История вопроса

Кем впервые был сформулирован рассматриваемый принцип, точно не известно. Хотя его истоки можно усмот­реть в Италии эпохи Возрождения [Maurseth 1964: 120], на личность его создателя не существует никаких реальных указаний. Многие источники позволяют предположить, что это был Макиавелли, основной представитель «реальной

232

политики». Однако Макиавелли никогда открыто не упо­минал принцип баланса сил и не занимался разработкой его теории [Waltz 1979: 117; Butterfield, Wight 1966: 134-135]. В разработку принципа силового баланса внесли вклад мно­гие важные представители политической мысли и практиче­ской политики - Жан Воден (1530-1596), Фрэнсис Бэкон (1561-1626), Джованни Ручеллаи (1475-1525), Франче-ско Гвиччардини (1483-1540), Анри де Роан (1579-1638), Уильям Камден (1551-1623), Франц Пауль фон Лизо­ла (1613-1674), Эммерих де Ваттель (1714-1767), Генри Сент-Джон, виконт Болингброк (1678-1751), Дэвид Юм (1711-1776), Шарль-Ирене Кастель, аббат де Сен-Пьер (1658-1743), Жан-Жак Руссо (1712-1778), Иммануил Кант (1724-1804), Людвиг Мартин Кале (1712-1775), Гуго Гро-ций (1583-1645), Самуэль Пуфендорф (1632-1694) и Алек­сандр Гамильтон (1755-1804). Если говорить о более позд­нем времени, то наиболее важным представителем рассмат­риваемого направления был Ганс Моргентау (1904-1980). Другими значительными исследователями, занимавшимися данной проблемой на современном этапе, являются Мортон Каплан, Хэдли Булл и Кеннет Уолтц.

Принцип силового баланса имеет первостепенное значе­ние для обширной и в высшей степени влиятельной традиции политического реализма в сфере международной политики. Предложенное Гансом Моргентау понятие «Realpolitik» на­прямую восходит к Макиавелли и его последователям:

«Интересы правителя, а позднее и интересы государства пред­ставляют собой своеобразный источник деятельности. Потреб­ности политики порождаются нерегулируемой состязательно­стью государств, политические расчеты на основании этих по­требностей приводят к выработке рациональных стратегий...» [Waltz 1975:35].

Последние несколько десятилетий ознаменовались воз­никновением нескольких модифицированных версий реа­лизма — таких, как «неореализм», «(комплексная) взаимо­зависимость», а также теории международных режимов. Данные альтернативы представляют собой видоизменен-

233

ные варианты реализма и не отступают от его основопола­гающих положений, перечисляемых Моргентау:

1. Политический реализм исходит из того, что политика, как и общество в целом, управляется объективными законами, истоки которых кроются в самой человеческой природе.

2. Основной вехой, помогающей политическому реализму най­ти свой путь через тернии международной политики, являет­ ся концепция интереса, определяемого в терминах силы.

3. Реализм предполагает, что ключевое для него понятие ин­ тереса, определяемого в терминах силы, представляет собой универсально справедливую объективную категорию. Но от­ сюда не следует, что значение этого понятия закреплено раз и навсегда.

4. Реалисты придерживаются мнения, согласно которому все­ общие моральные принципы в их абстрактной универсаль­ ной формулировке неприложимы к действиям государств и в силу этого должны рассматриваться в конкретных обстоя­ тельствах времени и места.

5. Политические реалисты отказываются отождествлять мо­ ральные устремления отдельной нации с моральными зако­ нами, управляющими всей политической сферой.

6. С интеллектуальной точки зрения политические реалисты выступают за автономию политической сферы [Morgenthau 1985:4-17].

Таким образом, целью политического реализма является выработка теории действия, основанной на фундаменталь­ных аспектах человеческой природы, позволяющих сфор­мулировать развернутые теоретические предпосылки, ба­зирующиеся на взаимообмене или взаимодействии между действующим лицом и структурой.

Формализация — точное определение

Моргентау выделяет две предпосылки, сущностно важ­ные для понимания баланса системы как равновесия. Во-первых, подлежащие уравновешиванию элементы дол­жны быть необходимыми для существования системы. Во-вторых, при отсутствии равновесия один элемент возоб­ладает над другим(и), так что его (или их) права и интере-

234

сы будут ослаблены или подорваны. Баланс, определяемый как равновесие, обеспечивает стабильность системы таким образом, что не разрушаются ни образующие ее элементы, ни она сама. Равновесие должно обеспечивать такое по­ложение, при котором ни один из составляющих систему элементов не получает преимущества над остальными. Сис­тема, в состав которой входят два государства или альянса, называется биполярной, а при наличии трех или более госу­дарств или альянсов — мультиполярной.

Баланс сил представляет собой функцию рациональных государств, преследующих собственные интересы путем при­менения силы в ситуациях, характеризующихся отсутствием вышестоящего авторитета. Как отмечает Уолтц, рассматри­ваемая теория исходит из того, что государства будут стре­миться уравновесить друг друга, вне зависимости от того, яв­ляется ли их целью достижение равновесия или нет. Кроме того, «при этом следует ожидать не поддержания однажды установленного баланса, а восстановления однажды нару­шенного баланса тем или иным образом» [Waltz 1979:128].

Но как же нам следует понимать баланс? Баланс сил мо­жет быть определен как состояние равновесия, или же он может рассматриваться в терминах «системы государств, вовлеченных в соревновательное манипулирование сило­выми взаимоотношениями между собой» [Claude 1989: 77]. Как видно, первое определение относится к результату, а второе — к порождающему баланс механизму. Отправной точкой для формализации принципа должно стать второе

определение.

Одним из способов рассматриваемой формализации явля­ется использование теории игр. Особенно хорошо в данном случае применимы две хорошо известные модели — «Ди­лемма заключенного» и «Цыпленок». Обе они уже не раз ис­пользовались для того, чтобы проиллюстрировать динамику развития межгосударственных отношений. В табл. 10.1 по­казана игра «Цыпленок» с двумя игроками или командами игроков, I и II, которые следуют стратегиям С (сотрудниче­ство) и D (измена — отказ от сотрудничества). В этой игре имеются два благоприятных исхода для всех: СС (3, 3), т. е. ситуация, в которой оба игрока стремятся к компромиссу

235

во избежание DD (1, 1), т.е. ситуации, в которой на уступ­ки не пойдет никто, что в итоге приведет к противостоянию и войне. Кроме того, существуют и два исхода, благопри­ятных для отдельных сторон. Их можно достичь, вынудив противника сдаться и пойти на сотрудничество. Это озна­чает, что оба игрока начинают с некой стартовой стратегии, а затем переоценивают ее по мере развития игры.

При этом пространство для переговоров будет варьи­роваться в зависимости как от типа игры, так и от разно­образных аспектов ситуации. В одном из вариантов основ­ной упор делается на взаимодействии, а не на том, кто начи­нает игру. Если в итоге Игрок I получает результат DC, это значит, что он добился успеха в применении агрессивной стратегии, в то время как Игрок II сдался. Таким образом, в конце концов все равно возникает баланс. Он поддержи­вается тремя из четырех возможных исходов (3,3; 2,4; 4,2), но нарушается при следовании обоих игроков наступатель­ной стратегии без уступки в любой точке (1,1). В этой игре образуется несколько сбалансированных исходов. При этом, однако, можно спрогнозировать и ситуации, в которых к ба­лансу приведет только один исход. В другом варианте упор делается на том, кто начинает игру. В случае, если это делает Игрок I, Игрок II будет вынужден сдаться и пойти на со­трудничество. Таким образом, награда достается агрессору. Наконец, в игре «Цыпленок» может возникнуть стремление связать себя определенными обязательствами, что обяза­тельно должно повлиять на результат.

Это можно продемонстрировать на примере из работы Снайдера и Дизинга, которые рассматривают блокаду Бер­лина в 1948-1949 гг. как игру в «Цыпленка». Вначале оба игрока применяли наступательную стратегию - Сталин пы­тался вынудить США пересмотреть Потсдамские соглаше­ния о будущем Германии, в то время как США стремились разрешить проблему Берлина самостоятельно, посредством проведения денежной реформы. Сталин не был в этом за­интересован и вместо этого пытался путем блокирования Берлина вынудить США отказаться от плана воссоедине­ния Западной Германии. На агрессивную стратегию Стали­на США ответили организацией в Берлин авиаперевозок,

236

нацеленных на снятие блокады. Исходом для США стал вариант 4, 2 (правый верхний угол табл. 10.1), потому что авиаперевозки заставили Сталина пойти на уступки. США оказались способными сохранить доступ в Западный Бер­лин и смогли продолжить процесс объединения Западной Германии, в то время как для Советского Союза результа­том стали унижение и враждебность со стороны Западной Германии.

Игроки могут выбирать стратегии и игры, но после того, как выбор сделан, их дальнейшее поведение будет обус­ловлено определенными аспектами игры. В результате по­нятие баланса может быть связано с выбором стратегии

237

таким образом, что его можно будет формализовать путем точного объяснения правил игры. Ниже мы приводим пере­числяемые Мортоном Капланом основные принципы, кото­рые должны соблюдаться применительно к системе с мульттиполярным балансом сил (состоящей по меньшей мере из пяти государств), чтобы поддержать ее стабильность:

1. Действовать с целью расширения своих возможностей, но предпочитать переговоры столкновениям.

2. Предпочитать столкновение отказу от шанса на расширение своих возможностей.

3. Предпочитать прекращение столкновения уничтожению одного из существенных игроков.

4. Действовать против любых коалиций или отдельных игро­ ков, стремящихся к захвату доминирующей позиции по от­ ношению к остальным элементам системы.

5. Сдерживать игроков, соблюдающих наднациональные орга­ низующие принципы.

6. Позволять существенным игрокам, которые были побежде­ ны или связаны ограничениями, заново внедряться в сис­ тему в качестве партнеров, играющих приемлемую роль, или действовать с целью введения ранее несущественного игрока в круг существенных. Относиться ко всем существен­ ным игрокам как к партнерам, играющим приемлемые роли [Kaplan 1975: 22-23].

Каплан предполагает, что государства являются игроками и в том смысле, что в своих действиях исходят из стратеги­ческой рациональности и основываются на универсальных принципах, перечисленных выше. При условии соблюдения правил игры система оказывается в состоянии равновесия. Это означает не полное отсутствие вооруженного противо­стояния, а только то, что масштаб возникающих конфликтов должен быть ограничен. «Сущностные правила» Каплана понимаются одновременно как дескриптивные и прескрип-тивные. Прескриптивными они являются в том смысле, что предполагают демонстрацию игроками сдержанности и умеренности в применении силы. Идея Каплана заклю­чается в том, что пока игроки придерживаются управляю­щих системой предпосылок, до тех пор будет существовать и баланс, который соответственно возникает на основании

238

рациональных соображений отдельных государств в рамках системной структуры.

Баланс следует рассматривать как результат существо­вания структуры и осуществления действий, которые ха­рактеризуются тем, что главы государств осознают необхо­димость определенного равновесия для сохранения систе­мы. При этом главы государств и правительств действуют в рамках системы анархического характера, которая отме­чена конкуренцией между государствами, и приспосабли­вают свои мотивы и действия к правилам, обеспечиваю­щим баланс, упомянутый выше. Важность структурной организации системы особо подчеркивалась так называе­мыми «неореалистами», виднейшим представителем кото­рых является Кеннет Уолтц. Опираясь на теорию систем и микроэкономику, Уолтц указывает, что баланс представ­ляет собой функцию различных аспектов анархической структуры системы. При этом особое внимание обращается на три специфических аспекта структуры. В первую очередь они связаны с противопоставлением иерархии и анархии, со степенью функциональной дифференциации и с распре­делением возможностей между структурными единицами. Международные отношения характеризуются такого рода анархией, при которой степень функциональной дифферен­циации постоянно находится на низком уровне. Количество главных действующих лиц в международной политике весь­ма невелико, в силу чего ее можно изучать «в терминах ло­гики систем малых чисел» [Waltz 1975:131]. Далее, анархия предполагает низкий уровень функциональной дифферен­циации и разделения труда. Затраты же, связанные с коопе­рацией и интеграцией, высоки и основаны на определенной структуре. Государства стремятся выжить — не обязательно максимально увеличить свою мощь, а, скорее, обеспечить продолжение своего существования. С подобной точки зре­ния баланс силы следует понимать как непредусмотренное воздействие, которое можно вывести из ограничений, на­кладываемых структурной организацией системы [Waltz 1979: 116-128; Griffiths 1992: 84].

Как было отмечено выше, в науке существуют две основ­ные концепции баланса. Во-первых, это концепция «просто-

239

го баланса», который сравнивается с двусторонними веса­ми и именуется биполярным. Поскольку в состав подобной системы входят только два элемента (два государства или два межгосударственных альянса), центральным для нее является понятие равновесия. Обычно необходимость в сба­лансированном поведении возникает при попытке игрока или группы игроков нарушить status quo. Моргентау пред­лагает различные способы реагирования игроков на угрозы, а также на реальное применение силы. К этим способам от­носятся: а) стратегия «разделяй и властвуй»; Ь) компенса­ция; с) перевооружение; d) при вовлечении нескольких го­сударств — формирование альянса. Обоснованность каждой из этих стратегий по меньшей мере частично зависит от типа системы и, следовательно, от разновидности доминирующе­го в данной системе представления о балансе.

Вторая концепция называется концепцией «комплексно­го баланса». С подобной точки зрения баланс представляет­ся в виде канделябра с определенным числом свечей, каж­дая из которых символизирует существенного игрока или определенный полюс силы. Соответственно этот тип имену­ется мулътиполярным. В то время как простой баланс пред­полагает, что два игрока равны по своей силе и влиянию, при комплексном балансе требование равновесия не рас­пространяется равномерно, поскольку игроки могут либо разделиться, либо включить в свой состав другого игрока или государство, или же вступить в альянсы. К тому же дру­гие совместно действующие игроки могут контролировать одного превосходящего их по силе игрока, противостояще­го им. Подобный тип баланса предполагает, что государства действуют гибко и могут менять своих союзников — напри­мер, вступив в альянс с прежним противником, чтобы не по­зволить одному из игроков добиться преобладания. Более высокий уровень гибкости, а также тот факт, что комплекс­ный баланс требует меньшего сходства между игроками, помогли сформулировать представление о том, что ком­плексный баланс по сравнению с простым является более стабильным [Bull 1977: 102].

В дополнение к двум основным типам, рассмотрен­ным выше, имеется и третий, модифицированный вариант.

240

В системе, характеризующейся биполярностью, может су­ществовать государство, выполняющее функцию гибкого уравновешивающего стержня, так называемого «держателя баланса». В подобном случае баланс возникает не вследствие взаимоотношений между двумя государствами или альян­сами, а в результате действий третьего важного государства, выступающего в качестве уравновешивающего механизма. При этом данный «держатель баланса» должен самоизо­лироваться — он не может вступать в обязывающие согла­шения ни с одной стороной, но должен сохранять за собой право в любой момент поменять свои предпочтения.

Эти различные способы уравновешивания сил применя­лись на протяжении всей истории, но особенно интенсив­но—в XVIII и XIX столетиях, которые считаются золотым веком использования принципа силового баланса. В этот пе­риод рассматриваемые механизмы вполне поддавались ко­личественному определению, поскольку наиболее важными признаками силы являлись территория, население и воору­жение. Соответственно достижение консенсуса по вопросу о балансе сил было вполне возможным. Моргентау, однако, полагает, что понятие силы является намного более слож­ным, При этом он подчеркивает особое значение стратегии, а также еще целого ряда факторов, которые не так легко под­даются измерению и подсчету.

Хэдли Булл перечислил три важных результата дей­ствия баланса сил. Во-первых, он сохранил систему го­сударств и не позволил ей трансформироваться в импе­рию. Во-вторых, он защитил независимость государств, предотвратив их поглощение или подчинение близлежа­щими державами. В-третьих, баланс сил обеспечил усло­вия для сохранения других институтов, обеспечивающих международный порядок, таких, как дипломатия, ограни­ченная война, международное право и переговоры между сверхдержавами.

Во второй половине XX в. глубокое влияние на понимание нами баланса оказало развитие ядерного оружия. В ядерный век стало особенно ясно, что биполярная система стабиль­нее мультиполярной. Вдобавок большее значение теперь придается субъективному аспекту баланса сил, что очевид-

241

но из определения взаимного сдерживания путем ядерного устрашения:

«Удерживание Страной А Страны В от чего-либо означает: i) что Страна А угрожает Стране В наказанием или лишением определенных благ, если та начинает следовать определенной линии поведения;

ii) что в противном случае Страна В может начать следовать данной линии поведения;

ш) что Страна В верит в способность и волю Страны А осущест­вить свою угрозу и решает по этой причине, что такая линия по­ведения не стоит этого» [Bull 1977:118].

Мы можем говорить о сдерживании путем устрашения только при соблюдении всех этих условий. Сдерживание всегда являлось важным элементом государственной вла­сти. И все же в ядерный век — в особенности в эру «холод­ной войны» — сдерживание посредством устрашения нача­ло играть новую и гораздо более важную роль. Как отмечает Булл: «Новым элементом, который появился в сдержива­нии в атомный век, является то, что государства, основыва­ясь на своем нежелании использовать ядерное оружие в ре­альной войне, были вынуждены придать устрашению статус главной политической цели» [Bull 1977: 119].

На этом основании встает вопрос о том, в чем от класси­ческой концепции баланса силы отклоняется баланс терро­ристической модели, и соответственно — о том, является ли сложившаяся в современном мире ситуация качественно новой. В научной литературе по этому поводу существуют различные точки зрения.

Всеобщность и проверяемость. Критика

Принцип силового баланса представляет собой централь­ный элемент политического реализма, представители ко­торого в своих исследованиях в первую очередь сосредото­чиваются на объяснении причин войны или условий мира. В частности, реалисты занимаются проблемой наличия меж­дународной стабильности, несмотря на отсутствие общепри­знанной власти и иерархии на международном уровне. При

242

:>том, однако, сомнительно, что реализм как направление на­учной мысли разработал адекватный концептуальный аппа­рат и набор теоретических предпосылок, способные учесть причины того, почему возникла та или иная ситуация, а так­же установить, какие факторы в действительности обуслов­ливают поведение действующих лиц.

Реализм оперирует весьма расплывчатым понятием силы. Например, наиболее часто повторяющаяся критика в адрес идеи силы, предложенной Моргентау, заключается в том, что она: а) служит целью, которая направляет политиков и мотивирует правителей; Ь) используется для описания взаимоотношений между игроками; с) рассматривается как средство. Кроме того, предложенное упомянутым ис­следователем понятие силы чаще всего увязывается скорее с возможностями, чем с результатами, что приводит к ряду весьма неожиданных моментов при его практическом при­менении. По своему содержанию анализируемое поня­тие рассматривается как дескриптивное, прескриптивное, объяснительное и предсказательное. Таким образом, наибо­лее фундаментальное понятие политического реализма ха­рактеризуется весьма высокой степенью неопределенности. Это затрудняет работу с принципом силового баланса и воз­можность его проверки.

Вдобавок само определение баланса сил имеет несколь­ко потенциальных значений. Хаас в своем обзоре литерату­ры перечислил восемь различных определений, связанных с этим понятием: а) баланс силы как описание существую­щего распределения силы между игроками; Ь) баланс силы как силовое равновесие или условие равенства сил; с) баланс силы как гегемония; d) баланс силы как стабильность и мир; е) баланс силы как нестабильность и война; f) баланс силы как основной аспект и эквивалент политики вообще; g) ба­ланс силы как универсальный исторический закон; h) баланс силы как система и руководство для людей, принимающих решения [Haas 1953:442-477]. Таким образом, рассматривае­мое понятие отмечено весьма высоким уровнем концептуаль­ной неопределенности. Кроме того, в высшей степени сомни­тельно и то, что исследователи, признающие определенный метод, придерживаются в своей работе только его.

243

Как было отмечено выше, баланс часто рассматривается как взаимосвязь между различными полюсами, которые мо­гут представлять собой отдельные государства или альянсы. По этой причине принцип баланса сил должен обеспечивать нас признаками, позволяющими определить эти полюса. При этом, однако, полярность едва ли помогает прояснить понятие баланса. Неопределенным в данном случае являет­ся и само понятие полярности, при помощи которого нельзя ни предсказывать характерные черты системы, ни осущест­влять управление внутри нее [Nogee 1975: 1193-1224]. От­части это связано с трудностью вычленения «полярного игрока» из группы других и с недостатком ясности в отно­шении возникновения конкретной конфигурации: биполяр­ной или мультиполярной, а также со сложностью точного определения прочности той или иной системы. Далее, не со­всем понятно и то, является ли заданная система отчетливо биполярной или представляет собой просто переходное яв­ление. Неопределенность столь важного понятия затрудня­ет выявление специфического воздействия государственной структуры на линию поведения отдельных государств. Дан­ная проблема еще более обострилась в ядерный век, с по­явлением понятий смешанного характера, таких, как идея биполярной мультиполярности. Подобные представления совсем не обязательно должны быть проблематичными сами по себе, но в то же время они оказываются проблема­тичными при опоре на двусмысленные критерии.

Неоднозначный характер центрального понятия усложня­ет понимание и интерпретацию как стабильности, так и изме­нения. Как отличить изменение в системе и изменение систе­мы? Как указывалось выше, Моргентау считает биполярный и мультиполярный балансы разными способами уравнове­шивания внутри одной и той же системы, в то время как Кап-лан относит их к совершенно разным типам систем.

Продвигаясь далее, следует задать вопрос о взаимосвязи между балансом и уравновешиванием сил. Возникает ли ба­ланс как результат уравновешивающего поведения или в этот процесс вовлечены другие механизмы? Кроме того, как мы можем быть уверенными в том, что результатом тех или иных действий станет именно баланс? Джон Аркилла отмечает:

«...Возникающая теория о том, что балансы порождаются пря­мыми атаками на посторонних участников внешнеполитиче­ского процесса, весьма существенно отличается от идеи о том, что "растущая сила" агрессора или появляющиеся угрозы ведут к образованию оборонительных альянсов. Вместо традицион­ного представления о государствах как мощно реагирующих на приближение опасности в рассматриваемой теории можно увидеть объяснение выжидательного поведения. Это открытие резко противоречит огромному количеству исто­рических и политических исследований, посвященных изуче­нию баланса сил. Оно предполагает, что в системе междуна­родных отношений может таиться гораздо больше опасностей, чем считалось ранее, поскольку от появления доминирующе­го игрока ее спасает скорее не структурно санкционирован­ное уравновешивание, а лишь нехватка ресурсов у агрессора» [Arquilla 1992: 1].

Это возвращает нас к главному вопросу, связанному с про­цессом возникновения баланса и с его общей стабильностью. По этому поводу в литературе существуют весьма противо­речивые точки зрения. Неореалисты, как уже было отмечено, делают основной упор на структуре системы. Таким образом, предполагается, что условия для баланса существуют до тех пор, пока сохраняется система. Однако это представление также показывает, насколько консервативным и упрощен­ческим является подобный способ мышления, основанный на предположении, согласно которому государство является унитарным игроком, образующим основную единицу в меж­дународной политике. Как указывает Эшли:

«...Для неореалиста не существует правил, норм, взаимных ожиданий или практических принципов, стоящих над игрока­ми или независимых от них, их жизненно важных целей и их возможностей... Эволюция всех правил следует за регуляри­зацией и крушением взаимных ожиданий в соответствии с на­правлением силы и интересом среди государств-как-игроков. Отсюда следует, что для неореалиста мир, в котором действу­ет множество игроков с примерно равной силой, по сути дела, представляет собой хаос. Возможность установления порядка возрастает по мере увеличения иерархической концентрации силы. Для Уолтца, озабоченного тем, чтобы прогнозируемая концентрация не сократилась до одного доминирующего госу-

244

245

дарства, тем самым опрокидывая основополагающий органи­зационный принцип международной политики, оптимальным является наличие при этой концентрации двух государств» [Ashley 1984: 245].

С подобной точки зрения, понятия системы и порядка выступают как простые производные от расчета каждым от­дельным государством личной выгоды.

Теория Уолтца основывается на бесспорном предполо­жении о наличии определенной системы международных отношений [Ashley 1984: 245]. Этот исследователь стремит­ся представить международную политику как автономную сферу, но останавливается на освобождении понятия по­литики от его самостоятельного содержания и затем сводит его к функции микроэкономической мысли. Следовательно, попытка Уолтца защитить биполярную систему конца XX столетия как наиболее стабильную является идеализацией настоящего (или того, что уже является прошлым). Это по­будило Гриффитса охарактеризовать Уолтца не как реали­ста, но как «благодушного идеалиста», хотя сам Уолтц весь­ма резко выступал против идеалистической традиции.

Впрочем, идеалистом можно назвать не одного только Уолтца. «Ностальгирующим идеалистом» тот же Гриффите называет и Моргентау. Моргентау основывает свою теорию на понятии «политического человека», выступающего в роли максимизатора силы, которая в расширительном смысле характерна и для государств. На основании этой предпо­сылки возникновение и существование баланса сил понять довольно трудно. Моргентау, осознавая это, признает, что государства в классическую эпоху баланса сил (а именно в XVIII и XIX вв.) демонстрировали высокий уровень само­ограничения, а также утверждает, что силовой баланс мож­но считать международным институтом или соглашением. Это поднимает вопрос о фундаментальной предпосылке, относящейся к специфической природе «политического че­ловека», отличающей его от «настоящего человека». Имен­но по этой причине Гриффите и характеризует Моргентау как «ностальгирующего идеалиста»: «...Идеалистическим в предположении Моргентау является то, что политический

человек может быть абстрагирован от человека настоящего, чтобы обеспечить реалистичный взгляд на международную нолитику, материализующую часть человеческой природы... в действительности предложенный Моргентау монизм силы и его одномерное понимание международных отношений со­ставляют основу для материализации им политического че­ловека, идеалистического искажения человека настоящего» [Griffiths 1992: 66-67]. Эта метафизическая теория «полити­ческого человека», движимого желанием обладания властью, резко вклинивается между национальным и международным уровнями. Подобная ситуация разительно контрастирует с предложенным Моргентау прескриптивным анализом, под­черкивающим особую значимость умеренности, дипломатии и переходных норм и ценностей в качестве основания для ба­ланса сил. Таким образом, универсалистская теория Морген­тау находится в определенном противоречии с его же полити­ческими рекомендациями, выводимыми не из данной теории, а из исторического опыта золотой эры политики силового ба­ланса (XVIII и XIX вв.). Некоторые современные исследова­тели бросают вызов подобной позиции: «...Примеры приме­нения теории баланса для истории XVIII в. являются скорее исключением, чем нормой» [Sofka2001:148].

Соответственно теоретический статус баланса сил являет­ся весьма спорным. На самом деле можно задаться вопросом о том, а не лучше ли рассматривать понятие силы как метафо­ру и как часть устаревшей или, может быть, даже совершенно изжившей себя механистической концепции мира, включен­ную в научную парадигму и исследовательскую програм­му реализма. То, что часто рекламируется как исторически обоснованная теория, таким образом, сужается до неистори­ческой и механистической перспективы. При этом сторон­ники рассматриваемого принципа, судя по всему, не имеют единого мнения относительно того, как понимать действие во времени. Так, Булл считает баланс сил результатом дей­ствия основных исторических норм и правил, а также общего культурного фона, что позволило лидерам государств прий­ти к соглашению о важности баланса. При этом упомянутый исследователь также настаивает на том, что в период «клас­сического» баланса сил европейские государства обладали

246

247

целым рядом общих культурных элементов и ценностей, ко­торые создали условия для объединения действующих лиц международного процесса для того, чтобы избежать обрете­ния гегемонии каким-либо одним государством. В дополне­ние можно сказать, что до тех пор, пока между участниками существовало согласие по поводу определенных признаков, указывающих на наиболее важные источники силы, было также достаточно легко определить ее масштабы и вырабо­тать согласованные взгляды на соответствующий баланс. Как часть подобного подхода также интересно оценить то, какое влияние оказали на урегулирование взаимоотношений меж­ду игроками с течением времени определенные институты, соглашения, нормы и правила. Александр Вендт выделяет три очень различающихся «культуры анархии», которые про­слеживаются в работах Гоббса, Локка и Канта, и показывает, как происходило развитие от первой из них к последней, яв­ляющейся по сути очень слабым вариантом анархии [ Wendt 1999]. Таким образом, упомянутый исследователь поднимает серьезный вопрос о подлинных основаниях реализма.

Центральное представление реализма об «уровнях ана­лиза», представляющее собой продолжение идеи междуна­родной анархии, основывается на неправильном понимании политических институтов. Фундамент реализма возводит­ся на суверенитете как важнейшей функции организации эгоистических интересов государства, определяемых как сила. Подобное допущение вызывает не только теоретиче­ские и методологические, но и нормативные возражения. При неспособности авторов подтвердить различия между эмпирической и нормативной теориями, которые они сами пытались установить, предлагаемые ими нормативные пред­посылки следует проверить более тщательно. Фридрих Кра-тохвиль выражает это следующим образом:

«Проблема с подходами, определяющими "структуру" преиму­щественно в терминах возможностей, заключается не только в том, что они являются неисторическими и не позволяют нам понять фундаментальные изменения в мировой политике, как показал Рагги. Важнее, что в рамках этих подходов неправильно рассматривается проблема политики в целом. Когда конфликт

248

уже не ограничен нормативно, первой и наиболее важной забо­той становится не политический ultima ratio, а насилие, как по­лагал еще фон Клаузевиц» [Kratochwil 1991: 258-259].

Соответственно внимание к принципу баланса сил помо­гает нам не тратить время на подобные вопросы.

Эмпирическая оценка. Заключение

Моргентау утверждает, что канун Первой мировой войны был последним периодом ведения внешней политики в со­ответствии с классическими правилами, предписываемыми принципом баланса сил. Он подчеркивает определенную дина­мику подобной приверженности, цитируя меморандум немец­кого Генерального штаба канцлеру от 29 июля 1914 г. В тот мо­мент Россия, торжественно обещавшая не допустить захвата Сербии, объявила, что произведет мобилизацию войск, если Австрия нападет на эту страну. Меморандум гласит:

«Каковы будут дальнейшие последствия? Если Австрия нападет на Сербию, она будет вынуждена столкнуться не только с сербской армией, но и с Россией, намного превосходящей ее по силе. Таким образом, Австрия не может вступить в войну с Сербией, не обезо­пасив себя от атаки со стороны России. Это означает, что она будет вынуждена мобилизовать вторую половину своей армии, посколь­ку, будучи полностью готовой к войне, она получит шанс не сда­ваться России. Однако в тот момент, когда Австрия мобилизует всю свою армию, столкновение ее с Россией станет неизбежным. Но для Германии это casus foederis. Если Германия не хочет на­рушить своего слова и позволить своей союзнице быть уничто­женной превосходящей силой России, она тоже должна провести мобилизацию. А это в результате должно привести к мобилиза­ции остальных военных округов России. Но тогда Россия сможет сказать: "На меня нападает Германия". Тогда она гарантирует себе поддержку Франции, которая в соответствии с союзным догово­ром обязана принять участие в войне в случае нападения на союз­ную ей Россию. Таким образом, франко-русский альянс, так часто выдававшийся за сугубо оборонительное соглашение, заключен­ное с единственной целью помешать агрессивным планам Герма­нии, вступит в силу, и начнется взаимная бойня цивилизованных наций Европы» [Morgenthau 1985:229].

249

Эта цитата иллюстрирует то, как динамика мультиполяр-ной системы, характеризуемой наличием конфликтующих альянсов, может привести к неконтролируемой эскалации конфликта. Важное условие здесь заключается в том, что сою­зы могут стать затвердевшими и жесткими — до такой степе­ни, что игроки становятся чрезмерно связанными друг с дру­гом и в итоге утрачивают свободу маневра. В данном случае Германия находилась в слишком близких отношениях с Авст­рией и была почти вынуждена вступить в войну в одно время с ней. Такие крепкие связи становятся особенно проблема­тичными, когда находящиеся в союзе партнеры не стремятся ограничить свои агрессивные планы и когда они не пытаются или не могут контролировать другого союзника из-за страха ослабления альянса. Жесткие союзы могут также повлиять на ситуацию, в которой каждый вопрос становится вопросом соотношения сил между альянсами и при которой война ока­зывается почти неизбежной. Другое условие, поддерживаю­щее такое заключение, — это географическое положение госу­дарства, в данном случае — опасное расположение Германии между Францией и Россией, находящимися в союзе. Это под­черкивает значимость агрессивной обороны. Подобная стра­тегия может быть проиллюстрирована планом фон Шлиффе-на, который основывался на проведении решающих сражений на двух фронтах — сначала против Франции и затем против России. Германия не разработала альтернатив этому плану и поэтому была практически скована этой наступательной стратегией. Несмотря на то что у обеих сторон доктрины были наступательными, германская являлась более агрессивной.

Значимость жестких союзов, географическое расположе­ние центральных государств и преобладание наступатель­ных доктрин можно дополнить еще одной важной системной характеристикой. В ходе событий, в конечном итоге привед­ших к Первой мировой войне, стало очевидно, что Австрия перестала считаться необходимым игроком или независи­мым полюсом мультиполярной структуры. Хотя эта проб­лема не осознавалась ни одной из сторон, это подтолкнуло Австрию к союзу с Германией — в высшей степени непред­сказуемому — и усилило соблазн других государств захва­тить территории, когда-то контролировавшиеся Австрией.

250

Накануне Первой мировой войны произошли важные сис­темные изменения, к которым многие государства не смог­ли приспособиться в достаточной мере и которые породи­ли неуверенность в завтрашнем дне, а также подорвали нор­мативные правила уравновешивания системы.

Принцип баланса сил основывается на понятии системы государств. В случае, если государственная система, а также баланс сил являются глобальными, особый интерес приобре­тает вопрос о масштабе и роли нейтралитета, а также отдель­ных нейтральных государств — вопрос, совершенно очевидно относящийся к Скандинавским государствам. Во время «хо­лодной войны» для нейтралитета оставалось очень небольшое пространство. Это имело большое значение для стран Скан­динавии. В период, последовавший за «холодной войной», си­туация стала намного менее ясной, и на данный момент очень трудно составить четкое мнение по поводу того, какие балан­сы сил действуют в рассматриваемом регионе. Соответствен­но на масштаб нейтралитета не в последнюю очередь влияет уровень напряженности, однако в то же время на него также воздействуют способность и желание государств придержи­ваться международных правил и договоров. К подобным дого­ворам, значение, содержание и влияние которых со временем менялись, можно отнести и принцип баланса сил. Еще одна проблема при этом заключается в готовности и умении госу­дарств действовать в соответствии с международными прави­лами и соглашениями, хотя этот момент совсем не обязатель­но следует напрямую выводить из интенсивности внешней политики, как утверждают реалисты. Дело в том, что принцип баланса сил в классический период основывался на общепри­нятом наборе мнений и ценностей, разделяемых игроками, однако с течением времени и общее понимание, и воздействие рассматриваемых принципов весьма существенно изменились, что более подробно рассматривается в моей совместной работе с Питером Робинсоном [Fossum, Robinson 1996:11-12].

Заключение. Для понимания международной полити­ки необходим более пристальный взгляд на теоретические основы принципа баланса сил, а также на его нормативное обоснование и реальное историческое развитие.

251

Понятие баланса сил в результате своего широкого ис­пользования представителями реализма стало прочно увя­зываться с государством как институтом и государственной системой как организующим принципом. Сегодня право­мерность государства и его границ подвергается сомнению. Норме, описывающей государственный суверенитет и пра­ва, обоснованные на государственном уровне, брошен вы­зов — в частности, со стороны принципа индивидуальной автономии, воплощенного в правах индивида и сложившем­ся международном праве. При этом в данный момент поиск баланса равновесия идет именно между этими принципами верховенства государственной власти и автономии индиви­да — образуются различные варианты нормативной теории, предлагающие разные рекомендации и институциональные решения. Подобный тип баланса намного важнее и обладает намного более высоким потенциалом развития по сравне­нию с представлениями о балансе сил.

Альтернативы реализму следует искать среди различных теорий, основанных на разных способах действия и соответ­ственно предлагающих разные взгляды на политические ин­ституты, а также содержащих определенные нормативные стандарты и представления о мотивации поведения. Эти во­просы напрямую ставятся представителями двух современ­ных направлений в политологии — неоинституционализма [March, Olsen 1989,1995] и совещательных теорий демокра­тии [Habermas 1996]*.