобытный", архаический человек не знает действия, которое не было бы произведено и пережито ранее кем-то другим, и притом не человеком. То, что он делает, уже делалось. Его жизнь — непрерывное повторение дейст­вий, открытых другими"28. Находясь в пределах тоталитар­ной мифологии, мы все время попадали в это священное время, эпицентром которого были люди и события семнад­цатого года, представленные в рамках мифологической моде­ли, когда ряд персонажей был стерт, а роль других увеличе­на. Такое "проживание" себя в рамках мифа действует спасительно на человеческую психологию, придавая истории объективный вид. "Сталин — это Ленин сегодня" является законом скорее естественнонаучного, а не гуманитарного по­рядка. Как пишет Мирча Элиаде: "Каждый герой повторял архетипическое действие, каждая война возобновляла борьбу между добром и злом, каждая новая социальная несправед­ливость отождествлялась со страданиями спасителя ..."29.

И это имело достаточно сильные благотворные последст­вия для психики: "Благодаря такому подходу десятки мил­лионов людей могли в течение столетий терпеть могучее давление истории, не впадая в отчаяние, не кончая само­убийством и не приходя в то состояние духовной иссушен-ности, которое неразрывно связано с релятивистским или нигилистическим видением истории"30.

Феномен уже реализованного прецедента естественным образом стабилизирует мифологическую ситуацию, ибо из­менить прошлое мы не в силах. Череда юбилеев советского времени держалась на отсылках на "святые" периоды про­шлой истории.

В то же самое время в период самой революции миф ра­ботать не может. Ролан Барт видит в революции редкий слу­чай немифической речи: "истинно революционный язык не может быть мифическим. Революцию можно определить как катартический акт, высвобождающий политический заряд, накопившийся в мире. Революция созидает мир, и ее язык, весь ее язык, функционально вовлечен в этот творческий акт. Миф и Революция исключают друг друга, потому что революционное слово полностью, то есть от начала и до конца, политично, в то время как мифическое слово в ис­ходном пункте представляет собой политическое высказыва­ние, а в конце — натурализованное"31. И чуть ранее: "Вез­де, где человек говорит для того, чтобы преобразовать реальность, а не для того, чтобы законсервировать ее в виде того или иного образа, везде, где его речь связана с произ­водством вещей, метаязык совпадает с языком-объектом, и возникновение мифа становится невозможным"32.

Ролан Барт определяет миф как вторичную семиотичес­кую систему, поскольку он состоит из знаков системы пер­вичной. Только теперь уже знаки сами по себе превращают­ся в означающие, отсылающие к новым означаемым. Он приводит пример с обложкой журнала "Пари-Матч", где изображен молодой африканец во французской военной форме, который салютует, глядя вверх, где предположитель­но должен находиться французский флаг. Передаваемый ко­нечный смысл таков: Франция — это великая империя, ко­торой служат даже бывшие под ее колониальным гнетом африканцы. Он пишет: "передо мной имеется надстроенная семиологическая система: здесь есть означающее, которое само представляет собой первичную семиологическую сис­тему (африканский солдат отдает честь, как это принято во французской армии); есть означаемое (в данном случае это намеренное смешение принадлежности к французской на­ции с воинским делом); наконец, есть репрезентация озна­чаемого посредством означаемого"33. Отсюда видна основ-

ная особенность вторичной семиотической системы, в ней знак одновременно является и формой и смыслом.

Один миф может сменить другой, но человек никогда не остается без мифов. Как написал Арсений Гулыга: "Миф — форма сознания, свойственная человеку, как свойственны ему другие формы сознания. Разрушение мифа приводит не к господству рациональности, а к утверждению другого ми­фа. Когда на смену высокому мифу приходит низкий — бе­да: цивилизация идет вперед, но культура распадается"34. Человечество постоянно занято заменой мифов мифами же. В том числе и христианство культом мучеников заменило культ языческих предков. "Святые мученики должны были предстать языческому сознанию в лике загробных сильных, могущих взять на себя защиту осиротелых живых и умиро­творение обиженных мертвых. Но были ли новые пришель­цы подлинно сильными, подлинно "героями"? — пишет Вячеслав Иванов в "Дионисе и прадионисийстве"35. — Критерием "героя" было страстное поедание тризн, герои­ческие "страсти". Мученики были увенчаны этим "героиче­ским" венцом и в смысле языческом. Литургии на гробах мучеников — прямое продолжение героического культа с его подобием эвхаристических обрядов".

Р. Барт очень пренебрежительно описывает современные "левые мифы". Возможно, это связано с его позицией наблю­дателя, для нас эти мифы не были такими натянутыми, как о них пишет Р. Барт: "Левые мифы бедны, бедны по своей при­роде. Они не могут размножаться, поскольку делаются по за­казу с ограниченными, временными целями и создаются с большим трудом. В них нет главного — выдумки. В любом левом мифе есть какая-то натянутость, буквальность, ощуща­ется привкус лозунга; выражаясь сильнее, можно сказать, что такой миф бесплоден. Действительно, что может быть худо­сочнее, чем сталинский миф? В нем отсутствует какая бы то ни было изобретательность, использование его поражает сво­ей неуклюжестью; означающее мифа (чья форма, как мы зна­ем, бесконечно богата в буржуазной мифологии) совершенно не варьируется; все сводится к бесконечно-однообразной ли­тании"36. Возможно, поскольку мы не знали других мифов, наши представлялись нам достаточно хорошими. Ср. в силь­ной степени художественные произведения, создаваемые во-

круг образа Володи Ульянова, к примеру, где среди авторов был даже Михаил Зощенко. Или пьеса "Батум" с героем Ста­линым, написанная Михаилом Булгаковым.

Рассмотрим теперь ряд наиболее известных подходов к мифу: один связан со структурализмом (К. Леви-Строс), другой — с анализом современных мифов, что весьма важ­но для ПР (Р. Барт), третий — с аналитической психологи­ей (К.Г. Юнг).

Модель Клода Леви-Строса

К. Леви-Строс первым дал современное представление о структуре мифа. Он начал с поиска ответа на вопрос: про­чему миф нельзя уничтожить даже самым плохим перево­дом? Отсюда следовало то, что мифологичность проявляет­ся на ином уровне. "Миф — это язык, но этот язык работает на самом высоком уровне, на котором смыслу уда­ется, если можно так выразиться отделиться от языковой основы, на которой он сложился"37.

Он высказал гипотезу, что сутью мифа являются пучки от­ношений и в результате комбинаций этих пучков образуют­ся составляющие единицы мифа. Реально идя вслед за Вла­димиром Проппом, он попытался установить структуру мифа, группируя его по функциям. Структура мифа об Эди­пе раскладывается им на четыре колонки. В первую попали события, которые можно обозначить как переоценку родст­венных отношений. Это, к примеру, "Эдип женится на сво­ей матери Иокасте". Во второй колонке представлены те же отношения с обратным знаком, это недооценка родственных отношений например: "Эдип убивает своего отца Лайя". Третья колонка рассказывает о чудовищах и об их уничтоже­нии. В четвертую попало то, что три героя имеют затрудне­ния в пользовании своими конечностями (там присутствуют хромой, левша, толстоногий). Все это дает ему возможность ответить на вопрос, почему в бесписьменной литературе столь значимы постоянные повторения ситуаций? Он дает следующий ответ: "Повторение несет специальную функ­цию, а именно выявляет структуру мифа. Действительно, мы показали, что характерная для мифа синхронно-диахронная структура позволяет упорядочить структурные элементы ми­фа в диахронические последовательности (ряды в наших таб­лицах), которые должны читаться синхронно (по колонкам).

Таким образом, всякий миф обладает слоистой структурой, которая на поверхности, если так можно выразиться, выяв­ляется в самом приеме повторения и благодаря ему"38.

Свое внимание структуре Леви-Строс объясняет следую­щим образом: "Структура не имеет обособленного содержа­ния: она сама является содержанием, заключенным в логи­ческую форму, понимаемую как свойство реальности"39. Яков Голосовкер сходным образом акцентирует форму, объ­ясняя это тем, что она ограничивает временную текучесть. "Форма есть идея чистого постоянства, например, столь яв­ственная в геометрии. Но она такая же и в музыке"40. Одна­ко для Леви-Строса в структурности лежит вся суть мифа, ради которой он существует: "Мифы и сказки как разновид­ности языка используют его "гиперструктурно". Они обра­зуют, так сказать, метаязык, структура которого действенна на всех уровнях. Благодаря этому свойству они, конечно, должны быть прямо признаны сказками или мифами, а не историческими или художественными повествованиями. Бу­дучи речью, они, несомненно, используют грамматические правила и слова из лексического набора. Но к привычному прибавляется и другой параметр, поскольку правила и слова служат здесь для построения образов и действий, являющих­ся "нормальными" обозначающими для обозначаемых речи и одновременно значащими элементами по отношению к дополнительной системе значений, которая развертывается в другом плане"41. Таким образом, центральным для Леви-Строса является восприятие мифа как структуры, даже со­держанием которого является структура.

Модель Ролана Барта

В своем анализе современных мифов Ролан Барт идет по этому же пути, открывая структуру, имеющую как бы над­стройку: "Миф — это двойная система; в нем обнаружива­ется своего рода вездесущность: пункт прибытия смысла образует отправную точку мифа"42. При этом в свое рассмо­трение мифа он добавляет еще одну характеристику — его императивность, возможно, это и верно как бы для точки зрения "свежих" мифов. Р.Барт написал: "Миф носит им­перативный, побудительный характер, отталкиваясь от кон­кретного понятия, возникая в совершенно определенных обстоятельствах (...Французская империя в опасности), он

обращается непосредственно ко мне, стремится добраться до меня, я испытываю на себе силу его интенции, он навя­зывает мне свою агрессивную двусмысленность"43.

Продолжая свое рассмотрение, он подчеркивает два аспекта функционирования современного мифа. С одной стороны, миф стараются построить на достаточно бедном означающем, чтобы заполнить его значением. Это карикату­ры, стилизации, символы. С другой стороны, сам миф мо­жет быть раскрыт любым иным означающим. В качестве примера он приводит различные реализации концепта "французская империя": "Французский генерал вручает на­граду сенегальцу, потерявшему в боях руку; сестра милосер­дия протягивает целебный настой лежащему в постели раненному арабу; белый учитель проводит урок с прилежны­ми негритятами; каждый день пресса демонстрирует нам, что запас означающих для создания мифов неисчерпаем"44. Но при это Ролан Барт как бы забывает или не замечает, на­сколько исходный образ солдата-африканца во французской форме, отдающего честь невидимому, но предполагаемому французскому флагу, сильнее и действеннее приводимых им вариантов. Дело в том, что данный образ не имеет тех до­полнительных значений, которые уводят нас в сторону. Пер­вые два случая связаны с медициной и болезнью, белый учитель с образованием, последние два случая не несут же­сткой отсылки в виде французской формы.

Ролан Барт предлагает также три варианта прочтения ми­фа. Если сосредоточиться на одном означающем, то кон­цепт заполняет все, и перед нами как бы буквальное про­чтение: "Африканский солдат, отдающий честь, является примером французской империи, ее символом"&. На этом уровне работают создатели мифов, например, редактор жур­нала, который ищет форму под нужный ему миф.

Во втором случае означающее уже заполнено содержани­ем, и в нем следует различить смысл и форму, в результате чего будет ощущаться деформирующее влияние формы на смысл. Происходит определенное разрушение значения, и солдат, отдающий честь, превращается в оправдание для концепта "французская империя". В третьем случае, если оз­начающее рассматривать как неразрывное единство смысла и формы, мы становимся читателями мифа: "образ африкан-

ского солдата уже не является ни примером, ни символом, еще менее его можно рассматривать как алиби; он является непосредственной репрезентацией французской империи"46.

Суть мифа Ролан Барт видит в "похищении им языка", ве­роятно, имея в виду повтор как структурной организации языка в мифе, так и содержательное использование единиц языка. Если посмотреть на целевое предназначение мифа, то "задача мифа заключается в том, чтобы придать исторически обусловленным интенциям статус природных, возвести исто­рически преходящие факты в ранг вечных"47. Иными слова­ми, миф из случая делает правило, обязательное для всех.

Еще одно определение мифа, данное Роланом Бартом, которое как бы противоречит использованию мифа в ПР: "Миф есть деполитизированное слово"48. Но он сам же и оговаривается, что политика понимается им на самом глу­бинном уровне как реальное делание мира, подобное выше­упомянутой революции. И тем самым возникающее проти­воречие снимается.

Говоря о мифах левых и правых, он замечает: "Мифотвор­чество не является сущностным признаком левых сил"49. Дока­зательство этого утверждения, вероятно, коренится в суже­нии области тематизации, свойственной революционным идеологиям, которые не особенно заинтересованы в идеоло-гизации обыденного. "Повседневная жизнь им недоступна; в буржуазном обществе нет "левых" мифов, касающихся се­мейной жизни, приготовления пищи, домашнего хозяйства, правосудия, морали и т.п."50. И здесь мы можем совершенно определенно возразить, когда эти левые силы не являются господствующей идеологией, поскольку в нашем обществе все это в сильной степени идеологизировалось Из примеров обыденного обихода можно вспомнить борьбу с галстуками, узкими брюками, джинсами, длинными волосами, коротки­ми юбками, с прической с начесом и под., все это сразу вос­принималось как отсылающее на буржуазное общество.

Касаясь правых мифов, он говорит, что угнетаемый сози­дает мир, поэтому речь его активна, а угнетатель стремится сохранить мир, поэтому речь его театральна, она является ми­фом. Одним из таких глобальных мифов является миф По­рядка. Разницу двух типов языков он обнаруживает также на паремиологическом уровне: "Народные пословицы больше

предсказывают, чем утверждают, это речь человечества, кото­рое постоянно творит себя, а не просто существует. Буржуаз­ные же афоризмы принадлежат метаязыку, это вторичная речь по поводу уже готовых вещей. Его классическая фор­ма — это максима. В ней констатация фактов направлена не на творимый мир, наоборот, она должна скрывать уже сотво­ренный мир"51. То есть, раскрывая функционирование мифов в современном обществе, Ролан Барт центральным для них считает мифологию порядка, консервации существующего.

Модель Карла Густава Юнга

Представления Карла Юнга имеют особую ценность для ПР, о чем мы уже говорили выше в разделе о психоанали­зе. Сейчас мы рассмотрим несколько иные примеры ис­пользования этого материала. Юнг пытался анализировать иррациональное рациональными методами. Этим путем он приходит к понятию архетипа как явлению коллективного бессознательного. Очень важны и интересны в наших целях предлагаемые им архетипы враждебных сил. Таким явлени­ем, с которым он сталкивался в проекциях коллективно-бессознательного содержания, был колдовской демон.

Он дает ему следующее описание: "эта фигура, если она представляет некоторый негативный и, возможно, опасный аспект, часто выступает как темнокожая и относящаяся к монголоидному типу"52. Такого рода вещи вполне могут ис­пользоваться пропагандой, вспомним, к примеру, что со­ветские военнопленные в войну портретировались немец­кой пропагандой часто именно как монголоидный тип.

Приведя часто бытующие высказывания "Из него делают бога" или "имярек производит на X дьявольское впечатле­ние", Карл Юнг видит в этом проекции архетипов, только как пере- или недооценки. В принципе он считал возмож­ным поставить их на весьма существенный для ПР уровень: "Архетипы являются поэтому в высшей степени важными вещами, оказывающими значительное воздействие, и к ним надо относиться со всей внимательностью. Их не следовало бы просто подавлять, напротив, они достойны того, чтобы самым тщательным образом принимать их в расчет, ибо они несут в себе опасность психического заражения"53.

Юнг рассматривает очень важный для ПР архетип героя, о котором мы говорили в разделе о психоанализе, архетип

отца. Как и образ матери, "отец также представляет собой могущественный архетип, живущий в душе ребенка. Отец тоже сначала является отцом, всеобъемлющим образом Бо­га, динамическим принципом. В течение жизни этот власт­ный образ также отступает на задний план: отец становит­ся имеющей границы, зачастую слишком человеческой личностью. И наоборот, образ отца распространяется на все возможные сферы, соответствующие его значению"54.

Отсюда можно перекинуть мостик к психологии Христа, ведь несомненно тысячелетия дают право и на этот срез его существования. Карл Юнг написал: "Символ Христа" для психологии — предмет наиважнейший, поскольку наряду с образом Будды является, может быть, наиболее развитым и дифференцированным символом самости. Мы определяем это по масштабам и содержанию имеющихся высказываний о Христе, которые в удивительно высокой степени соответ­ствуют психологической психологии самости, хотя и не за­ключают в себе всех аспектов этого стереотипа"55. Кстати, здесь имеется важное для ПР замечание о парадоксальности этого образа, о соединении в нем противоположностей. Пе­реживание противоположности не является интеллектуаль­ным объектом, Юнг называет это судьбой. "Без переживания этой противоречивости нет опыта целостности, а тем самым нет и внутреннего доступа к священным образам. На этом основании христианство по праву настаивает на греховности и на наследственном грехе — с очевидным намерением по меньшей мере снаружи набросать очертания той пропасти космической противоречивости в каждом индивидууме"56.

Как же мы выходим на коллективное бессознательное? Юнг считает, что никакая аналитическая техника не помо­гает его "вспомнить", поскольку оно не было забыто или вытеснено. Он находит его лишь в творчески оформленном материале. "Прообраз, или архетип, есть фигура — будь то демона, человека или события, — повторяющаяся на протя­жении истории везде, где свободно действует творческая фантазия. Соответственно мы имеем здесь в первую очередь мифологическую фигуру"57.

В заключение отметим общие характеристики мифологи­ческого, важные для ПР. Мифы, архетипы описывают мир идеального. Юнг написал: "Все наиболее действенные иде­алы всегда суть более или менее откровенные варианты ар­хетипа"58. То есть перед нами та область, к которой мы стремимся и в правильности которой у нас нет сомнений. Отсюда следует мощная воздействующая сила подобных об­разов. Они взяты из "банка образов", который проверен на человеке уже многие тысячелетия. И здесь мы вновь обра­тимся к Юнгу: "Любое отношение к архетипу, переживае­мое или просто именуемое, "задевает" нас; оно действенно потому, что пробуждает в нас голос более громкий, чем наш собственный. Говорящий прообразами говорит как бы ты­сячью голосов, он пленяет и покоряет, он поднимает опи­сываемое им из однократности и временности в сферу веч­но сущего"59. Поэтому столь важны те или иные системные отсылки, возникающие при исследовании мифов, они оди­наково важны как для ПР, так и для рекламы. Именно как руководство для последнего можно прочесть следующие строки В. Топорова: "природа тяготеет к горизонтальной плоскости, к разным видам аморфности, кривизны и косвен­ности, к связи с низом (земля и вода); культура — к верти­кали, четкой оформленности, прямизне, устремленности вверх (к небу, к солнцу). Переход от природы к культуре (как один из вариантов спасения) нередко становится воз­можным лишь тогда, когда удается установить зрительную связь со шпилем или куполом (обычно золотыми...)"60. То есть грамматика восприятия человека уже задана, и тексты должны писаться в соответствии с этой грамматикой.

И в этой грамматике мы можем найти ответы на вопро­сы, которые не могут дать политологи, умудренные совре­менным багажом знаний. Так, подсказку на победу Влади­мира Жириновского можно обнаружить в следующих словах фольклориста: ''Образ "трикстера" (плута, озорника) фор­мируется стадиально раньше, чем образ богатыря"61. Образ самого богатыря, по представлениям, например, Буслаева, появляется в древнерусской письменности поздно, после та­тар62. Жириновский периода первых побед шел именно по

этой модели, лишь затем смещаясь в иную, хотя "хвост" бывшей модели хранится в его имидже и сегодня.

1 Шпет Г.Г. Герменевтика и ее проблемы // Контекст. — М, 1989. — С. 234-235.

2 Гадамер Г.-Г. Истина и метода. — М., 1988. — С. 241.

3 Шпет Г.Г. Герменевтика и ее проблемы // Контекст. — 1990. — С. 244.

4 Там же.

5 Рикер П. Конфликт интерпретаций. — М., 1995. — С. 17.

6 Гадамер. Указ. соч. — С. 226.

7 Гадамер. Указ. соч. — С. 236.

8 Гадамер Г.-Г. Актуальность прекрасного. — М., 1991. — С. 60-61.

9 Рикер П. Указ. соч. - С. 18.

10 Там же.

11 Шпет Г.Г. Герменевтика и ее проблемы // Контекст. — 1991. — С. 222.

12 См.: Габитова P.M. "Универсальная" герменевтика Фридриха Шлейерма-хера // Герменевтика: история и современность. — М., 1985. — С. 82-84.

13 Рикер П. Указ. соч. — С. 182.

14 Гадамер Г.-Г. Актуальность прекрасного. - С. 73-74.

15 Шкловский В. Розанов. — П., 1921. — С. 4.

16 Эйхенбаум Б. О прозе. О поэзии. — М., 1986. — С. 45.

17 Шкловский В. Розанов. — С. 7.

18 Эйхенбаум Б. О литературе. — М., 1987. — С. 433.

19 Тынянов Ю. Поэтика. История литературы. Кино. — М., 1977. — С. 266.

20 Там же. — С. 267.

21 Эйхенбаум Б. О литературе. — С. 430.

22 Шкловский В. О теории прозы. — М.-Л., 1925. — С. 11.

23 Шкловский В. О теории прозы. - С. 12.

24 Томашевский Б. Теория литературы. — Л., 1925.

25 Там же. — С. 5.

26 Лотман Ю. Структура художественного текста. — М., 1970. — С. 95.

27 Пропп В.Я. Морфология сказки. — М., 1969. — С. 25.

28 Элиаде М. Космос и история. — М., 1987. — С. 33.

29 Элиаде М.. Указ, соч - С. 135.

30 Там же.

31 Барт Р. Избранные работы. Семиотика, поэтика. — М., 1989. — С. 116.

32 Там же.

33 Барт Р.. Указ. соч. - С. 80-81.

34 Гулыга А. Миф как философская проблема // Античная культура и со­временная наука. — М., 1985. — С. 275.

35 Иванов В.И. Дионис и прадионисийство. — М., 1994. — С. 207.

36 Барт Р. Указ. соч. - С. 117.

37 Лееи-Строс К. Структурная антропология. — М., 1985. — С. 187.

38 Там же. — С. 206.

39 Лееи-Строс К. Структура и форма. Размышления над одной работой Владимира Проппа // Зарубежные исследования по семиотике фольк­лора. - М., 1985. - С. 9.

40 Голосовкер Я.Э. Логика мифа. — М., 1987. — С. 127.

41 Лееи-Строс К. Структура и форма. — С. 31.

42 Барт Р Указ, соч - С. 88.

43 Барт Р. Указ, соч — С. 90.

44 Там же. — С. 93.

45 Там же. — С. 94.

46 Там же. — С. 95.

47 Там же. — С. 111.

48 Там же. — С. 112.

49 Там же. — С. 117.

50 Там же. - С. 117.

51 Там же. — С. 125.

52 Юнг К.Г. Психология бессознательного. — М., 1994. — С. 143.

53 Там же. — С. 142.

54 Юнг К.Г. Проблемы души нашего времени. — М., 1994. — С.141-142.

55 Юнг К.Г. Архетип и символ. — М., 1991. — С. 248.

56 Там же. — С. 249. ~

57 Там же. — С. 283.

58 Там же. — С. 283. '•

59 Там же. - С. 284.

60 Топоров В.Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ. — М., 1995. — С. 289.

61 Чистов К.В. Народные традиции и фольклор. — Л., 1986. — С. 288.

62 Буслаев Ф.И. Русский богатырский эпос. Русский народный эпос. — Во­ронеж, 1987.

Литература

Архаический ритуал в фольклорных и ранне-литературных памятниках. — М., 1988

Барт Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика. — М., 1989

Барт М. Мифологии. — М., 1996

Буслаев Ф.И. Русский богатырский эпос. Русский народный эпос. — Воро­неж, 1987

Голосовкер Я.Э. Логика мифа. — М., 1987

Зарубежные исследования по семиотике фольклора. — М., 1985

Зеленин Д,К. Восточнославянская этнография. — М., 1991

Лееи-Строс К. Структурная антропология. — М., 1985

Мелетинский Е. Поэтика мифа. — М., 1976

Паремиологические исследования. — М., 1984

Паремиологический сборник. — М., 1978

Славянская мифология. — М., 1995

Словарь сюжетов и символов в искусстве. — М., 1997

Топоров В.Н. Миф. Ритуал, символ. Образ. Исследования в области мифо-поэтического. — М., 1995

Топоров В. Эней — человек судьбы. — М., 1993

Фрейденберг О.М. Миф и литература древности. — М., 1978

Чистов К.В. Народные традиции и фольклор. — М., 1986

Элиаде М. Космос и история. — М., 1987

Юнг К.Г Архетип и символ. — М., 1991

Юнг К.Г Проблемы души нашего времени. — М., 1994

Юнг К.Г. Психология бессознательного. — М., 1994